Тишкина жизнь

      — Тонковаты, — недоволен тятя.       Розги в ведре и правда больше похожи на облетевший банный веник, веточки хиленькие, точно травинки.       — Других не было! — сердито отвечает Марья на упрек.       — Так уж и не было, — ворчит тятя. Прутья он вынимает по одному, стряхивает с них воду и собирает в пучки по три штуки. — Милосердствуешь. Жалеешь ребят, а зря. Если жалость во вред?       — А если не во вред? — спорит Марья. — Если вот это во вред?       Взгляд у нее упрямый, и делает она всё нехотя, со злостью. Сенник на лавке простыней укрывает, словно врагу стелит. Полотенца вышитые жгутом крутит, будто курью шею сворачивает. Рот у нее крепко сжат и на тятю она не глядит, так и норовит то локтем его нарочно задеть, то боком толкнуть.       — Думаешь, мне это по душе? — злится тот. Розги он навязал по три прута бичевою, разложил в ряд на столе. Семь штук вышло. Четыре вправо подвинул, три — потоньше — слева оставил.       — Значит, по душе, коли делаете, — отворачивается Марья.       — Делаю, потому что в Заповедях так сказано! Делаю, потому что люди добрые так живут! Делаю! — брови тятины съехались вместе, и над ними как будто знак указательный нарисовался — черта с точкой, — Делаю, потому как добра для них хочу! Для того я всё в той жизни оставил, для того сюда, в Божье место, перебрался, чтобы дети гибли? Не позволю я больше беде случиться! Не позволю!       До того сердито кричит, что и Марья помалкивает, а Тишка с Егоркой и вовсе сидят присмиревшие. Тишка от болотных объятий еще не отошел, всё ему кажется чудно́е и невсамделишное, Егорка оттого, что видит тятин настрой серьезный.       А тот уже все приготовления закончил: лавка готова, полотенца готовы — по рукам да ногам вязать, — розги готовы, и тятя готов, зовёт Егорку:       — Снимай штаны, сынок, да ложись.       — Я-то чего, тять? — хнычет тот, но идёт покорно. Раздевается, поглядывая стыдливо на Марью, и, оставшись в одной рубахе, ложится на лавку. — Я-то чего? Я, что ли, в болото полез? Я, что ли, виноват?       — Я тебя не за вину посеку, ни в чем ты передо мной не виноват, а для порядка. Чтобы помнили, что недаром я вам далеко ходить запрещаю, недаром наставления даю! — полотенцем тятя привязал Егорку под мышками и за руки к лавке, рубаху задрал тому на голову, спину до самых лопаток заголив, ноги у щиколоток другим полотенцем прихватил, а сам в руки вязанок прутьев берет. — В вашем возрасте человека всегда выдрать полезно, так говорят.       «Щщох» — свистит, и сразу на Егоркином заду след от трёх прутов загорается.       «Щщух» — крест на крест ещё три полосы. Не успели вчерашние следы сойти, ошибся Егорка, а уже новым рядом пошло. «Щщох» — не зря тятя привязал: с первого же удара заерзал Егорка. Со второго не содержался — в голос закричал.       Тятя губу кусает, хмурится, будто самому себе больно делает. Розга в руке у него дрожит, рукавом он лицо трет, вздыхает, а сечет.       «Щщух» — по телу прутья бьют. А тела-то того — спина тощая, задница маленькая да ноги мальчишечьи длинные. Худой Егорка. Шустрый, ловкий, мясом крепкий, да вширь не богатый — узкая кость. На лавке лежит, словно куренок на ощип, глядеть жалко.       «Щщух». Крики Егоркины в полотенце глохнут, да и так слышно — больно ему. Не стерпеть тятино воспитание. Полосы на заду красные вздуваются, вертится Егорка, ногами сучит, того и глади вместе с лавкой перевернется.       — Помоги, Марья, — зовёт тятя. — Подержи!       — Не буду!       — Дура! — бранится тятя. — Мне, что ли, хорошо?       А сам бьёт: «Щщох» — и под красными полосами уже едва зад Егоркин видать. «Щщух» — обтрепались прутья. Тятя за новыми тянется, да тут же сам от боли вскрикивает — это Тишка на руке его повис, зубами вцепился как пёс.       — Что ты, чертенок! — кричит тятя, силится того отцепить, а Тишка только сильней грызет, будто ополоумел.       Марья бежит Тишку за плечи тянуть — насилу мальца оторвала. А тот ревет, из рук вырывается:       — Не дам, — кричит, — Егорку бить! Мучитель! Не дам! — рычит, в рубахе длинной путается и к тяте рвется, будто дикий звереныш.       Марья его к себе прижимает, тянет из горницы прочь, а тот блажит. От такого даже Егорка присмирел — лежит, ногами не дергает, с лавки встать не пытается. А тятя над ним с пучком розог стоит бледнее снега, рукой глаза прикрывает:       — Не могу, — шепчет, — не могу я так, и всё…       Розги на пол бросил, из дому выскочил босиком, как ошпаренный, ведром в сенях грохнув.       Марья с Тишкой сразу кинулись, Егорку в четыре руки отвязали, слезы ему утерли, приласкали, утешили. Марья ребят на печку гонит:       — Полезайте, — говорит, и Егорку с Тишкой целует, — не дам я вас в обиду больше, не бойтесь. Ни тебя не дам, ни тебя.       Егорка в углу калачом свернулся, носом хлюпает, рубаху на заду пониже натягивает. Марья рядом сидит, по голове его гладит, шепчет ласково:       — Пройдет, пройдет. У кошки боли́, у собаки боли́, у Егорки моего заживи. Скоро пройдет.       Лезет сама на печь, Егорку за плечи обнимает:       — А сказывала я вам сказку про золотого петуха? А про коня с жемчужной гривой сказывала? А про кота, что на ярмарке штаны купил да ходил в город к купеческой дочке свататься?       Тишка к плечу её мягкому прижался, за локоть держит, сопит испуганно.       — Жил да был в одном селе кот, — начинает Марья. — Изба у него было крепкая, двор справный, одна беда — не было у него жены. Пошел он как-то раз на базар, товар поглядеть, цену узнать…       Егорка в другой раз только хмыкнул бы на детскую сказку, а теперь нос утер, голову Марье на колени положил, слушает.       Тяти нет — не видать его и не слыхать. Марья то про кота рассказывает, то петь начинает. Где помнит — правду говорит, где забыла — привирает. Сладко от её голоса, тепло от неё. И не страшно больше. Так втроём и заснули.       

***

      Солнышко утреннее деревню греет, остатки дремы прогоняет, раскидало по траве яркие пятна, будто разбрызгалось. Куры по двору гуляют, роют землю деловито, ворчат. То одна крыльями захлопает, то другая, то третья — точно половики выколачивают.       Марья белье стиранное во дворе развешивает. Тишка рядом вертится, не бегает, не озорничает. Егорка в сад подальше забрался и змея воздушного мастерит. Все заняты.       Тятя на крыльце корзинку починяет, то на младшего сына поглядит, то на старшего. Дело у него любопытное — лозой дырявое место оплести да хитрым манером закрепить, а только никто к нему не идёт, никто рядом сидеть не хочет, будто он прокаженный.       — Тишка? — зовёт тятя. — Иди чего покажу? — а сам в кулаке цветного жука прячет.       Тишка из-за угла выглядывает насупленно, хмурит белесые брови.       — Смотри какой! — раскрывает тятя ладонь, тянет к сыну, а тот кричит:       — Пусти ты его! Не мучай!       — Да разве я стал бы, что ты? — возмущается тятя. И тут же жук, будто слова его понял, выпускает из-под железного панциря прозрачные крылья и с жужжанием улетает прочь.       Тятя глядит, а Тишки уж нет. Убежал Тишка.       — Тихон? — зовет он. — Ну, беда…       Сидит тятя, след от детских зубов на запястье разглядывает, вздыхает. А Тишка за углом избы стоит, паклю в брёвнах ковыряет. Странно у Тишки на душе: выглянет одним глазком на тятю посмотреть и тут же назад прячется.       — Тишка? — заметил тятя, — ты здесь, что ли? Поди сюда, сынок.       Марья наволочкой хлопает так резко, будто порвать хочет, и Тишка на нее глядит — сто́ит ли к тяте идти? Та кивает, но глаз с обоих не сводит, и Тишка боязливо садится на ступеньку рядом с Тятей.       Минуту так сидят, друг на дружку косятся, а потом тятя работу свою бросает да как схватит мальчишку за бока — резво, чтоб не сбежал.       — Будет тебе сердиться — обнимает он, — тебе-то, шалопаю, и не досталось, а? Испугался больше?       — Испугался, — ворчит Тишка.       — Ну, оно понятно, — вздыхает тятя.       — За Егорку испугался!       — Вот как, — хмурится тятя. — Про Егорку не твоя печаль. Я с ним помирюсь, вот увидишь. Мне теперь надо понять, что с тобой, с непоседой, делать, как быть, коли ты меня не слушаешь?       Молчит Тишка. Брови белесые нахмурил, смотрит сурово, будто тятю передразнивает.       Куры бродят по двору, пчелы по цветам снуют. Вроде, обычный день, вроде, солнце светит и землю божью греет, а так и растет в душе тревога, словно пузырь надувается. Муторно, как перед грозой.       Сидят на крыльце двое, глядят друг на друга, будто переглядеть хотят. Хмурятся. Любят друг дружку так, что звёзд на небе не надо, а что друг другу говорить — не знают.       — Ох, сынок, — решается наконец тятя и Тишку за плечи обнимает, — кабы знать сразу, как на свете жить. Кабы знать, кому верить, как детей растить, где отпустить, а где насмерть стоять. Кабы была в мире такая книжка, в которой написано, как быть хорошим отцом, только уж такая, чтоб точно — я бы дорого отдал за нее! Только не бывает такого, чтоб все задачки в учебнике были наперед решены. Все шишки в жизни своим лбом набивать приходится, чужой не подставишь. Понимаешь меня?       Тишка глядит в ответ серьезно и кивает головой. Ни слова он из тятиных речей не разобрал, а всё равно понял, что тот сказать хотел. Так бывает.       — Что же ты понял, миленький? — вздыхает тятя.       — Понял, что ты, прощения просишь. Только Егорку драть я тебе больше не дам!