Лисса

Прошло ещё несколько минут с того момента, как дымка исчезла. Лисса наконец перестала ощущать песок в своих кроссовках как что-то хорошее. Каждая серая песчинка почувствовалась вдруг битым стеклом. В обуви кипела своя жизнь: все перекатывалось, тёрлось, шумело. Даже пальцы ног, сдерживаемые обычным хлопковым носком, секундно почувствовали неприятную свободу. «Ну вот, очередной протёрся.» Она поёжилась. Надела обратно нелюбимый свитер и, покачнувшись, встала с бордюра. Стало совсем холодно и тихо. Ни единого человека в округе, даже пьяное быдло у самого конца набережной куда-то запропастилось. И друг ушел тоже. Когда его не было рядом, мир казался удивительно дружелюбным, но с каждой секундой все более нереальным. Небо синело по концам, но было понятно, что привычный светло-голубой не даст и шанса ему сколько бы то ни было поменяться. Не менялась и речка. Лисса даже не поняла сначала, что ноги сами повели ее к дому, но как только это осознание возникло всплывающим окошком перед ее глазами, вспомнилось, что баночка и портфель все ещё находились у ржавой речки. Пришлось вернуться. Летом время все равно казалось каким-то слишком эфемерным, долго не темнело и лишние пять минут в пути с моста до набережной, чтобы вопреки той самой новости о «игнорировании проблем экологии» прийти и убрать за собой баночку, не казались такими уж длинными. Рюкзак же был на удивление тяжёлым. Так бывает, когда ты не ожидаешь, что вещь имеет определенный вес, и либо прилагаешь недостаточно сил для ее поднятия, либо наоборот, так дёргаешь ее вверх, что она взлетает и пружинит, позволяя на долю секунды разглядеть окружающим твое непонимающее лицо. Тут же вспомнилось о внутренностях рюкзака: пенале, дешёвом блокноте, разлинованном только с одной стороны, и крупном апельсине. Причина тяжести стала ясна. Лисса улыбнулась, ещё секунда ей потребовалась чтобы почти истерически засмеяться: «Цитрус».

***

У выборов всегда были свои последствия. Так, решив пойти на улицу с полуразряженным стареньким телефоном, рассчитывая при этом ещё и послушать музыку, Лисса лишилась возможности прогнать мысли о друге по пути домой. В подъезде было темно и пахло дешёвым пивом. Квартира же встретила ее приятной прохладой, в гостиной работал новенький кондиционер. Единственное, что было в этой «родной обители» неприятным — отсутствие еды, о чем с порога заявил ей отец. Папа Лиссы был человеком расслабленным, иногда до абсурда строгим, но только пару дней в году, как он сам говорил: «чтобы не расслаблялась». Он часто курил на балконе, заставляя миллионы прирученных к сделанной из коробки сока кормушке голубей слетать с насиженного места, прячась от ментолового дыма. Лиссе правда иногда казалось, что он ей не родной, — родственники с его стороны то и дело косо на нее посматривали, а ещё все время пытались решить какие-то несуществующие проблемы с деньгами. Одним словом, тепло не относились и вечно откупались от неё тысячей в конверте. Поздний приход дочери домой, да ещё и в такой грязной одежде, отца ни капли не удивил. Спросил только, все ли у нее «нормально», и Лисса лаконично, но неправдиво ответила ему: «Нормально». С этим человеком тоже не случалось говорить много. Ванная была единственным ярким местом в этом доме, здесь ещё сохранилась плитка времён СССР с отдельными расписными квадратами, а светильник был над самым зеркалом, хотя Лисса и никогда не любила долго себя разглядывать, боясь увидеть слишком много. Распорядок ночи у нее всегда был одинаков: первым делом умыться, провести рутинную заботу о коже, которая совершенно не помогала ситуации, но успокаивала совесть, а затем уже можно ложиться спать. — Доча, — Отец ждал Лиссу, сидя на спинке дивана, что чаще всего являлось плохим предзнаменованием. Опять что-ли у него «эти дни»? Она вздрогнула от неожиданности, вынула уже успевшие оказаться в ушах наушники, хотя музыки в них не было, и промычала нечленораздельное «что?». — Ты завтра дома оставайся, не таскайся опять на набережную, там щщас алкашей мо-оре. — А, теперь ей все стало понятно. Папа Лиссы выпил. — Ну, или это, с собой чего возьми. Но лучше просто не таскайся. Я завтра к Тасе пойду, дома не буду, так что можешь тут музыку свою слушать, ну, этих… — Папа, кажется, собирался ещё что-то сказать, но Лиссе было все равно. Она промычала теперь уже «угу» и проскользнула мимо него в свою комнату, запирая на щеколду дверь, чтобы точно стало понятно, что для разговоров настроения нет. Пахло старыми носками и пылью. Последний выживший цветок, когда-то давно подаренный этой самой «Тасей» желтел на подоконнике, а плюшевый мишка, подарок уже от отца, пялился в стену, сидя на самом конце разложенного дивана. Дымка появилась снова.