Тишкина жизнь

      Никогда ещё Тишка так далеко от деревни не забегал. Лес был незнакомый, и совсем не хотелось идти дальше — будто всё здесь чужое и неприятное. Странно, если подумать: деревья те же, мох на камнях тот же, птицы в лесу поют так же, как дома, а словно что-то не пускает. Тишка повернул было назад, но неловко стало перед Кикиморой — собрался ведь в гости, пирог взял, что же теперь — возвращаться?       А деревья-то хоть и те же, но растут выше — и кроны гуще, и неба за ними почти не видать. Только солнце блестит сквозь изумрудную листву, разбрызгивая вокруг яркие пятна, словно в чужом дому идешь, и над головой зеленый потолок — высоко-высоко деревья ветвями сплелись.       Пахнет тут иначе: сырым лесом, осенним, грибным. Влажным мхом, прелым листом, трухлявым деревом. Болотом.       Сквозь следы в низкой траве вода проступает. Близко Кикимора, тут должно быть её царство.       — Эй! — кричит Тишка робко.       — Эй! Эй! — отвечает лес.       — Кикимора? — зовёт Тишка.       — Кикимора? Кикимора? — удивляется лес.       С каждым шагом страшней, так и пробирает холодом и сыростью. А ну как и правда Кикимора злая? А ну как и правда Тишку сожрёт?       Но расступается лес перед смелостью, склоняются ветви до земли, словно в поклоне, и открывается заветное место — топкое, поросшее вокруг рогозом да осокой, притененное по краям высокими соснами да густыми дубами.       Блестит в нем черная вода, гладкая, как зеркало, всё оно украшено кувшинками да лилиями, и стрекозы над ним трещат, как скоморохи на праздник.       Здесь Кикимора. Это точно. Сколько до нее еще идти? Удобно ли отсюда звать?       Тишка рубаху с пирогом кладёт у берега аккуратно, а следом штаны, чтоб болотом не намочить — а ну как там глубоко? Так идёт, в чем родился, чтобы потом обсохнуть.       — Кикимора? — зовет он. — Тётя Кикимора?       Тишина в ответ.       Не зря вода здесь темная — и не вода это вовсе, а болотная жижа. Стоило ступить, и тут же нога вязнет, будто хватает кто. С каждым шагом всё дальше дно, всё крепче держит дорогого гостя — по щиколотки уже глубина, ещё шаг — и по колено, ещё шаг — и по самую попу. Страшно дальше идти.       Ведь рассказывал тятя про болото, не велел ходить. Строго-настрого наказал от деревни дальше версты не убегать и Тишке, и Егорке. Может, и правильно запретил?       — Кикимора? Покажись! — просит Тишка.       Воды уже по грудь. Холодно, липко. Не выйдет Кикимора.       Домой надо возвращаться, а болото не пускает: только ногу дернешь, а другую еще пуще засасывает. Тянет вниз вязкая топь, лапает тело сотней рук. Плечи в воде, ещё чуть-чуть и конец.       Попался Тишка в капкан, погибнет Тишка.       — Тетя Кикимора, миленькая, спаси! — кричит он, но болото только жадно утробно ухает, словно глотает.       Щебечут лесные птички, глядят равнодушно лягушки да жабы, пиявки рады добыче — вертятся юрко в осклизлой трясине, суетятся над водой стрекозы — у них свои заботы. Сейчас сомкнется на Тишкиной головой тухлая водица, прикроет страшную смерть желтой кувшинкой, и станет всё как прежде — будто и не было никакого Тишки!       Но в последний миг рвется черная гладь, и сильные руки хватают его и тянут на свет божий.       — Господи, помоги! — кряхтит тятя, — помоги, Господи!       Болото чавкает недовольно — не хочет мальчишку возвращать, но тятя от страха такой набрался силы, что камень со дна поднимет, и драгоценное свое дитя не отдаст. Сам по пояс в жиже, взбаламутил всё вокруг, расплескал трясину по берегу, а сына достал.       — Живой? — кричит, — живой, сыночек?!       Живой. Только напугался.       Егорка по берегу мечется, одежды Тишкиной найти не может, ни штанов не видать, ни рубахи.       — Брось! — кричит ему тятя, — пусть так! Тряпками взяла, и слава богу!       Полдороги до дома Тишку тятя на руках несёт, к груди прижимает — охает да ахает, плачет да целует, а с полдороги Тишка сам идет — черный весь с пяток до макушки, что твой чертенок. Жижа болотная на нем сохнет, коркой покрывается, тина с ушей свисает. Тятя не лучше — тоже весь до пояса черный, штаны к ногам прилипли, рубаха в пятнах, борода всклокочена.       Хорошо жить в крайнем доме, хоть людей не надо срамным видом пугать.       — Марья, баню топи! Да поживее! — кричит тятя, а та от страха на колени падает, до того у обоих вид красивый.       Тятя на завалинке сидит, лоб трёт да всё повторяет, как заведенный, «Ах ты, Господи. Ах ты, Господи». Егорка по двору скачет, Марье баню топить помогает — то дров принесет, то воды поднесет, а Тишка стоит как истукан, — ни жив, ни мертв — то ли плакать ему, что едва в болоте не утоп, то ли радоваться, что живой — не знает.       — Поди-ка сюда, сынок, — зовёт тятя напричитавшись.       Тишке от робости и со страху и шага не ступить — ясно, что тятя сердится. Только тот не ругает:       — Дурачок ты мой ненаглядный! Непоседа мой дорогой, — и по голове гладит. — Неужели и тут мне от судьбы не скрыться? Неужели опять неправедно живу? За что же мне наказание сново? Ведь всё для вас сделал, всё на алтарь положил — ничего не пожалел, лишь бы вас от беды оградить. Неужели и это зря? Или я, грешный, опять виноват? Или я отец вам плохой?       Ничего в тятиных словах не понятно, но Тишка понять и не старается — не ругает тятя, и то хорошо.       В бане влажно и темно. От дыма глаза щиплет — не стопилась ещё печь, не нагрелись камни, да нет мочи ждать. Трут Тишку мочалом и водой поливают в шесть рук. Столько смыли с него грязи, что хоть овес сажай — шутит Марья. И загар до бела отмыли — шутит Егорка. Только тятя не шутит. Тятя серьезный.       — Ты тоже мойся, пока вода горячая, — велит он Егорке.       — Мне-то чего? — недоволен тот.       — Не спорь.       Что-то в тяте сломалось. Тятя не сердится, тятя грустный, но решительный. Гулять сыновьям не велит, в избе сидеть оставил.       Уж и Марья его строгости боится, не перечит, хотя обычно слово в ней не запрёшь.       Тревожно в дому. Притихли Тишка с Егоркой. Сидят намытые, в чистые рубахи одетые — то одного тятя по макушке погладит, то другого, а только лучше бы ругал — до того непривычно. Ходит по горнице, шагами пол меряет, да бормочет:       — Может, и правда нельзя без этого. Может, и правда строгость отцовская во благо дана…       И Марье:       — А если я их так только порчу? Если правы люди? Если доброта моя им во зло?       Та молчит с перепугу, только кивает да подол мнёт.       — Поди, Марьюшка, нарежь с березы прута́, дюжины две, — велит ей тятя. — Замочи в холодной воде, а потом в кипятке. Для их же блага сделаю, как в заповедях сказано!