Экзорцист Семьи Ноя.

Алма сложил ладони, пытаясь согреться хоть немного. Что-то щекотало ноги, и юноше непривычно было осознавать, что на самом деле это всего лишь хвост. Если хвост может быть чем-то из разряда «всего лишь», когда речь заходит о человеке. Алма вообще мог считать себя человеком? Несмотря на бедственное общее положение, с юношей обращались довольно неплохо. Гораздо лучше, чем могли бы. Даже условия его проживания совсем не беспокоили. Стерильная комната больше напоминала палату заразного больного, а не преступника, хотя караулили его Вороны, и на комнате были печати. Но внутри всё казалось приличным и довольно милым. Больше всего места занимала жестковатая кровать с тёплым одеялом. Алма постоянно мёрз, и температура его обновлённого тела стабильно держалась тридцати девяти градусов, видимо, приняв её как новую норму. По крайней мере, если исключить холод, Алма чувствовал себя неплохо. И это совсем не походило на озноб, сковывающий тела заболевших. И он чувствовал себя хорошо. Лежать в собственной, пусть и временной койке оказалось на редкость приятно и совсем не скучно, пусть раньше, когда-то очень давно и в то же время почти вчера, Алма был ребёнком активным, неспокойным, жутко любопытным. И уж если лежал, то лишь потому, что так полагалось по ходу очередного эксперимента, или оттого, что терял сознание от боли или усталости. Усталость и боль порой мешала им с Юу драться. События были так близки и далеки одновременно. Теперь Юу был совершенно не тем человеком, которого помнил Алма. Совсем взрослым, действующим экзорцистом, хотя характер у него ничуть не улучшился. Алме отчего-то казалось, стоит только найти нужный подход, и этот бука откроется, нехотя, медленно, скрипя несомненно существующим сердцем. Он и сегодня не мог потерять эту веру и знание, что, несмотря ни на что, определённо сумел пролезть Юу под кожу. Юу защитил Алму, даже увидев, во что тот превратился. Может быть, на самом деле он совсем не изменился. И Алма очень хотел бы его увидеть. Все вокруг уже успели понять, что откровенно, просто и прозрачно юноша будет говорить только с Юу. Возможно. Мало ли что на самом деле успело произойти? Алму мучили сомнения. Он пытался отыскать себе занятие, но ничего путного не находилось, а беспокоить стражников было чрезвычайно глупо. Любые его активные действия, даже попытка размять мышцы хоть немного, намотать несколько кругов в коробке два на три метра, могли оказаться не самой лучшей идеей. Алма знал, что были те, кому он откровенно не нравился. Наблюдающие, отпускающие болезненные комментарии намеренно вслух и при нём, постоянно возмущающиеся самим фактом его существования. Он не был уверен в способности и праве винить людей, общающихся с таким, как он. Ему и так многое позволяли. И снабдили более чем достаточным количеством свободного времени. Если смотреть объективно, то всё это время Алме нечем было себя занять. А стоило заикнуться о безделье, наверняка снова потащили бы на новые процедуры, измерения, повтор старых действий, что не принесли никакого результата, но просто оттого, что Алма заикнулся о безделье. Только чтобы помучить его ещё немного, не понимая, что происходящее сейчас не идёт ни в какое сравнение с тем, что он раньше испытывал. И пусть порой процедуры были болезненными и не очень приятными, главное, что беспокоило Алму, — наличие вокруг людей. Он начинал нервничать, стоило лишь троим одновременно очутиться на расстоянии меньше метра. Он задыхался, стоило двум сразу прикоснуться к нему. Его тошнило, мутило, голова начинала трещать, а в глазах отчего-то белые стены и халаты, надетые на всех и каждого, заходящего к Алме, покрывались оплывшими розовыми пятнами или даже краснели. Что-то из глубины собственной памяти или природы того, чем он стал, лениво, но уверенно, словно полноправный хозяин положения, выползало на поверхность, душило и заставляло опускать глаза, оседать на пол, не обращая внимания на крики и восклицания, чувствовать себя самым слабым и беспомощным созданием, существующем на этом свете. И Алма валился. Устающий просто оттого, что дышит, сходящий с ума, едва сдерживающий слёзы, после которых обязательно болят глаза, будто не слёзы из них лились, а чистая кровь. И, конечно же, горло, обожженное кровью и тем, что напоминало лишь самую неправильную чистую силу в мире, не желало заживать, продолжая болеть, хоть и не так сильно, как прежде, но сводя с ума от каждого, даже самого мелкого глотка воды. Что уж говорить о попытках есть? А ведь Алма продолжал испытывать голод. Почти все основные потребности человеческого организма остались при нём, а никакую капельницу поставить ему не получалось. Вообще много чего сделать не получалось, что раздражало одну часть работающего с ним персонала и лишь раззадоривало другую – полюбившую экстремальные вызовы, не ценящую свои жизни. О том, какая часть этих людей считает его засланным Графом шпионом, думать не хотелось. В минуты самых больших и глубоких депрессий невольно приходили мысли о том, что лучше бы быть шпионом Графа, его новым созданием, Ноем или замаскированным новым видом акума, чем новым собой. Так у него была бы цель, план и бесконечная преданность Тысячелетнему. И всё остальное, названное нынешним Алмой проблемами, верно, не имело бы никакого значения. Единственное, что разбивало злобную идиллию, была мысль о Юу, что в такой ситуации оказался бы по другую сторону баррикад. Но ведь будь Алма чем-то, за что его порой принимали, плевал бы и на Юу, так? Или он оказался очень продвинутой версией шпиона, даже не подозревающей о своём назначении? Ведь за такую теорию говорили смутные воспоминания о посетителе и его ассистенте, заставивших Алму Карму после долгих лет вновь открыть глаза, проснуться, быть может, лишь для того, чтобы спустя положенное количество дней его душа и личность были бы стёрты. Даже люди вокруг понятия не имели, что он теперь такое. Откуда должен был знать Алма? Или он очередная ошибка, на которую всем в итоге будет плевать? То, что должно было стать секретным оружием семьи Ноя, но сломалось и получилось ничем? Брак неотлаженного производства. Никчёмный, ни на что не способный, не представляющий даже, чем он сам является, Алма спотыкался на ровном месте, мечтал о невозможном, испытывал галлюцинации и отчаянно пытался тянуться в ничто. Он знал, что там ничего нет. Он хотел, чтобы оно там было. Без маяка существование Алмы становилось пустым и совершенно бессмысленным. Но если отчаянно необходимый маяк и существовал, то разве что в совершенно ином измерении. В отличие от себя из прошлого, теперь он обожал сворачиваться калачиком под одеялом, закрывать глаза и лежать, медленно погружаясь в себя, теряя ощущение реальности, до состояния медленного равного покачивания посреди ничего. Не смущал всегда включённый, но чаще приглушённый свет, белый цвет вокруг, неестественная стерильность и запахи. Будь его воля, он проводил бы так всё свое время. Он лежал бы, закрыв глаза и порой, для надёжности, отгородившись рукой от света, уткнувшись лбом в холодную стену. И казалось, в мире нет ничего и никого. Разве что… Алма не мог определить, но слышал, чувствовал, знал, понимал, осознавал и едва ли не ощущал вкус чего-то, скорее всего, придуманного им самим, неведомого и невидимого, что находилось далеко за пределами палаты. Далёким маяком сияло или темнело, ощущалось, не ощущаясь, нечто. Точка отсчёта и конца. Живое и мёртвое. Алма никак не мог понять, что это. А позже окрестил неизвестное, эфемерное и противоречивое согласие всех чувств сразу надеждой. Собственным безумным заблуждением, придуманным спасением, таким же невероятным, как придуманный собственный бог ребёнка, ни слова не слышавшего ни о каких религиях мира, но безумно желающего, чтобы хоть кто-то выручил его из беды, позволив жить. Или умереть. Алма не был вполне уверен, хоть и думал об этом очень и очень долго. Несмотря на огромное количество времени, проводимого лежа, Алма не мог спать. Бывало, отключался, валясь от усталости на полчаса-час, но не больше. И не единственного часа здорового, нормального сна. Отоспался на годы вперёд? Или так боялся? Может, причиной большинства внезапных приступов слабости и галлюцинаций, о которых он опять же никому ничего не сообщал, был недосып? Возможно, он во сне больше не нуждался. Или нуждался, но в меньшей мере, и сумеет уснуть, лишь после того как чего-то достигнет. Последние дни Алма уже не пытался уснуть. И наконец-то сумел неприметно, осторожно выпросить себе часы. Всего-то надо было несколько раз ошибиться в расчёте времени, оговориться показательно, выразить недоумение. Получить ответную реакцию. Напомнить, что нет у него никаких доступных способов измерения времени, кроме попытки ориентироваться по экспериментам, что проводились всё же в разное время и обладали разной длительностью. Так что ему позволили иметь часы. Простенькие, стоящие на тумбе рядом с дистиллированной водой на столе. Бежевые. Ни единого тёмного пятна в комнате, кроме собственной, продолжающей после опытов зудеть особенно настойчиво кожи. Частенько юноша ловил себя на мыслях о потерянной ненастоящей чистой силе. Ему-то было плевать, насколько эта штука ужасна, он хотел, чтобы странного вида копьё оказалось рядом. Желательно – на расстоянии вытянутой руки. Или даже в руке сразу. Вот с ним Алма наверняка сумел бы улечься в обнимку и заснуть крепким, здоровым сном. Где находится копьё, он понятия не имел. Ему не сообщали, а спрашивать подобные вещи было опасно – это Карма понял с самых первых часов. Никто не позволит ему содержаться рядом с подозрительным и провокационным оружием и знать, где оно находится. Под потолком, развлекая, гудела лампа, что светила то ярко, то тускло, когда его стражники решали позволить юноше спать. Учитывая, что Алма не на шутку сражался с Воронами, их наличие за дверью и некоторая зависимость от них на первых порах пугали, затем оказалось, что всё не так ужасно, как представлялось, а после пришло безразличие и желание сбежать отсюда, от этой реальности любой доступной дорогой. Проложить собственную дорогу Алме не позволялось. Карма, сильнее сжимая мёрзнущие ладони, натягивал одеяло до подбородка, зная, что, когда прячется с головой, может вызвать тревогу стражей. В зависимости от того, кто стоит на карауле. В двери было окошко, позволяющее увидеть происходящее внутри. Одностороннее окошко. А так-то в палате никаких окон не полагалось. И Алма понятия не имел, где находится. Какое-то здание Чёрного Ордена – не очень точная и ценная информация. А никакой другой ему не позволяли узнать. Насколько Алма помнил, Орден пытался расползтись по всему миру. И успешно даже расползался, имея могущественных покровителей. Так что здание могло оказаться в любой точке земли. И ничего более или менее конкретного даже о континенте ему не сообщали, хотя пару раз Алма попытал счастья, спросив. Также, к сожалению, при нём никто из сотрудников не упоминал никаких географических названий или прочих мелочей, что помогли бы сориентироваться. Подобные данные важны для каждого, кто готовится к побегу, а Алма, даже лишённый возможности готовиться, всё равно столкнулся с информационной изоляцией. Пленник, пациент, результат подозрительного эксперимента. Только примерное поведение и сотрудничество всё же не позволяло остальным относиться к нему хуже или безразличней. И, конечно же, Рени Эпстейн считала его крайне ценным экспериментом. По крайней мере сейчас. Лично заходила каждый день, получала устные отчёты, задавала вопросы. Если бы Алма не пытался копнуть глубже, решил бы, что она желает подружиться. Юноша старался. Алма ждал. Считал минуты и часы на бежевом циферблате. Изредка бредил невидимым и несуществующим предназначением. Очень редко, почему-то не имея ни малейшего понятия, почему, плакал. *** Тихий гул вечно работающих машин наполнял опустевший зал. Без единого источника света передвигающийся по помещению человек уверенно перемещался туда-обратно, раздумывая о чём-то своём, рассматривая сложные механизмы, узлы многочисленных проводов, мигающие лампочки, смутно подсвеченные датчики. Впрочем, пришелец ориентировался так, словно ни в каком свете и не нуждался вовсе. И в то же время, подходя в каждый новый угол, осматриваясь, продолжал ничего не делать, плотно застряв в воспоминаниях. Тяжело опустился на один из стульев, упирая локоть в стол, а ладонью накрыв лоб, будто болела голова, и хотелось, закрыв глаза, отстраниться от боли и проблем разом. Проблемы, очевидно, присутствовали уже хотя бы оттого, что он в полном одиночестве торчал посреди ночи в этом зале и не занимался ничем. По сути, всего лишь собирал в порядок мысли. Сортировал информацию и, так как писать подобные данные на любом материале было рискованно, создавал мысленные таблицы, шкафы, ячейки, распихивал факты, теории, скудные предположения. Орден. Семья Ноя. Акума. Чистая сила. Сердце. Слишком много всего. Слишком сильно переплетаются. И при том в последние дни переплетение стало вдруг совсем неправильным, удивительно неестественным. Кто мог сказать откровенно, что такое возможно? — Какого чёрта ты здесь и что за хрень вы творите?! — требовательный голос раздался прямо за спиной, и Трайд, вскочив, только выдохнул: — Сука! Не подкрадывайся так, провоцируя!! — На что? — Меня на убий… на нелепую попытку убийства! — Трайд тряхнул рукой, будто пытаясь избавиться от надоедливых капель воды, и отвернулся от неожиданного гостя. Действительно неожиданного—Трайд позволил себе пугающе расслабиться. Впрочем, никакой реальной опасности здесь сегодня не было. А вот возможность кое-что предпринять и наладить… Трайд едва улыбнулся, и вряд ли во тьме это изменение могло оказаться заметным. Канда Юу, стоящий перед ним, ожидал ответов. Трайд даже понимал, каких. И чувствовал себя так хорошо, зная, что собирается сделать. Ему нравился Орден. Ему нравилось работать здесь, строить козни против Семьи Ноя, защищаться, жить, и в то же время было достаточно раздражающих моментов в Чёрном Ордене. Пока не слишком мешающих, но всё равно тревожных, тех, с которыми можно справиться только изнутри. — Разве ты должен быть здесь? — Глупый вопрос, учитывая твои знания. Официально – нет. Но даже если заметят, придраться не к чему. Подумаешь, неофициальный, срочный визит накануне прибытия инспекции из верхов, тут и не такая мерзость может твориться, — ответил Трайд, вполне осознавая, что только что приписал своё появлению к классу мерзости. — Разве что Лори вдруг уловит большие несостыковки. Но для этого парня я почти что младший братишка, которого он выращивал вместо родителей. Нет, Лори заподозрит лишь очередную мою авантюру, пожурит, для вида попробует выяснить правду, но лезть не станет. — Чудесная идиллия — работа с идиотом. Но это ответ лишь на часть моего вопроса, — невозмутимо напомнил Канда, и Трайд скривился. О другой части и вовсе забыл, что странно, учитывая, как долго сам думал всё о том же. — Алма Карма. Что вы с ним сделали? — Даже не знаю, как объяснить, — протянул Трайд, наблюдая за Мугеном экзорциста. Сегодня тот был в более боевом, прекрасном настроении. — А ты, кажется, решил, если зажмёшь меня в угол, заставишь явить истинного себя, раскроешь моё инкогнито, и все тебя поймут сразу же? — А что, не так? — На людях при таком раскладе я смогу и в человеческом обличии дождаться момента, когда ты дискредитируешь себя. После случая с Алмой все весьма подозрительны. Мало ли, а вдруг Нои успели и над твоей головой поработать, а здесь, в пустынном месте без свидетелей мне ничего не стоит выкрутиться. Не говоря уже о моей великолепной маскировке. Я слышал, мало кто принял спасшего отделение парня за Ноя. А в крайнем случае я всегда могу вызвать помощь, отрезать связь и разгромить отделение полностью, без следа. И продолжить работу с более сговорчивыми сегментами. Всего лишь немного логики и здравого смысла. — Я не дружу со здравым смыслом, по заявлениям любого и каждого, кто знаком со мной, — невозмутимо прокомментировал Канда. И Трайд покачал головой, сдерживая желание рассмеяться. Он слишком хорошо понимал, что этот экзорцист может так же заинтересовать семьи следующим, когда прояснится ситуация с Алмой. Более того, будь их воля, они бы надавили и возродили весь проект второго экзорциста. Семья занималась очередным занимательным безумием. — Так зачем ты сюда припёрся? — Встретиться и посмотреть кое-что, — ответил Трайд. — Также проведать Карму. Ты ведь понятия не имеешь, что с ним? — И не буду ли я следующим. В ваших или не ваших лапах. По крайней мере, парень слишком хорошо понимал ситуацию. Трайд не шибко любил доверять что-то действительно важное и секретное стоящим по ту же сторону баррикады, что и он, имея богатый опыт провалов из-за чужой глупости, неосторожности или страха. Но теперь слишком многое говорило в пользу попытки подманить экзорциста поближе и держать на коротком поводке. — Способ, которым вас создали, опасен не только сам по себе, но и последствиями. Слишком просто смешаться и подкорректировать результат. Лепи, что хочешь, если умеешь. Может быть, в ближайшее время ты с Алмой сам встретишься. Он хотел. Я бы не рекомендовал особо болтать. Пусть лучше помалкивает. — Более очевидную вещь не смог придумать? — На Алме сейчас много чего… — На нём ли? — Чего? — На нём ли? Это действительно Алма Карма? — повторил вопрос Юу, и Трайд задумался: он сам точно не понимал некоторых деталей эксперимента, а потому Второй Ной ничего не мог сказать с уверенность. Однако, судя по тому, что он знал… — Беспокоишься, уж не спас ли ты какого монстра вместо своего друга? — Не люблю, когда меня пытаются провести. — Ах! Ну, никто не говорил, что это он, мы не говорили, и я… Но это несомненно Алма Карма, — к сожалению, Канда на его трюки не попадался, выслушивая до конца и не делая предварительных выводов. — Но он не человек больше. И в том его беда. Ведь изучить его пытаются словно человека. Был бы здесь Мариан Кросс, научившийся в своё время работать с акума на всеобщее удивление, понял бы, о чём я говорю. А все они, пытающиеся изучить и понять нового Алму Карму, лишь попусту теряют время. — И лучше бы им этого не понять. — Да. Лучше бы им тешить себя надеждами и дальше, — у Трайда были свои опасения, подсказывающие, что срок жизни Кармы ограничен. Появление существа, подобного ему, управляющего искажённым оружием, напоминающим чистую силу, вызвало нешуточный переполох. В кого-то вселило надежду, что и такое оружие будет действенным против акума, что, по сути, оказалось верно. И, конечно, появилась идея попытаться создать нечто подобное самим. Бесстрашные люди, не понимающие, с чем именно пытаются работать. Храбрость, порождённая невежеством. — Но они не будут заблуждаться вечность. — Уверен, те, кому это нужно, найдут, что предпринять, — туманно прокомментировал Трайд. — Так что с ним сейчас? — Сейчас? Ничего определённого. И я стою слишком с краю от остальных, чтобы попытаться выяснить подробности. Не говоря уже о том, какие непростые это подробности. На данный момент я знаю лишь одно: ничего о природе и сути Алмы Кармы выяснить не удастся. Теми методами, что они пытаются. Отсутствие результатов их, конечно, раздражает. Но отступать так быстро никто не станет. И его оружие никто пока не собирается транспортировать из отделения. И я приложу максимум усилий для того, чтобы все подобные идеи отвергались. — Почему? — Вылавливать их по отдельности потом? Не говоря уже о том, что у носителя и оружия формируется связь. Когда-нибудь пытался оставить свой Муген на другом конце света? Нет? Если хочется острых ощущений, попробуй как-нибудь. Будешь приятно удивлён. — Оружие Алмы – чистая сила? — Понятия не имею, — усмехнулся Трайд, пожимая плечами. — Не имеешь? — а вот теперь Юу не был настроен на шутки. — Это действительно чистая сила, что совместилась с Алмой, несмотря на то, что вы сделали с ним? Для чего? Вы что, обрели способность подчинять чистую силу подобными… действиями? — Чистую силу подчинил Алма Карма. — А он теперь подчинится Графу… — Вряд ли. Свобода воли сохранена. Хотя привязка, несомненно, существует. Куда бы иначе Карму так тянуло смыться отсюда? Правда, он сам вряд ли догадывается, куда. Не говоря уже о том, как это невозможно — туда попасть… И это тот момент, о котором Алме лучше никогда и никому не упоминать. Повисла тяжёлая, очень неудобная и опасная пауза. — Для того чтобы объяснить всё — понадобится терпение. И это твой единственный шанс узнать и увидеть, к чему всё приведёт. К тому же… Я серьёзен, Алма является всё тем же Алмой, которого ты всегда знал. С той же историей и небольшими проблемами с памятью. И находясь здесь, он нуждается в защите в случае непредвиденной ситуации. И ты уже как бы подписался на это и показал себя более чем способным справиться с подобного рода ситуациями. — Что на самом деле замышляет Семья Ноя? — Уничтожить Сердце? — предположил Трайд. — Конец света не актуальная тема, но может нечаянно нагрянуть во время нашей борьбы. — А чего же хочет Сердце? — Уничтожить Графа, гарант нашего выживания. Не то чтобы, впрочем, мы действительно умерли бы сразу после его гибели, и вообще… В отличие от Сердца, у нас есть подстраховка. Юу нахмурился, не уточняя, но размышляя над сказанным. Очевидно, делая свои собственные выводы. И чем дольше они стояли в тишине, тем понятнее становилось, что все темы для обсуждения как бы закрыты, но хорошо разъяснить бы ещё несколько моментов. Как, собственно, Ной и собирался сделать. — А что ты здесь делаешь? — обратился к экзорцисту Трайд. — Работаю. Чего не скажешь о тебе. Верное замечание. — Башка трещит после явления. Отстой! И это ж надо, стоило Книжнику увидеть меня, так сразу признал! И в человеке тоже! Книжники и их долбанная проницательность! — Опознали в тебе… — Канда осёкся. Прищурился. — Это действительно был ты. — Это? Что именно ты имеешь в виду… — Не дури! Ты отлично понял, что я имел в виду! — Сколько нервов-то, — вздохнул Трайд. — Впрочем, я тоже не в форме. — День не задался? — Столетие. — Столетие? И чем же? — Четырнадцатый появился, чем же ещё? Мы обсудим это с книжниками, завтра, по тридцать раз повторять ненавижу. И полностью игнорируя непонимание и удивление мечника, Трайд направился вон. Слишком хорошо зная систему защиты, чтобы не суметь их обойти. К тому же для всех них он был своим. И сам получал отчёты. Даже если не должен был находиться в данном отделении сегодня. Стоило как-то повлиять на этот просчёт. На первый взгляд он не сулил никаких проблем, но, зная изобретательность некоторых членов Семьи, Трайд желал поберечься.