Срящ полуденный

      Вроде головная боль после этого попустила. Жан, держась за раковину, вытащил тряпку, намочил под краном, повозил по полу… Нет, ведет.       Аннушка молча наблюдала за ним от двери. — Я уберу потом, — сказал Жан, сунул голову под струю воды, попил. Снова начало накатывать. — Потом… — Сожрал чего-то? — спросила Аня. — Нет… — Жан зашел к себе, упал в кровать, но почти сразу встал: комнату заливало солнце, блядские коммунальщики недавно спилили так хорошо прикрывавшую его окна липу… А я на работе был! Не остановил!       Жан застонал, дерево вдруг стало мучительно жалко, он помнил, как оно росло, и побрел в гостиную, упал на диван там…       Дед в это время на кухне, косясь на него, болтал почти нетронутую кровь в своем стакане, задумчиво пробовал кончиком языка. — Всё, дед, я пошла! — крикнула из коридора Аннушка. Жан застонал, отворачиваясь к спинке. — К-куда собралась, стрыга проворная?! — ухватил ее за косу вихрем метнувшийся с кухни к двери дед. — Прибраться не хочешь, коза? — Жан сказал, сам, — Аннушка попыталась вывернуться. — А кто у нас тут баба в доме, а?! Совсем с глузду съехала, старая! А ну взяла тряпку! — оскалился на нее Кривич. — Пока еще Жанчик очнется, а дедушке что же, все это время мучиться?! — Мог бы и сам, — буркнула Аня, — у меня работа! Переодеваться придется! — Не развалишься, — дед пошаркал обратно. — Я съеду, — пригрозила Аннушка. — Угу, угу… Съехала такая… К кому, к ебарю твоему?! Так он женат! И не стыдно тебе мужика из семьи-то уводить, кровопийца? Ох, смотри, Лихо привяжется! Аннушка вздрогнула. — Сниму квартиру сама, — обиженно заявила Аннушка, ползая с тряпкой по ванной. — сейчас все снимают! И было-то один раз… Никого я никуда не увожу… Нажрутся дряни всякой, обдолбаются, экспериментаторы хреновы, а мне потом убирай! Нечисть привязалась! Ага…       Наконец, Аннушка кое-как справилась с дедовым заданием, и ушла, хлопнув дверью. Кривич закрылся у себя в комнате, прихватив стакан недопитой крови, и что-то там шуршал.       Жан страдал в одиночестве. Его еще несколько раз вырвало, но он успел таки добраться до раковины вовремя, а потом наконец-то заснул, и проснулся уже в сумерках. Прислушался. Кажется, квартира была пуста…       Жан пошел на кухню, умылся, прополоскал рот. Попил воды из-под крана, достал из холодильника пакетик крови, выпил прямо так, холодной, не подогревая. Вроде полегчало. Вспомнил, что надо прибраться в ванной комнате. О. Кто-то помог. Наверное, Аня… Все-таки. Спасибо. Жан снял одежду — спал в уличном, надо же, сунул в стиралку, принял душ. Переодевшись, вернулся в гостиную, зевая, сел к столу. Машинально пальцем собрал со скатерти приставшие шерстинки… Или все-таки волосинки? Покатал в пальцах. Нет, что-то тут нечисто…       Постучал к деду. Прислушался. Точно, нет никого. Деда он всегда чуял рядом, научился за столько-то лет. Куда его понесло на ночь глядя? Разбираться? Значит, всё-таки не псы, а нечистые? Или?..       Жан, сомневаясь повертел в руках мобильник. Выдохнул и набрал телефон Генриха, своего московского друга. Всяко он, дъяк Бденного приказа, в таких вещах лучше понимает. — Генрих, есть к тебе разговор… не телефонный. Тут со мной странная история приключилась. Если сяду на поезд и приеду нынче ночью, очень тебя обременю? — Приезжай, я тут как раз один! Аглаюшка в Псков усвистала, к Ольгиному дню готовиться. — Ох, а у меня по ее части вопрос-то… Но да всяко ты больше моего знаешь.       Ну что ж, теперь главное, чтобы дед не пришел и не остановил. Жан глянул расписание, и стал быстро собираться, и когда был уже почти готов, почувствовал приближение Кривича. Ну, может, и показалось — но Жан решил состорожничать, выскользнул через черный ход, вылез на крышу… Уже когда шел, обернулся: и впрямь, в гостиной горел свет.       Ну ничего. Деду Жан написал записку, что проведет ночь у знакомой, и там же, на столе, бросил свой мобильник. Так, на всякий случай…       Хранители объявились, когда он подъезжал к Вязьме. — Мы же договаривались, Жан Иванович, оповещать о путешествиях своих заранее. Родной голос Ириночки-свет-Витальевны. С этой жабой у Жана отношения были даже хуже, чем с ее предками. Хотя нет. Дед Семен, пожалуй, был самым мерзким из всех Бредихиных… Хотя это сравнение жабы с гадюкой, прямо скажем. — Это было спонтанное решение, Ирина Витальевна, к тому же, я завтра уже вернусь. Ну а потом… я дополнения к Договору не подписывал, если вы помните. — Но Святослав Вернидубович… — Отвечает за себя, Ирина Витальевна. И, возможно, за Анну Петровну. Я, в некотором роде, совершеннолетний. И никакой обязанности оповещать о своих перемещениях на меня государство не накладывало. Это исключительно ваши личные со Святославом Кривичем дела и договоры. Я лишь обязан встать на учет по месту пребывания в органах надзора, и то, если нахожусь там больше трех дней! Задержусь — непременно встану. — Если вы хотите жить в Смоленске… — Кто вам сказал такую глупость, что я так уж хочу жить, а тем более, в Смоленске?! — Жан в ярости отбил звонок. Откуда они знают этот его номер! Он в сердцах вытащил из телефона сим-карту и выкинул его в урну на ближайшей стоянке. Номер Генриха у него был записан, а остальное…       Ох, что-то со мной не так. Жан прижался лбом к стеклу. С какой стати я стал открыто дерзить Бредихиной? С этой мразью надо обращаться трепетно, как с хрустальной вазой с дерьмом… Пронырливая, ушлая баба, злобная и памятливая… С ней надо поаккуратнее.       на вокзале Жан купил новый телефон и симку, позвонил Генриху, и сел в такси.       Друга он застал за малярными работами. — Прости, что не встретил, увлекся! — Генрих снял старорежимную треуголку из газеты, аккуратно обтер валик, плотно закупорил банку. — Вот, наконец-то выкупили весь второй этаж! Теперь надеюсь потихоньку расселить и первый, — сияя от гордости сообщил Генрих, — и весь флигель снова будет нашим. Согласись, это неплохо? — Это потрясающе, Генрих. Что у вас тут будет? — Кухня. — Такая громадная? — Ну ты же знаешь мою постыдную страсть… Будешь колбасу? — Нет. Меня сегодня… — Жан сел на верстак. — Куда ты, минхерц, костюм запорешь! Пойдем в кабинет. Они устроились у Генриха на диване. — Не против, если я закурю? Предложить тебе трубку, сигару? — Нет, спасибо, но ты кури… Со мной сегодня странная история приключилась… Жан сходу принялся рассказывать Генриху про сегодняшнюю — уже вчерашнюю, небо тронул рассвет — стычку. — …и как-то я… обеспокоен, да и чувствую себя… не так, — сообщил Жан. — М-м… Да, это, конечно, по части ольговых сестёр происшествие… На ум так ничего сходу не приходит. Давай соснем пару часиков? В голове получше всё уложится, да ты, минхерц, и впрямь какой-то… чуток нервозный. — Да, есть такое, — согласился Жан, — Хранительнице зачем-то надерзил… — Он зевнул. — Выпей еще крови, и спать. Не догадался прихватить пакетик из-под той, что вы с дедом выпили?       Жан замер. — А ведь не догадался… — медленно сказал он. — Пока я с этими дрался, сумка стояла без присмотра. Кто угодно мог подменить… Но с дедом все в порядке! — А собачью шерсть он за волосы ведь тоже принял? — задрал бровь Генрих. — Тогда… почему у меня были симптомы интоксикации, а у него — нет?! — Он старше. Мог выпить меньше. Сделал глоток — и остановился, допустим. — А почему меня не предупредил?!… — А разве он не мог подумать, что это ты пытаешься ему как-то, гм… навредить? — Но… так… почему… Не знаю, Генрих! — Иди, отдохни. У нас отличная гостевая спальня, там тихо, прохладно, шторы можно задернуть, ни лучика не пробьется. Иди.       В квартире Генриха работал кондиционер — какой-то очень хороший и тихий кондиционер, кажется, еще и очищавший воздух, и Жан с удовольствием вдохнул полной грудью, лег на прохладное белье — и мигом заснул.