Экзорцист Семьи Ноя.

— Марс, Венера, Земля и… — Аллен запнулся, покачивая четвёртый, пока не загнутый палец. Гримаса выдавала страшные усилия, что он предпринимал, чтобы вспомнить, чтобы не сдаться, но этот бой был проигран заранее. Именно это он понял, поднимая глаза к потолку и мученически вздыхая. Мальчик готов был поклясться - только что помнил название четвёртой планеты, в его голове даже было довольно яркое изображение всей солнечной системы и того, где находилась эта самая планета. — Не помнишь? — Роад, разлёгшаяся на сиденье напротив, жевала ручку и черкала в тетради, изредка поглядывая на Аллена. Когда юный Уолкер некоторое время назад заглянул в тетради, то обнаружил там непонятные, неряшливые рисунки. Роад утверждала, что это акума в их истинной форме. Аллен полагал, что девочка не умеет рисовать. По крайней мере, за эти полгода он ни разу не видел Роад, рисующую что-то нормальное. Она редко брала карандаши или краски, но если брала, то все слуги дома едва сдерживали стон понимая: скоро будет большой ремонт. Рисовала девочка с подобающим её личности размахом. — Меркурий? — предположил Аллен, нахмурив лоб. В отличие от Роад, он сидел в самом углу сиденья у окна, то и дело бросая взгляды на проносящиеся за стеклом пейзажи. Это было не слишком интересно, но Аллен вообще всего второй раз в жизни ехал на поезде. И уж тем более он никогда прежде не ездил первым классом, и всё здесь было для него интересно. Если бы ещё не причина, по которой он ехал сейчас на этом поезде! Мальчик снова поморщился, отворачиваясь к окну и закусывая губу. В запылённой поверхности, отделяющей купе от внешнего мира, он вполне мог угадать очертания собственного отражения, которое за эти полгода немного, но всё же изменилось. Аллен, к собственной радости, подрос — всё же обидно быть ростом ниже Роад. Медные, обычно хорошо причёсанные волосы успели сильно отрасти, так как Аллен не особо любил стричься, и обрамляли довольно милое личико. Другое дело, что и расчёсываться по утрам мальчик не особо любил, а чем длиннее были волосы, тем больше проблем это обещало. Пока побеждала нелюбовь перед ножницами. И он улыбался. Хотя на людях Аллен искреннее улыбался редко и действительно не любил куда-либо выходить, но в Семье его улыбка покорила всех без исключения. Даже акума, которые, вроде, не были ни эстетами, ни способными на заботу созданиями в принципе. Ставшего родным поместья Аллену, как ни странно, хватало с лихвой, и на улицу не тянуло. Может быть, это оказалось связано и с его постоянной занятостью. Его и впрямь заставляли много учиться, но это было действительно интересно, когда кому-то, кроме тебя, это было нужно. Когда ты получал похвалу и недовольные взгляды или лишение сладкого. Это было так интересно - жить ещё и ради кого-то, зная, что о тебе заботятся, что у тебя есть семья. Иногда Аллену так же казалось, что он нагулялся на всю жизнь, или, быть может, он немного побаивался людей. Побаивался, окончательно перестал ценить, опасался, не зная, как отреагирует его семья на друзей из людей. Мана был человеком, но по крови Ноем. А сам Аллен не мог определить до конца, кем именно он являлся (ведь не даром же у него в руке чистая сила?), но не имел ничего против тактики «стояния в сторонке и пристального, но незаметного наблюдения». Серые глаза замерли, фокусируясь на выбившейся из-за уха пряди. Было немного непривычно понимать, что от облика маленького бродяжки в нём осталось немногое: не было старых обносок, нерешительность или злость исчезла из его глаз, впрочем, серые глаза так же больше не задерживались жадно на каждом съедобном объекте, что проносили мимо, как бывало во времена голодания. Сейчас он был ребёнком обеспеченной - Аллен бы даже предположил - неприлично богатой семьи. Не то чтобы это бросалось в глаза, но Уолкер знал, что денег у Ноев «до фига и больше», — как говаривал о таких вещах Тики Микк, редко, но метко появлявшийся в поместье. Для Тики, сознательно выбравшего бедную жизнь с друзьями, материальное положение семьи было довольно болезненной темой. Для Аллена болезненной темой была его искренняя дружба с людьми. Граф насчёт этого лишь вздыхал и утверждал, что «Малышу Тики» не хватает обычного человеческого общения, и вообще у всех Ноев свои заскоки. Обычно произносил Глава подобное, только расчувствовавшись, и Аллен изучил все симптомы подобного состояния лишь для того, чтобы вовремя смываться. Он ненавидел, когда его тискали, словно любимую, неожиданно найденную на старом чердаке игрушку. Ненавидел… Всегда… почти всегда!! — А где он находится? Этот Меркурий? — Роад, видно, решила продолжить тему астрономии. — У Солнца, наверное, — Аллен уже ни в чём не был уверен, постукивая пальцами по жёсткой обложке большой книги, а его рёбра уже трещали от едва сдерживаемого в груди смеха: Роад с бумажным пакетом на голове и недовольно-пьяным взглядом была очень милой. — Они все у Солнца. Точнее, вокруг него. Давай теперь ты про планеты-гиганты? — Мер… а нет, ты назвал только что его. Хотя название подходящее. — Девчонка перевернулась на спину, постукивая каблуком по кожаной обивке. Конечно, стянуть туфли с себя она и не подумала. — Юпитер. Тритон. Или нет, что-то другое. — Плутон? — засмеявшись, предположил мальчик, хотя и сам был полностью не уверен в том, что говорит. — Он не гигант, если уж на то пошло! — Откуда тебе знать? То есть, неужели запомнил? И точно, есть же ещё Уран! Хотя, мне кажется, что уран это… вещество? — Роад уронила лицо обратно в спинку сиденья и начала пинать его ногами, громко ругаясь на неизвестном для её брата языке. — Зачем, скажите мне, давать одному названию несколько разных предметов? — Может быть, двум предметам давать одно название? — Аллен отлично знал, что Роад иногда чудит со словами и смыслом, когда нервничает. А сегодня точно нервничала и даже не ответила, только зыркнула в его сторону обиженно и, сложив руки на груди, замолчала. Не хотела выдавать позорное состояние. Школа, экзамены - это ведь не так уж и страшно, должно быть, но пальцы рук казались такими холодными и беспощадно сдавали нервы. О том, что такое нервы и как они вообще могут сдавать, Аллен и не догадывался. Но эти выражения повисли на его языке после общения с Тики Микком. Граф обычно выражался изящнее. Аллен покосился на дверь купе, возле которой находился их «взрослый сопроводитель», и даже мысленно подивился, насколько привык игнорировать присутствие акума. Посвящённым было, конечно же, понятно, что за взрослую и отвечающую за проведение этого мероприятия выступала именно Роад. Но вот окружающих могло удивить подобное поведение. О том, кем значится этот акума — лакей, дворецкий, учитель или, может быть, друг семьи — Аллен не знал. Не помнил сейчас даже имени и знал, что это плохо. Но каша в голове и впрямь была невыносимой. А сам акума был очень молчалив и обращался к ним двоим, как к своим хозяевам, каждый раз, когда рядом не было людей. Впрочем, и на людном вокзале он обращался к ним с большим уважением. Уолкер предпочитал воспринимать акума как… кукол. Больших таких, механических, очень умных кукол. О человеческих душах, скрывающихся под странной оболочкой, предпочтительнее было забыть и не вспоминать никогда. Его новую Семью такой подход полностью устраивал. А Аллена устраивала его семья. Только частенько приходилось спрашивать у себя: что бы сказал об этом всём Мана? Уж наверняка ничего хорошего. Но что делать тогда Аллену? Сбежать? Его наверняка найдут, может быть, накажут, а, может быть, и вовсе убьют, раз он знает слишком много. Ведь должны же где-то быть ещё экзорцисты? Только Аллен опасался о них спрашивать, вдруг Граф решит, будто Уолкер задумал к ним сбежать или ещё что похуже? — Аллен? Он, вздрогнув, оглянулся на Роад и кивнул, показывая, что слушает. Так как девочка и сама грешила частыми «выпадениями» из реальности, на чужую задумчивость она внимания не обращала вовсе. — Что там с Ураном-то? — Есть Уран. Есть, — собравшись на мгновение с мыслями, ответил мальчик. — Или ты больше не помнишь? — Почему же? Сатурн. И что-то ещё. Да и какая разница? Даже если мы провалим эти экзамены, Граф обязан позаботиться о приемлемых оценках! Оценки и экзамены. Аллен предпочитал не вспоминать о цели их с Роад путешествия, но не мог. Они ехали сдавать экзамены для некоего официального появления на публике. Настолько официального, что у них даже фамилии появились. Точнее, появилась у Роад, теперь она была Камелот. У Аллена появился опекун, а фамилию оставили старую - Графу действительно нравился Аллен Уолкером, и вряд ли Глава Семьи согласился бы изменить это. Тики на этот счёт отмечал, что Глава Семьи мается от чувства вины и пытается теперь выслужиться. Уолкер не вполне понимал, при чём тут он, если это перед Маной был виноват Граф и при этом интересовался, в чём собственно заключалась вина? Того, что ему уже рассказали, отчаянно не хватало. Так что Аллен, по сути, впервые в жизни официально ехал в какое-то заведение, и, конечно же, это было волнительно. Роад, не смотря на разницу их фамилий, была, вроде бы, как его сестра. Но и Аллен, и Роад не видели того самого Камелота. Девочка предполагала, хитро подмигивая, что пробудился кто-то новый. И они сегодня по этой отрадной причине ехали в школу. И планировали задержаться там на целые две недели. А Аллен нервничал, потому и пытался отвлечься. — А сделать что-то самой, своим трудом, без помощи Графа не хочешь? — Зачем, если есть Граф? — улыбнулась Роад. — И ты, вон, трудишься! — Вам просто надо было чем-то меня занять, потому так и заставляли учиться. — Ну, немного такого, конечно, есть, не подумай, что это плохо, Граф и меня куда-то пристроить пытается. Он привык, что от детей могут быть огромные проблемы, если нет кого-то, кто ими может заниматься сутками. Но акума детей из Семьи он, разумеется, никогда не доверит. — Потому что если это человек, акума его и убить могут? — Аллен с трудом удержался от того, чтобы бросить взгляд на их невозмутимого провожатого. — В смысле? — Я уже знаю об их потребности убивать!! Роад, я ведь говорил раз сто, что не дурак и не глухой. Я живу в их окружении и знаю о них немало. И знаю, что они убивают, что некоторые проштрафившиеся люди-слуги были им отданы. А иногда они убивают друг друга. Чтобы вырасти… так говорят. Стучали колёса, за окном проносилась лесная поросль, мальчик в закрытом купе не отводил взгляда от этого пейзажа и совершенно не отмечал его, ловя отражение собственных глаз, не в силах даже уловить их цвет. Душа сжималась где-то внутри, в глазах закипали слёзы. Лучше бы он думал об экзаменах. Лучше бы он думал о чём угодно другом и жаловался самому себе на скуку. С чего его вдруг стали волновать эти акума?? Роад медленно подтянула к себе ноги, приподнимаясь и поудобнее усаживаясь. Она хмурила брови и, словно следя за маятником, глядела то в одну, то в другую сторону. Остановилась, повернула голову к акума и жестом приказала выйти. — Почему ты до сих пор от нас не сбежал? — У меня был способ? — Ты даже не пробовал. — Не правда. Гуляя по округе, я задумывался о возможности сбежать. Но всегда останавливался на том, что лучше остаться здесь в конечном итоге. — Ты до сих пор об этом думаешь? — Из школы я сбежать пытаться не буду точно… — попытался усмехнуться Аллен. — Я не об этом. Улыбка стекла с лица мальчика, словно плохой грим под дождевыми струями. Он опустил взгляд на книгу, что ещё была в его руках, и решил, что эта тема должна быть закрыта. Он должен был начать говорить о чём-то совершенно другом, но ничего не шло в голову. Разве что... — Отличие метеоров от метеоритов? — Метеоритов много, как в метеоритном дожде, но состоит он из метеоров? — подхватила девочка, словно именно этого и ожидала, и теперь она выглядела гораздо веселее, чем до этого. Или это тоже была всего лишь маска? Аллен ненавидел свои никчёмные потуги прочитать Мечту Ноя! А вот Тики каким-то образом это делал. — Большего бреда я не слышал. — Мысли о Тики заставили его улыбнуться в ответ. А нелепость ответа Роад… ну так она часто бывает нелепой. — Ну, раз такой умный, скажи, что это там на самом-то деле! — Что-то мне подсказывает, что метеор это вообще не камень и не тело… Хмм. — в голове Уолкера была мешанина. Он был уверен, что знал ответ на этот вопрос, но в каком именно краю его мозга он хранился, понятия не имел. И вообще доступа ко всем закоулкам памяти — тоже. — Я не помню. И не желаю помнить. Моя голова вот-вот взорвётся, может, займёмся чем-то другим? — Чем? — Ну, я не знаю. Карты? — Я не люблю карты. Аллен усмехнулся, выуживая из кармана штанов одну уже изрядно потрёпанную колоду. — Говори так при Графе, я отлично знаю, что тебе плевать, как называется игра, ты не любишь её лишь в пику Тики! — Твой словарный запас заметно увеличился. Благодаря тому же, кто дал тебе эту колоду? Аллен с усмешкой пожал плечами, снимая перчатки и начиная тасовать карты. Он обожал их. Обожал до безумия по двум простым причинам: ему нравилось играть с Тики, и игра в карты помогала ему разработать пальцы левой руки. И сейчас он играл уже очень даже неплохо. Мухлевать было тяжеловато, но богатая фантазия позволяла придумать различные трюки по отвлечению игроков и хитрым манипуляциям с картами, подстёгивая к дальнейшему самосовершенствованию. Он любил играть в карты и принимающая правила Роад тоже, чего бы она там не утверждала. *** Школа показалась Аллену странной. Учителя строгие и, вроде бы, учёные, студенты в форме, с завистью поглядывающие на них двоих, изредка опускаясь до грубостей. И директор, у которого Аллен окончательно осознал: его семья не просто богата. Его семья богата, влиятельна и вселяет во многих страх при том, что играет благородные роли. Расшаркивающиеся учителя, шепот из-за спины, уважительное, даже подлизывающееся поведение выбивало из колеи сильнее, чем любое презрение. С презрением и ненавистью как жить, Аллен знал. А что делать с новым отношением и предположить не мог. А вот Роад, казалось, в восторге от возможности безобразничать безнаказанно, как она и привыкла. Только за первую неделю экзаменов Аллен услышал о семи несчастных случаях. И один из них подстроил он сам в отместку за излишнюю грубость от одного из старших парней, что попробовал к нему прицепиться. Как оказалось, устраивать подобное действительно было весело. Вот только Аллен решил всё больше сосредоточиться на экзаменах и мыслях о том, кто этот пробудившийся Камелот. Однако, как оказалось, много знаний от него никто требовать не собирается, наводящие вопросы на устных опросах и нормальное отношение на письменных действительно вдохновляли. Аллен был сосредоточен и почти расслаблен. До сих пор при переходе по коридорам школы или общежития он чувствовал себя напряжённо, потому что вокруг была толпа, но стоило из-за угла выскочить Роад, или ему самому очутиться в собственной выделенной ему комнате, как все страхи тут же исчезали. А Роад по обыкновению начинала жаловаться на всех и каждого, ничуть не смущаясь присутствием тех самых лиц, на которых она и жаловалась. Только вот сегодня, в вечер воскресенья, которое Аллен полностью просидел у себя, девчонка пришла слушать жалобы Аллена и смотреть за тем, какие фокусы Уолкер пытается сотворить со своими тремя колодами. — Единственное, что меня на самом деле беспокоит, так это история, — отметил Аллен, в третий раз угадывая карту своей сестры и довольно перемешивая колоду. Теперь он собирался попробовать управиться с фокусом в перчатках или хотя бы одной перчатке, которую редко снимал, несмотря на то, что Семья была в курсе. У него была стойкая внутренняя ассоциация: пока рука в перчатке, она как меч в ножнах - никого не ранит и ничего не разрушит. Подобные мысли были очень наивными, а Нои давно сумели убедить его в том, что до творимых им разрушений им наплевать. Главное, чтобы самому Аллену ничего не мешало, а так пусть творит, что пожелает он или его чистая сила. — Я хорошо разбираюсь в истории. — Роад валялась на полу, на боку, складывая бумажного голубя. Но получалось уже в десятый раз нечто невообразимое то с двумя головами, то с хвостом как у дракона, то с шестью крыльями, то с парусами. — Лучше всех учителей и историков мира. Разве что… кое-кто, может быть, круче меня. Вот только многие мои знания доказать невозможно. Официальная наука говорит одно, я говорю другое. Наука полагает, будто я юная необразованная шутница. — Юной я бы тебя не назвал. — Это всё дурное влияние Тики. Аллен уже привык, что любые его не понравившиеся другим действия объясняются влиянием Тики. Наверное, для этого их вообще друг с другом и познакомили, чтобы всегда и во всём виноват был именно он. Единственный Ной, который предпочитал быть человеком. Независимым хоть немного человеком. — Не думаю, что виноват только он, ты сама не желала раскрывать мне истинный возраст. — Продолжишь в таком духе — не помогу с историей. — Так ты же не знаешь официальную версию из учебников. Я иногда забываю, кто вы такие, но не тогда, когда меня тыкают в этот факт носом. — Аллен, только ответь честно, — Роад выглядела неуверенной, — ты боишься нас? — Это именно то, о чём ты так и не решилась спросить в поезде? — не моргнув и глазом уточнил мальчик, понимая, что это тот разговор, который девочка откладывает не первый день. — Ты не слишком ли умён для своих лет? — Извини, Роад, это будет не очень мило, но это ты немного… хм, глуповатую играешь для своего настоящего. А я просто не глуп. И касаемо вопроса я отвечу на него вопросом, но зато… этим, который не требует на себя ответа: а вас можно не бояться? *** Аллен быстро поднимался по длинной и странной лестнице, зависшей в полной темноте. Правда, его это не удивляло. Он понял, что это сон уже некоторое время назад, когда в чьём-то доме пытался со своими «друзьями», в которых не было ничего от реальных людей, ловить бобров. Зачем их ловить и что это за бобры такие фиолетовые и мордастые, Аллен, собственно, уже и не думал. Он забирался вверх по белым аккуратным ступеням, провисшим в темноте и сворачивающим то в одну, то в другую сторону. Больше всего он сейчас боялся упасть, потому что такие падения с лестниц встречались в его снах довольно часто. И, если уж во сне возникала лестница, без разницы, понимал ли Уолкер, что это сон, или нет, но в итоге он падал. Иногда даже прыгал специально, чтобы проснуться. Но никогда не мог вырваться в другое место. Лестница — конец сна. Вопрос в том, сколько он успеет пропрыгать по ступеням до тех пор, пока не рухнет от какой-то глупости. Падать было неприятно. Падать не хотелось. Но Аллен знал, что от него ничего не зависит. Знал и продолжал взбираться вверх, понимая, — полёт вниз становится всё более и более опасным и страшным. Хотя он и будет длиться лишь до тех пор, пока мальчик не проснётся. Но всё же… Белоснежная дверь была совсем не тем, чего он ожидал. Но Аллен толкнул её вперёд, шагая в широкий странный коридор, стены, пол и потолок которого представляли из себя одно сплошное зеркало. Если бы это была реальность, зеркало бы точно треснуло от его бодрого шага, но во сне Аллен спешил вперёд, понимая, что зеркала не единственная аномалия в этом коридоре. Он слышал музыку. Он слышал музыку, которую кто-то играл на пианино. Или, быть может, музыку играли пластинки, не важно, в общем-то. Но музыка была, и был коридор, и были зеркала, которые лишь вначале отражали Аллена и друг друга. С продвижением вперёд, к самому источнику музыки, Аллен понимал, что зеркала перестают быть зеркалами. Они больше ничего не отражали, становясь похожими на стекло, которое отделяет пять разных коридоров друг от друга. Но если Аллен был окружён стеклом, то за ними было видно и серые неинтересные стены, и смазанные пятна картин, небольшие столики. Это был очень странный коридор — считал Аллен. А потом увидел за одним из стёкол пианино, источник этой чудесной музыки, которая, вроде бы, и была, но уловить её и описать мальчик не мог. И за пианино сидел и играл… тень. Тёмный, немного смазанный человеческий силуэт, если быть более точным. Аллен даже мог угадать очертания приталенного костюма на этом молодом человеке и слегка взъерошенные волосы у правого уха, там, где пряди выбились из короткого хвоста. Склонив голову на бок, любопытный мальчишка шагнул ближе к стеклу, и тёмный юноша замер. Опустившаяся тишина была совсем не тем, чего желал Аллен, и он тут же попятился обратно. — Извините, я не хотел мешать вам играть. То есть, продолжайте дальше! — он улыбнулся, зная, что улыбка это то, что может загладить любую его вину. Но тёмный юноша уже не был заинтересован в инструменте или музыке. Он рассматривал Аллена, и подросток даже видел его светлые глаза, что впились в него с такой жадностью. — Подойди ко мне, Аллен, — позвал этот юноша. — Ты ведь Аллен, я прав? Аллен не мог видеть, но видел, что юноша улыбался. Но во сне и не такое бывает. — Я Аллен. Вроде бы. — Подойди ко мне. Я хочу посмотреть на тебя, Аллен. Как ты…. Как ты живёшь? Ты счастлив, Аллен? И чего ты боишься? Аллен, подойди, пожалуйста. Юноша присел на колени, вытягивая обе руки, будто желая объятий. Но их двоих разделяло это стекло, и Аллен сделал лишь два шага вперёд - ровно полпути. — Я рад… — тихо проговорил юноша, чего-то явно недоговаривая. — А ты кто? — спросил Аллен, остановившись и вскинув голову. Но юноша будто и не слышал никакого вопроса, продолжая разглядывать Аллена, и тот решил спросить кое-что другое. Может быть, его всего лишь игнорируют, показывая, насколько нежелательным был тот вопрос. — Это пианино…. Это… я не хотел мешать и прерывать занятие. — Ах, это не столь важно, ты мне совсем не помешал! — парень махнул рукой, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока. — Я всего лишь играю тут. Тебе понравилась эта песня? — Песня? Но я слышал только музыку. Ты действительно пел? Или оно только называется так? — удивлённо ответил Аллен, забрасывая собеседника новой партией опросов. Он мыслил подозрительно ясно для сна. Даже для осознанного сна. — Но мне понравилось. Ты можешь снова мне спеть, а? — Конечно! Ты просто стоял слишком далеко, чтобы услышать меня! — Парень рассмеялся, нагибаясь к полу и подбирая оттуда разбросанные листочки с нотами. Ещё пару минут назад их там не было, или их не было видно. А теперь весь пол был в этих страницах, и ноты были странными. Очень странными и знакомыми. Они были на языке, которому его обучал Мана. Это было что-то вроде забавной игры, которую юный Уолкер обожал. Тёмный юноша в это время уже вернулся к инструменту и снова задумался. — Аллен? — Да? — Ты тоже можешь играть эту песню. — Я не умею. Юноша снова рассмеялся. Казалось, он был сейчас в превосходном настроении, и глупые вопросы мальчика лишь прибавляли ему удовольствия. — Это не сложно, Аллен, — пальцы на пробу коснулись клавиш, — Ты всего лишь должен послушать эту песню, послушать мелодию и запомнить. Ты ведь запомнишь, так? — Наверное, — Аллен неуверенно пожал плечами. — Тогда ты сможешь играть её. — Вот так просто? Научусь играть? — Зачем усложнять простое? Аллен рассмеялся. Этот парень и этот сон ему нравились. Очень нравились. — Хорошо. Я только рад слушать, а уж если сам научусь… — Если вдруг ты попадёшь в беду, — медленно проигрывая начало этой песни, протянул юноша, — Ты обязательно наиграй эту мелодию со мной? — А ты будешь со мной, когда я попаду в беду? И у меня будет пианино? — Оно будет у меня. И мы будем играть вместе. Хорошо, Аллен? Если ты вдруг попадёшь в беду, обязательно воспользуйся этим. — Ладно. Я жду твоей песни. У тебя красивый голос, — покраснев, признал мальчик, и тёмный юноша снова рассмеялся. — Спасибо, Аллен. А сейчас…. Юноша кашлянул, музыка на мгновение сбилась с ритма, но в следующий миг её дополнил уже вырвавшийся на свободу, отражающийся от стен вместе со звуковыми волнами мелодии голос, напевающий колыбельную. Это была самая прекрасная колыбельная из всех, которые Аллен когда-либо слышал. П/А. В Экзорцисте Аллен не поседел и шрамом не обзавёлся. Все помнят? Я тоже, но могу тупануть и по привычке вставить седые волосы где-нибудь. Если вдруг заметите, что я опечаталась, а бета пропустила… Пинайте меня, не стесняясь. Такие моменты реально сложно заметить, а держать в голове всё время слишком трудно)) ЗЫ. Надеюсь, никого не смутил прыжок на полгода? Там ещё прыжки будут….