Тишкина жизнь

      Квашня в кадке, развешенные на стене мотки веревки, сковородки и лукошки, коромысло, расписанный петухами да невиданными цветами шкап с чугунками и горшками, полка с кухонным скарбом — склянками, коробка́ми, ситом, скалкой и другим добром, — прихватки и ухваты, веники сушеных трав, крынка с размоченными прошлогодними яблоками, лапти, обмотанные на счастье красной ниткой, подвешенный на крюке пузырь творога в марле, вязанки золотого, как церковные купола, репчатого лука с пробивающимся зеленым пером, вёдра, ящики и мешки, сапоги исполинских размеров, бадья с водой, молодые кабачки, белые и круглые, как молочные поросята — всё было в широких и темных сенях, кроме мальчишки.       — Ну, погоди, шалопай! — крикнула Марья и топнула от злости ногой. — Я тебя найду! Я тебе задам! Ужо я тебе уши оторву!       Слова она подкрепила жестом, воздев к потолку кулак и тряся им мелко и часто, будто бубном.       — А сама не найду, так отцу твоему скажу, ужо он с тебя, с босяка, шкуру спустит!       Прохлада избы отозвалась на угрозу тишиной до того мирной и спокойной, что даже обиженной — как можно такое честное место подозревать, что кто-то в нем прячется?       Марья хмыкнула, и настрой её переменился — не силой решила она взять своё, а хитростью:       — Тишка? — позвала она ласково, — а ежели сам выйдешь, так я всё прошшу! Ужо не буду тебя ругать! Выйдешь, а? Помиримся!       Актриса из Марьи получилась бы неплохая, но больше комического жанра: тому способствовало и курносое подвижное лицо с хитрыми глазами, и могучая фигура, рядом с которой слово «дородная» жалось неловко, как бедный родственник на богатой свадьбе, и зычный голос, но притворство её звучало сейчас фальшиво — не то что Тишку, а и кота не удалось бы ей обмануть.       — Ага! Вот и батюшка твой идёт! — не сдавалась она, выглядывая из темных сеней на улицу и напоказ прижимая ко лбу руку. — Здра-аствуйте, Афанасий Силыч! Вы ужо накажите Тихона, Афанасий Силыч, ведь что шельмец сотворил! Репьем из рогатки стреляет! Накажите его прутом, а то сладу нет.       Спектакль вышел хороший, и в сенях в ответ будто бы что-то шелохнулось. Впрочем, где шелохнулось и что — оставалось непонятно.       — А ещё, Афанасий Силыч, ведь он, паршивец, все ложки в колодец кинул! — старалась Марья. — И думку вашу ножом вспорол и перья все по двору развеял! А ещё…       Такого поклёпа сени уже не стерпели — у сундука с негодованием отлетела крышка, и оттуда выскочил мальчишка растрепанный и хулиганистый до невозможности. Он кинулся из сеней с криком:       — Неправда! Тятя, неправда! Не трогал я подушку и ложки не трогал! Я только репьем стрельнул…       Марья, которая этого и ждала, поймала сорванца поперек живота и уже замахнулась было, чтобы треснуть по заднице, но тот из ее рук выскользнул юрко, как мокрый карась, и заметался, не зная, куда деваться: в дверь было не пробиться, по углам не спрятаться, а в дом бежать — там легко поймают. И он, порыскав в сенях перепуганно и потешно, одним махом прыгнул на раскрытое по жаркой погоде окно и нырнул в него, напоследок показав язык.       — Поймаю тебя! Гляди, поймаю! — крикнула вдогонку Марья, но огромные лопухи под окном сомкнули свои листья, и только по дрожащим зарослям можно было догадаться, где вьется ужом мальчишка, забираясь подальше от дома.       — Вот бесёнок! — хмыкнула Марья и поправила выбившуюся из-под платка косу.       Знойный день растекался по двору горячей юшкой, и слышно было, кажется, даже само солнце — как печет оно землю, а та шкварчит от жа́ра и томится.       Тишка удрал из дома к реке и теперь, сидя на траве под тенью большого клёна, чинил свою рогатку: тугая резинка отлично подходила для камешков, но с лёгкими снарядами, вроде колючек репья, справлялось плохо — те летели не прицельно, а куда попало (например, в Марью). Требовалось улучшение — широкую резинку надо было заменить на что-то потоньше. Тишка хотел было взять резинку от своих штанов, но вовремя вспомнил, что штаны самому нужны. Тогда он решил просто ослабить ту, которая была на рогатке.       Покончив с делом, он наморщил конопатый нос и задумался о том, что Марью тятя может и послушать. Про ложки и подушку — это, конечно, брехня, про такое Марья врать не станет, — а вот про репей скажет. Вроде бы и мелочь — подумаешь, репей, — а Тишка нутром чуял, что давненько тятя его не лупил, а такое происходит все-таки с определенной регулярностью, стало быть, время подходит, а тут и повод удобный…       Вздохнув, он сунул рогатку в карман широких штанов и пошел берегом. Мысли о предстоящей трёпке набегали в голову, как мелкая речная волна — назойливо.       Ежели подумать, — размышлял Тишка, — за репей можно и вовсе не драть. За что же драть тогда? Тятя непременно выдерет, а выдерет он, потому что Марья пожалуется, а на что еще она может пожаловаться?       На то, что кинул в молоко лягушку, чтобы проверить, свернется оно или нет? Оно, конечно, не по злому умыслу, а ради эксперимента, да разве взрослым объяснишь! На то, что натаскал на босых ногах грязи на чистую постель? Так то по забывчивости, а не от вредного характера. На то, что Марье грубил? На то, что к обеду, заигравшись да загулявшись, не всегда являлся? На то, что дичает, как Марья говорит? На то, что сажи из печи натаскал, да всё кругом перемазал?       Даже при беглом подсчете выходило порядочно, за такое и ремня отхватить можно было — о том и думать не хотелось.       Ремень-то еще ладно, ремень — предмет знакомый, а ну как тятя решит, что пора Тишку розгой учить? А ну как высечет, как Егорку тогда, когда тот с друзьями зимой чуть под лёд на реке не провалился? Егорка хоть и взрослый, Тишку в два раза больше, в шестом классе уже, а вопил под тятиными розгами, как резаный, да целый час ревел, будто девчонка.       Хоть Тишка и решил, что сам точно реветь не будет, но пробовать такого совсем не хотелось.       Надо самому признаться! — решил он. Если первым к тяте прийти и во всем повиниться, так он, наверное, не сильно отлупит.       Мысль эту требовалось обдумать, и Тишка устроился на камне возле старого дуба. Дерево услужливо потянуло ему надломанную ветку с сухими листьями, и мальчишка тут же скрутил себе цигарку и чиркнул спичкой. Курил он не взатяг, а просто попыхивая солоноватым дымком — так лучше думалось.       По всему выходило, что сознаться выгоднее всего было в «репье» — всё одно Марья нажалуется.       Дорога домой вышла ужасно длинной — ноги сами не несли — Тишка дал кругаля вокруг деревни, прошел добрую версту по полям и к родному двору доплелся, когда солнце уже стало садиться.       — Да где же ты болтаешься-то, поросёнок! — тут же сцапала его Марья и повела в баню. — А ну быстро мыться, я тебя такого и на порог не пушшу!       Пришлось терпеть, пока она терла его мочалом да поливала из ковшика теплой водой, да расчесывала спутавшиеся кудряшки, а потом, намытый, но недовольный Тишка, волоча по полу длинные штанины, поплелся в горницу к отцу — сдаваться.       — Дичаешь? — спросил тот строго, выслушав сбивчивый рассказ про репей, а Егорка, свесившись с печи, любопытно тянул свой нос.       — Дичаю, — горько вздохнул Тишка.       Рогатку он вложил тяте в протянутую ладонь, и тот вертел её с интересом и одобрительно хмыкая.       — Неплохо, неплохо, а? Две резинки, а?       И Егорка отметил, что неплохо.       — В скотину и зверей не стреляй, а в людей и подавно, — вернул тятя оружие. — За книжки тебя посадить, что ли…       Это было страшнее всего — лучше сто розог, чем сидеть летом дома за чтением. Тишка в ужасе замахал руками, словно птица в силках крыльями:       — Не надо, тятенька, миленький! Не надо за книжки! Не буду я больше стрелять…       Но тот лишь рассмеялся:       — А что же с тобой делать, шалопай, чтобы ты не дичал?       Взгляд его весёлый подтрунивал над мальчишкой, но тому было невдомёк — Тишка, поколебавшись минуту, вздохнул и покорно спустил вниз штаны.       — Вот как, — усмехнулся тятя и потянул сына к себе, укладывая на колени, — тоже метод рабочий!       Три раза широкая тятина ладонь шлепнула по круглой белой попе, а потом ещё три раза — для ровного счета, — а то выходило, что с одной стороны было розовей, чем с другой.       Штаны Тишкины вернулись на место, и тятя ткнулся колючими усами ему в лоб:       — Не дичай!       — Не буду, — буркнул Тишка.       Марья уже звала его на веранду пить молоко и готовиться спать, темный лес вдали шумел и пугал, и манил, а лето только брало разбег перед длинным прыжком в зной и жирную зелень, в приключения и походы, в игры и купания, радость интересных находок и короткое горе разбитых коленок, в пору засухи и дождей, и сбора урожая, и поиска сверчков — и всё-всё нужно будет обязательно успеть…       И как же тут не дичать? — с тоской подумал Тишка и пошел мириться с Марьей.