Егорка
5 июня 2023 г., 19:14
Над лесом светит круглый месяц — щербатый и жёлтый, как топленое молоко, — от него и светло. Ухает далеко кукушка, тянет с полей туманом и дымом костров, скрипят в дому половицы.
Тятя не спит, ходит по избе из угла в угол, бормочет угрозы и мольбы, то крестится укладкой, то шлёпает по столу ладонью звонко.
Егорки нет. Пропал.
Ужинать не пришел. После ужина не пришел. Спать пора — а его нет. Марья обежала всю деревню два раза — никто его не видел. Тятя обежал трижды — не нашел.
Все не спят, и Тишка не спит.
— Ну, шельма, ужо я ему! — ругается тятя, но тут же тревожно кидается к окну — вдруг там Егорка.
Не спит за печкой сверчок, не спят на пруду лягушки, скоблится в подполе мышь — тоже не спит. Тишка сидит на полу, обняв коленки, и смотрит, как взрослые маются.
— Где его, бандита, носит? Где он шастает? — рычит тятя на Марью.
— Да уж где! Знамо дело — болтается. Лето на дворе, разве вы, Афанасий Силыч, мальчишку удержите? Что воду ситом черпать! Нагуляется да вернётся, — успокаивает она тятю, а сама крутит хвост своей косы так, словно кнут плетет — волнуется.
— Будто я на цепи его держу, — ворчит тятя, — но ведь и совесть знать надо! Не ночью же ему гулять, чай не лисица, да и мал ещё… Не случилось ли чего, Господи…
Марья машет на мысли эти руками:
— Уж полно вам, что с ним будет! Выпейте-ка обрату — и подносит тяте кружку кислого молока. — Как допьете, так и он воротится.
И точно — стоило тяте усы намочить, как стукнула дверь и сунулся в горницу Егоркин нос — проверить обстановку, — а за ним и сам Егорка целиком, живой и невредимый, только запыхавшийся.
— А чего вы не спите? — шепчет он удивлённо и тут же вскрикивает: — аай!
Это тятя схватил его за ухо, тянет к окну и перед окном вертит и крутит — рассматривает.
— Бо-ольно! — скачет Егорка.
— Заблудился? — отпускает тятя красное ухо.
Тот трясет головой:
— Мы жгли костры и жарили на ветках хлеб! А потом через огонь прыгали! — рассказывает он с восторгом, — а потом нас в Качаны́ на телеге повезли, и там Ромка Полухин наспор смолу жевал, а потом мы на кобыле катались, а потом пошли через рощу и нашли змею, а потом…
Тятю Егоркин рассказ отчего-то не веселит, хотя Тишка его слушает, затаив дыхание — и про костры, и про телегу, и про змею — как там, интересно, со змеёй дальше было?
— А что стемнело давно, так это ты не глядишь? — сердится тятя. — Что домой давно пора, это тебе не пора? Что тебя полночи ждём, прохвоста, глаз не смыкаем, ты не подумал?
— Не подумал, — повесил нос Егорка и потер красное ухо — что тут еще скажешь.
— Спать иди! — рычит тятя, — по кроватям ложитесь все, вон — уже светает.
И Тишка с Егоркой шустро забираются под одеяло, но долго ещё обоим не успокоиться — хочется одному рассказать, а другому послушать и про смолу, и про хлеб на костре, и про то, как весело играть в тумане, и как щекочет ноги мокрая трава, и как смешно в ней скачут зайцы, и как здорово бежать со всеми в темноте, когда светит в спину жёлтый месяц.
И тятя не спит — ходит туда-сюда, то цигарку скурит, то с Марьей поспорит:
— Да не стану я сегодня, не стану! Пусть спит. И ты иди, а то совсем полуношники.
Наконец всё смолкает — и лес, и дом, и поля, и сбивчивые, полные восторга, Егоркины рассказы.
Снится Тишке теплая кобылья спина и черные Ромкины зубы, и как брат скачет в высокой траве, как прыгает через костер, как ловит зайцев, как высоко он вскидывает тёмные лапы и рыжий хвост — и прям лисица!
***
Егорка с утра помалкивает — совсем из него вчерашняя радость за ночь выветрилась. Молока не пьет, каши не ест — вздыхает. И тятя вздыхает. Встаёт, оставив недоеденную кашу, отодвигает от стены лавку да кладет на нее сенник. — Прутом или крапивой? — спрашивает он у Егорки, и тот щурится, вертит носом, как настоящая лисица. — Ох, — вздыхает Марья и уносит чайник — она всегда уходит, ей жалко глядеть. Тишке тоже Егорку жалко, а ещё жуть как любопытно — вдруг есть у Егорки лисий хвост? Раньше не было, но мог ведь и вырасти! — Прутом, — выбирает Егорка и нехотя ложится, едва приспустив штаны на заду, так что и не рассмотреть ничего. Тятя рвет с берёзки ветку — ту, что весной в окно скреблась, словно сама просилась — и спускает пониже Егоркины портки. Нет, хвоста нету. Только голая попа и ноги. В этот раз Егорка не кричит и слез его не видать. Может, тятя не сильно-то и сечет — остыл за ночь, а может, от розги только первый раз больно, а потом и не больно вовсе? Тишка умеет считать, но не любит, да и не надо — порка кончается быстро, только-только полосы покраснели да Егорка стал поскуливать. Снова все за столом. Все сидят, и Егорка сидит — только немножко криво. Кашу он теперь ест шустро и доедает раньше всех. Киселя просит добавки и сахару, а хлеб прячет по карманам. — Опять обедать не придёшь, баламут? — спрашивает тятя, и брат, насупившись, выкладывает из карманов еду. — Можно? — глядит он испуганно. — Да иди уже, что я удержу, что ли! И тут же Егорка вскакивает бежать из дома на улицу, но тятя ловит его за руку и тянет к себе: — Чтобы дома до темна был, слышишь? Ты мне эту моду брось, а то крепче всыплю. И сердиться на меня не смей! Марья достает из рукава огромное рябое яйцо и суёт Егорке: — О двух желтках! — говорит она с выражением, будто хватается, и тот прячет его в карман, к остальным припасам. С крыльца во двор, по двору до калитки он бежит в три прыжка, словно земли не касаясь, а там совсем исчезает — и без хвоста он быстрый и юркий.
