Джин для ванн

Dolce vita! — итальянский фразеологизм, означающий подлинно красивую жизнь, когда человек ценит каждый прожитый день. Образно говоря, жизнь, в которой нет места вину из бутылки, а есть только вину в прекрасном бокале. Также самими итальянцами Dolce vita! часто употребляется в другом, ироническом, даже насмешливом ключе: Не жизнь, а малина!

Моя тетка меняет обручальные кольца на мешок картошки, две банки кукурузы и кусок солонины. Меняет ли? Нет. На самом деле, эти кольца она отрывает от сердца. Я утешаю ее, крепко прижимая к груди, а она даже не плачет почему-то. Говорит четко и невозмутимо: «Моего Эдгара четыре года как нет, ну а мы с тобой все-таки еще повоюем, мой ненаглядный несмышленыш. Пусть! Живым — жизнь, а мертвым — покой». Мы ели совсем по чуть-чуть, а главное, не чаще двух раз в день. Живот особо не набьешь, потому голод как правило приходилось притуплять самокрутками из газетной бумаги. Голова потом неприятно гудела, но зато в те дни пропал страх ложиться спать… Ложиться спать голодным. Я снова искал работу. Билетером в кино, официантом в кафе, уборщиком в захудалом кантри-клубе. Я даже хотел возводить небоскребы, не боясь сорваться с пятьдесят какого-то там этажа. В случае чего тетке бы обязательно выплатили компенсацию за меня. Сколько же раз я внушал себе, что найду заветную лазейку, как-нибудь устроюсь на чертову честную работу. Одного нормального обеда и доллара в день было бы достаточно. Если не болеть — прожить можно. Можно даже платить по кредитам и как-нибудь протянуть до следующего года. И снова отказ за отказом. Отказ, мать его, за отказом! Конечно! В кино проще нанять обаятельную простушку, в кафе — проще студента с корочкой ресторатора. Желающих мести полы и так слишком много в последнее время. Небоскребы уже вовсю возводили опытные строители. Механики вроде меня потеряли в цене. Их осталось мало, а сокращения все продолжались. Почему? Наверное, люди стали меньше ездить на машинах или… Не знаю. Правда не знаю. Мы с теткой доели кукурузу. И с того дня я раз за разом прокручивал в голове слова моей любимой приятельницы — Айви Чаттерлей: «У тебя есть шансы попытать счастье, Тедди! Помнишь Кристобаля? Он часто бывает в „Траттории Пепе“ в Маленькой Италии. Найдут там тебе работенку, что надо». Я уже говорил, и Айви лично, и себе в том числе: Кристобаль — гангстер, по которому Алькатрас слезы льет. Но именно Кристобаль, как ни парадоксально, мог помочь выкарабкаться из пропасти. Он же помнил меня и помнил, как я спас его шкуру в прошлом году. Еще через несколько дней у нас с теткой кончилась солонина, да и картошки осталось на один последний, самый вкусный на свете ужин. Тогда же мы обнаружили в почтовом ящике письмо-уведомление, что не выполняем обязательства по уплате займа, что, если задолженность не будет погашена в течение двух недель, банк «Нортен Траст» начнет изымать наше с теткой имущество. Чертовы грабители! Да по сравнению с ними этот Крис Верецци — сосунок. «Будешь себе сидеть за баранкой «Жестяной Лиззи» и курить сигаретку. Здорово же! Только обратись к Кристобалю!» — Айви завидовала и мечтательно улыбалась, когда говорила это несколько недель назад. Через сутки я окончательно сломался и жестко подавил последние мысли о честном заработке... Ухожу из дома под вечер, дождавшись, пока тетка задремлет. Снова в штопаной шоферской куртке, с горсткой центов в кармане. Раскошеливаюсь на трамвай и наблюдаю, как чернеет небо над шпилями высоток, как трепыхаются афиши на столбике у кинотеатра. Стайки людей, напоминающие призраков, кучкуются вдоль путей, и… Меня согревает мысль, что мое положение вот-вот улучшится. Не то что у всех этих бедолаг, то и дело исчезающих за серыми от пыли окнами. Нужно только поговорить с Кристобалем. И все проблемы решатся. Район, прозванный Маленькой Италией, находится на самом западе Города ветров и начинается на Тейлор-стрит. Мост не спеша опускается, и трамвай уносит меня в чуждый, как бы другой мир. Прокрасться в него хочется незаметно, предварительно глотнув виски для уверенности. Я не страшусь «Италии», но искренне жалею, что не прячу кастет под курткой… И вдруг колеса трамвая лязгают, скрипят, словно катятся по битому стеклу, а не по рельсам. Наконец остановка. — Сэр, купите газету! — Прости, друг, я пока на мели, но скоро разбогатею. Не знаешь, как пройти к «Траттории Пепе»? Курчавый мальчонка подсказывает, что идти нужно прямо, вдоль путей, а потом пару раз повернуть и найти заметную вывеску. — Курить не найдется? — Найдется, конечно, сэр. Но только если вернетесь и купите газету, когда разбогатеете. — По рукам. Парнишка дает огоньку. Делаю затяжку. Потом иду и все ускоряю шаг. У первого поворота замечаю одну из многих реклам: с билборда на другой стороне улицы на меня смотрит молодой доктор. «Для стройной фигуры, вместо выпечки, возьмите Лаки Страйк!» Я вспоминаю Айви, как мы стащили с прилавка булочку просто потому, что оба хотели есть. Интересно одно: специально ли производители «Лаки» предлагают, чтобы мы перебивали голод их табаком? Думаю, да. У этих негодяев ничего святого. С этими мыслями я швыряю бычок в мусорное ведро. Улица. За ней еще улица. Поворот. За ним еще… Кругом никаких ресторанов нет и в помине. Одни прачечные, строительные магазинчики, да бакалейные лавки. И фонари, фонари, фонари. Зажигаются друг за другом, некоторые зловеще мерцают, отбрасывая пляшущие тени. Я иду, глядя то на указатели, то себе под ноги, лишь бы не напороться на гвоздь или камень. На конце аллеи в глаза бросается большое краснокирпичное здание. Свет внутри ярче, чем где бы то ни было. Мне страшно любопытно, что же такое творится там — за узкими желтыми окнами-прямоугольниками. Я подхожу ближе. В левом крыле здания торговое помещение, немного правее гараж, и вот уже над следующей дверью красуется, бросает неоновые отсветы вывеска: «Траттория Пепе». Я собираюсь зайти, дергаю ручку с бронзовой львиной головой… — Куда намылился, полурожий? — справа раздается грозный баритон. Чертов протез! Это из-за него я не повернул голову и не заметил охрану. — Поужинать, — стараюсь ответить так, будто ем здесь каждый день. Нервничаю, и на кой-то черт продолжаю нести пургу. — Мне рекомендовали пасту. Хочу попробовать. — Надо же! А я вот хочу чмокнуть Клару Боу и харкнуть в Гувера. — Просто ужинать сюда не ходят, — доносится еще один голос, не менее жесткий, но хриплый. Я оборачиваюсь. Рыхлый шатен все сверлит меня взглядом. Рядом стоит его коллега покрупнее. Костюмы у них больно хорошие, и у обоих в руках биты. Чутье подсказывает, эти парни не бейсболисты. Презрительный рот шатена кривится в ухмылке, и тот говорит: — Все, давай, проваливай. Тут только для членов клуба. — Джентльмены, я вообще-то по делу к мистеру Верецци. Мне сказали, его можно здесь найти. Вышибала покрупнее напрягается, сводит брови и крепче сжимает биту. Его коллега глядит по сторонам, подходит ко мне ближе. — По какому такому делу? Откуда ты знаешь Верецци… — Эй! — перебивает второй вышибала. — А если этого хмыря прислал Капоне? Давай его обыщем. И меня действительно обыскивают. Довольно унизительный процесс, но я терплю. Нужно держаться. Нужно засунуть возмущение подальше и поглубже. — Джентльмены, — я снова пытаюсь все объяснить, а сам напрягаю живот, так и жду удар битой под дых, — Крис Верецци мой давний приятель. Я его шофер, и я приглашен на ужин. — Но у Верецци нет шофера. — Он недавно пригласил меня на эту должность. Не верите? Так давайте зайдем и сами у него спросим. Волна мурашек проносится по затылку, стоит только подумать, что будет, если Крис меня не признает. Вышибалы изучают мое лицо под протезом, хлопают глазами и перекидываются едкими фразочками: — Джо, может, все-таки сводим полурожего к Верецци? Если парень врет — то потом отметелим его как следует. Повеселимся. А то знаешь, день сегодня такой ветреный, мерзкий и от начала до конца полное дерьмо. — Да ты посмотри на него. Оборванец, еще и инвалид! Ну какой из него шофер? Что мы скажем ребятам в траттории? — Дебилами прикинемся, если что. Вернее, я прикинусь — тебе-то и не нужно, ты и так… — Ой, да иди в задницу! — Ладно, Джо, мерзни здесь дальше. А ты, «к Верецци», раз уж так просишь, то давай за мной. Твоя взяла! Хоть посмеюсь. Дверь открывается, и я после стольких прелюдий попадаю в запретное царство приглушенного света, спокойной затрапезной музыки и вездесущего шепота. — Прямо иди, — фыркает вышибала, — и ни на кого тут не глазей, усек? Ни к кому не прикасайся. Если что, гостям за химчистку сам платить будешь. Какие-то люди вокруг появляются, исчезают, сговариваются идти куда-то, теряют друг друга, ищут и снова находят на расстоянии двух шагов. Разговаривают то на английском с явным акцентом, то переходят на совсем непонятный мне итальянский. Кругом не то что роскошь, но вот на алебастровые люстры и мебель из красного дерева мы с теткой вряд ли бы накопили честным трудом. Обставлено богато, только немного отдает борделем. Алые фонарики, столики, стеллажи с зелеными, прозрачными, темно-бурыми бутылками. Как будто в «Маленькой Италии» сухой закон не принимали вовсе. Запахи еды, хрустальный перезвон бокалов, все это манит, пьянит… Я иду, ловя недобрые взгляды. Они провожают меня, а я лишь ищу Криса в толпе. В конце концов нахожу. Вернее, с этим мне помогает вышибала. Кристобаля Верецци узнать несложно, его выдает пижонский вкус: твидовый пиджак широк в узеньких плечиках, так еще и напялен поверх пурпурной сорочки и брюк на подтяжках. Из петлицы торчит гвоздика… Свадьба тут у кого-то, что ли, или похороны? И сидит Крис вразвалку, с важным видом диктуя заказ метрдотелю. Он даже не замечает меня поначалу, отвлекается лишь на голос вышибалы: — Синьор Верецци, этот хмырь говорит, что знает вас. Крис лениво поворачивает голову, жесткий алый свет от фонарика падает ему на лицо, очерчивая длинный с горбинкой нос. — Ну? — говорит Крис. — И что ему от меня надо? Не узнал! Он все-таки меня не узнал! Вот же мерзкий, пафосный дьявол! Впрочем, голос не такой уж грубый… Могло быть и хуже. Соберись, Теодор! Небось, на лице написано, что занервничал сильнее прежнего. — Этот янки представился вашим новым шофером. — Шофером? Не припомню, чтобы нанимал шофера. А вот это полной провал. Крис отворачивается как ни в чем не бывало и продолжает диктовать заказ. Мысленно кидаю себя лицом в лужу, а потом представляю, как нос разбивается об асфальт. Дурак! И зачем полез… Я краем глаза гляжу на вышибалу. Тот недоволен. Тот чертовски, мать его, недоволен! — Мне увести этого… человечка? Крис ни секунды не остается неподвижным: то нога постукивает о пол, то нетерпеливо сжимается и разжимается кулак. Итальянская тарабарщина так и льется, и я понимаю: нет, не заказ он диктует, а говорит что-то важное. Тут-то ладонь вышибалы грубо хлопает меня по плечу. — Ну ладно, все, полурожий. Спета твоя песня, теперь спи спокойно, грустный бэби! Давай, пошли, прогуляемся, подышим свежим воздухом. — Погоди-погоди! — Крис снова отвлекается на нас, машет руками, что мультяшный мышонок-Микки лапками. — Ты сказал, шофер? — Вижу, не узнаешь меня, Крис, — я не выдерживаю и строго говорю ему это в лицо. Терять уже нечего. — Я Теодор Вильсон Лоуренс. — Лоуренс… — Да, Лоуренс. Помнишь двадцать девятый год, канун Рождества? Я недавно встречался с нашей общей знакомой, с Айви Чаттерлей. Она вспоминала о тебе. Внутри все кипит. Кристобаль рассматривает меня, точно выбившуюся из сил клячу. Даже ястребиные карие глаза становятся вдруг жалостливыми. Это раздражает. — Так, Витторио, — цедит он с такой интонацией, словно собирается швырнуть кость цепному псу, — иди-ка ты перекури. И повежливее с гостями в следующий раз. Capichi? Физиономию этого Витторио надо было видеть! Словно вышибале затолкали в рот кислую шипучку. — Ho capito, signore… Я еле сдерживаюсь, чтобы не наговорить макароннику грубостей после всего, что натерпелся. — Ах, Madonna! Тед! Прости, что сразу не признал, шнурок, — тараторит Кристобаль извиняющимся тоном. — Садись-садись. Шляпу сними. В ней за столом некультурно сидеть. Только глянь, как народ на нас сейчас косится! Нехорошо. Ты это… Хочешь есть, пить, может? — У меня вообще-то негусто в кармане, да и пришел я сюда не за этим. — Пустяки! Карло, — обращается он к метрдотелю, — принеси гостю все, что он пожелает. Запиши на мой счет. Человек в белоснежном фраке, этот самый метрдотель, чуть кланяется и улыбается мне во все свои тридцать два желтоватых зуба, хотя еще недавно смотрел, как на грязь из-под ногтей. Лицо у него пухлое, словно у огромного младенца. — Что вам подать, синьо… сэр? Я вспоминаю, когда последний раз был в ресторане. Довольно давно так-то. Крис видит во мне неотесанного деревенщину, и я зачем-то хочу доказать, что он глубоко ошибается: — Виски, будьте добры. И еще… Вы подаете галантин из дичи? Я как-то пробовал во Франции на Ривьере. Если уметь готовить — получается довольно интересно. — П-простите. Этого нет в нашем меню. — Эх, ничего вы во вкусной еде не смыслите. — Тед-Тед, — Кристобаль останавливает меня резким жестом, — ты ведь не был на Ривьере, шнурок. — Был в двадцать шестом году, — заявляю, вороша старые воспоминания. — А-а, черт, все равно я тебе не верю, — отрезав это, Кристобаль снова переключается на метрдотеля и сухо бросает: — Моему приятелю то же, что и мне, Карло. А еще, будь любезен в виски добавить лед и принести содовую. И молоко не забудь. Человек со смешным лицом одергивает фрак и сиюминутно растворяется в толпе. На импровизированной сцене у барной стойки тоскует и плачет скрипка, а потом вступает остальной ансамбль: фортепиано, мандолина и аккордеон. Музыканты затягивают какой-то иммигрантский мотив. Подносы с бокалами проплывают то там, то тут. Пахнет крепленым вином. Я осматриваюсь совсем недолго, мне попросту любопытно: какая же она, эта «красивая жизнь»? — Ладно, Тед, давай начистоту: зачем ты здесь? — голос Кристобаля перетекает в тихий, напряженный полушепот. — Не пойми превратно, просто думал, что ребят вроде тебя привозят в «Маленькую Италию» под дулами пистолетов. А ты, — он неловко смеется, прикрывая губы ладонью, — сам сюда явился. — Мне нужна твоя помощь, Крис. — Трудности, да? — он считывает меня, как раскрытую книгу. — Не подумай, что забыл. Я благодарен тебе за то, что спас нас с Айви в ту ночь накануне Рождества. Ты хорош. Отлично водишь. Правда отлично, шнурок. Я перед тобой в долгу. Но понимаешь… Я ведь многим помочь не могу. Ты денег хотел занять? — Да какие к черту деньги? И так по уши в долгах. Я же потом не рассчитаюсь! Работа. Айви сказала, ты можешь помочь мне с работой. — С работой… — фыркает Крис в ответ. — Нашел, к кому обратиться, credulone! Горло неприятно сдавливает, першит. От нахлынувшего негодования колотится пульс, и я зачем-то сжимаю пальцами вилку, вожу ею по клетчатой скатерти. Туда-сюда, туда-сюда. — В чем проблема? — Ты решил, что я похлопочу и тебя примут в нашу семью, да? — Я по другому поводу. Джин для ванн… Помнишь? — А-ах, это… — Крис поднимает пустой бокал, словно готовится произнести длинный тост не чокаясь. Лицо его становится предельно серьезным, и в каждом слове слышится осторожная хрипотца. — Я завязал, Тед. Скажем так, в прошлом году это была просто неудачная попытка подзаработать на стороне, — его глаза испуганно сверкают. — И теперь за эту попытку мне приходится расплачиваться в пятикратном размере. Так что не ты один такой. Мы оба неудачники. Не жизнь, а малина! Скажи? Метрдотель на удивление быстро возвращается к нашему столику, руки в белых перчатках сжимают сверкающий поднос с разными кушаньями. И вот, на столе появляются салаты с креветками, цыплята по-креольски и каре ягненка. От исходящих ароматов делается дурно, я понимаю: дам слабину — накинусь на пищу, точно негр, сбежавший из человеческого зоопарка. — Ваш виски, сэр! Граненый стакан «олд фешен» мне подают по-королевски: с тремя кубиками льда и безвкусной газировкой, маскирующей алкоголь. Я делаю глоток… Неприлично долгий, словно планирую не выпить для вида, а заказать еще и как следует напиться. Крис же цедит свое молоко, смотрит недоуменно и жалостливо одновременно. Эта жалость за весь наш разговор так никуда и не уходит. Проходит минута, за ней еще одна, а на языке так и вертятся десятки фраз, которые можно было бы сказать… Можно, но не нужно. Сейчас я правда не знаю, как повлиять на Криса, как убедить дать мне хоть какую-то работу. Как не уйти с пустыми руками, в конце концов. — Чего не ешь, шнурок? Уж прости, галантинов из дичи тут правда не готовят. Наша пища тебе не по вкусу? — Очень даже по вкусу. Просто… — Просто что? Крис подносит руку ко рту, и зачем-то снова прячет свой узкий, вечно насмешливый рот. Взгляд холоден, сосредоточен, как у удава. Гипнотизировать у него выходит откровенно так себе, но я втягиваюсь в эту игру, и говорю все как есть, стараясь не выдавать все нарастающих, клокочущих в груди эмоций: — Тетка моя не ела уже пару дней. Ни крохи во рту. Я-то ладно, протяну как-нибудь. Молодой еще, а ей шестой десяток пошел. Ей нельзя голодать. Зачахнет. Тебя же не затруднит попросить завернуть еду с собой? Крис молчит. Я слышу, как скрипит щетина, стоит ему только задумчиво провести ладонью по подбородку. Взгляд… Я не считываю его, так как Крис отводит глаза. Интересно, насколько нелепо звучит моя просьба? — Да уж, шнурок. Айви не говорила, что у тебя… То есть, у твоей семьи все так плохо. Я бы помог. — Конечно, не говорила. Мы с ней не виделись с той нашей поездки за джином. Я встретил ее несколько недель назад и узнал, что она прокололась на деле, а ты велел ей залечь на дно. Вот только почему после этого ты пропал, Крис? У нее теперь тоже дела не фонтан. Ты даже не представляешь, каково ей. — Представляю. Причем гораздо лучше тебя, Тед. — А вот тут ты не прав, Крис… — Нет, прав, шнурок, — он перебивает, и его ледяная, костистая ладонь ложится мне на запястье. — Когда я познакомился с Айви, она ошивалась черт знает где и бог знает с кем. Я как-то пришел в спикизи-клуб «Флегетон» на сделку с Дионисием. Это грек, владелец. Ну, кличка у него такая. Айви привели какие-то гуляки, и она пыталась забыть об одной… печальной истории. Сидела у бара, потягивала бренди. Хороша, как июльский вечер, и пьяна, как сапожник. — А ты, значит… — Не перебивай меня, пожалуйста, шнурок. Его покровительственный тон все сильнее и сильнее коробит меня. Крис говорит вроде бы искренне, но я нутром чую, что за красивыми словами кроется какая-то фальшь. — Волей случая мы оказались тогда за одним столиком, и я поинтересовался, что у нее стряслось. Так вот, если хочешь знать, в тот день у Айви не стало кое-кого очень близкого. Девчонка узнала об этом, едва сойдя с поезда. С мечтами о должности медсестры и двадцаткой долларов за душой. Совсем птенчик, чье гнездышко прибрал к рукам банк в Огайо. Но Святая Божья Матерь! — сказав это, Крис качает головой и складывает пальцы в замок. — Помню, как предложил помощь, а она улыбнулась, точно никому на свете не была так рада, как мне. Я сделал это бескорыстно… — Или потому, что ты искал хорошенькую мордашку, чтобы толкать пойло на улицах. — Это скорее стало приятным бонусом. Поразительно! Я-то искренне думал, Крис придумает благородное оправдание. И зачем он все это рассказывает мне? Я допиваю виски, а воображение само рисует «Флегетон», Криса, Айви. Она почему-то плачет… Нет, пожалуй, нет. Не хочу ее такой представлять. И верить во все эти сказки тоже не хочу. — Если ты такой добрый и сострадательный, то отчего же отказываешься помогать мне сейчас? Потому что у меня нет милого личика? Ну да, личико подкачало, не поспоришь, — кажется, в моем голосе предательски сочится боль. — А, может, не хватает очаровательной улыбки? Ты, — говорю я предельно собранно, — ты, Крис, втянул меня и Айви во все это. И теперь хочешь просто взять и сойти с дистанции? Хочешь бросить нас? Какой же ты после этого человек чести? Крис хмурит брови. Я чувствую, что задел его самолюбие. Да! Чего скрывать, этого я и добивался. Макаронник озирается по сторонам, а потом наклоняется мне навстречу и цедит сквозь зубы: — Прекрати, шнурок. Запомни хорошенько: я с дистанции никогда не схожу. Я бы и не пытался начать дела вне семьи, если бы… Метрдотель снова появляется у нашего столика. — Синьор Верецци, — отрезает он сухо, кривя полные губы, — синьор Кальвино просил передать, что ожидает вас у себя в кабинете. Он, кажется, не в духе. Увесистая рука метрдотеля ложится Крису на узенькое плечо, сползает ниже, потом сочувственно хлопает по спине. Мне эта картина кажется забавной: словно бабуин с младенческим лицом собирается схватить за шкирку детеныша. — Карло! — Крис напрягается, всплескивает руками: — Ну разве ты не видишь, со мной гость. Это мой хороший друг, мы давно не виделись. Босс, что, не может немного подождать? — Синьор Кальвино сказал, это срочно. Кажется, речь пойдет о вашей… авантюре. Об уплате задолженности. Снова, синьор. Поэтому советую поторопиться. — Ой, ну только не продолжай, Карло. Я все понял. Сейчас буду. Метрдотель кивает несколько раз с предельно серьезным видом, но стоит ему повернуть голову, только посмотреть в мою сторону, как рот мгновенно расплывается в заученной улыбке. — А вам что-то еще подать, сэр? — Благодарю, аппетита нет. Не могли бы завернуть пищу с собой? — Конечно, сэр. Аппетита нет? Как же! Я нагло вру не только метрдотелю, но и себе. Хочу ведь уплести кусочек мяса или креветку из салата, лишь бы желудок не урчал, как израненный кит... Но совесть не позволяет. Дома меня ждет тетка. Ей достанется большая часть, когда вернусь. Иначе быть не может. Крис просит прощения и обещает скоро вернуться. Он уходит не торопясь, поправляя галстук и лацканы пиджака. Какой-то непослушный локон выбивается из прически, и оттого Крис выглядит еще более потерянным. Даже хуже, чем я, когда меня только привели в этот гадюшник. Метрдотель идет следом, и со стороны это выглядит так, будто грозного некогда синьора Верецци позорно ведут на растерзание ко льву. Мой заказ упаковывают. Да, буквально через пару минут к столику приближается суетливый молодой официант с красивыми коробочками в цветочек. Он аккуратно сортирует по ним пищу, потом укладывает в бумажные пакеты. Еще через несколько минут на импровизированной сцене раздается чей-то веселый возглас, поет аккордеон и две пестрые девицы в платьях на сельский манер пускаются в пляс. Недавно выпитый стакан виски расслабляет меня, и в одно забавное мгновение я ловлю себя на мысли, что хочу присоединиться к этим девицам. Хочу танцевать, хочу петь, хочу пить вино, хочу любить, хочу быть попросту счастливым и не корить себя за это. Если бы только другие обстоятельства... Ах, чертов Крис! Чертов синьор Верецци. Он не появляется слишком долго, а я успеваю подумать еще о многом, и с каждой минутой мысли сильнее вгоняют меня в печаль. Вот мы недавно говорили о Франции, и теперь я вспоминаю всякие мелочи из прошлого: как выглядела Ривьера, какие машины сверкали на жарком летнем солнце, какие люди разгуливали по набережной, как одевались, что ели на ужин… Все эти праздные синьорины с их синьорами вокруг мне даже отчасти напоминают тех людей с Ривьеры. Вот только там на меня смотрели с восхищением, а тут, такое ощущение, только и делают, что сверлят взглядами и перешептываются между собой. Когда Криса наконец приводят обратно, ансамбль затягивает совершенно невзрачный мотивчик и воспоминания быстро тают в прокуренном воздухе. — Che notte, che notte! — повторяет он про себя, а садясь за стол виновато улыбается. — Извини, шнурок, работа. — Понимаю. Мой бывший босс — тоже редкостный козел. — Да тиш-ше ты! Madonna! — Крис шипит, как вздыбившийся кот. — Проблем из-за тебя еще не хватало. — Я гляжу, у тебя их хватает без моей помощи. Крис шумно вздыхает и просит у метрдотеля еще стакан молока. Забавно это, на самом деле. Обычно в книжках преступники вроде Верецци хлещут бурбон или ром, но молоко… — Напрасно ты так. Синьор Кальвино когда-то был очень добр ко мне, шнурок. — Ну да, а теперь он готов ободрать тебя до нитки за небольшую халтурку несколько месяцев назад. Не сильно Кальвино тебя ценит, будем честны. Я говорю все это вроде бы совсем не издевательски. Беззлобно. Понимаю, каково макароннику. Знаю, каково не нравиться начальству и терять работу. А уж из преступного бизнеса люди и вовсе если уходят, то только вперед ногами. — Думаешь, что самый умный? — Крис говорит так тихо, что едва получается расслышать некоторые слова. — Ты, шнурок, жизни толком не нюхал… — он переводит дыхание, — во всем виноваты эти поганые времена. Организация у нас маленькая, а Капоне прибирает к рукам квартал, мать его, за кварталом! Если он станет влиятельнее мэра, то что тогда? Нас всех вместе с Кальвино заведут в гараж, поставят к стенке и пустят в ход «пишущие машинки». — Выходит, ты хотел начать свой бизнес, а не просто подхалтурить? — спрашиваю я тоже шепотом, а потом замечаю, как постепенно затихают люди за соседними столиками. Наверняка хотят подслушать наш разговор. — Это в прошлом, — Крис оглядывается по сторонам, а потом договаривает, нервно поправляя гвоздику в петлице: — Давай сменим тему. По крайней мере здесь. В этом заведении. Макаронник прав, и если бы мне было что терять — я бы обязательно послушал его. Я бы как ни в чем не бывало побеседовал о погоде, политике, чудесной, должно быть, женушке мистера Верецци. О чем угодно. Но терять нечего, потому я, не стесняясь, продолжаю разговор и гну свою линию: — Нам всем сейчас нужна нормальная работа, Крис. Тебе в том числе. Что мешает сделать меня шофером? Я соглашусь на любую ставку. Найдем нового поставщика, у тебя же остались связи, я знаю. Ты сам упомянул того грека из «Флегетона». Расплатишься с боссом, я с кредитами, Айви с… — Вот как ты теперь запел, шнурок! — Крис всплескивает руками и в очередной раз осматривается. Он давит ухмылку, но я вижу, как блестят его глаза, как наполняются эмоциями, причем явно не самыми приятными. Былое сочувствие окончательно исчезает с узкого лица, и Крис напряженно проговаривает: — Ты думаешь, все так просто? Думаешь, один раз повезло — повезет и в другой. А то, что ты каждую минуту будешь думать — и во сне, и наяву: умру я завтра или нет? Сяду ли за решетку? Но хуже всего тебе будет в свободные дни. Будешь валяться у себя в комнате, не зная, куда деться от тоски. Вот и все твое счастье, твои заветные деньги. Неужели ты готов заниматься таким постоянно? И тут я смеюсь. Меня смешат вовсе не слова Криса, смешит сама ситуация: я, вчерашний честный работяга, уговариваю бандита-макаронника вернуться на скользкий путь. «Madonna!» — так бы воскликнул он на моем месте. — Нет, Крис, ты не понимаешь. Работа — это счастье. Любая работа. Ты за меня не переживай, я буду петь песни, когда разделаюсь с кредитами, когда в нашем с теткой холодильном шкафу будет еда. Что угодно буду делать, но только не тосковать. Да я, наверное, впервые за этот год смогу собой гордиться, Крис! Понимаешь? — Перестань. Замолчи. Ты слишком громко разговариваешь, шнурок! — шипит макаронник, и сам непростительно повышает голос. Настолько непростительно, что теперь на нас глазеет весь зал. Ансамбль смолкает, и перезвон бокалов доносится совсем глухо, где-то вдалеке, а рядом звучат лишь редкие негромкие отголоски разговоров, сплетен. Мне кажется, что время ненадолго замедляет свой бег. — Кальвино сейчас хоть и не тот, что в лучшие времена, хоть и не всегда прав, но он бережет меня, — наконец решается сказать Крис, опускает взгляд и продолжает: — Айви вот уже прокололась недавно. Тебя я едва знаю. Слушай, дам одно дельное напутствие, шнурок, ты только не огорчайся… Метрдотель очередной раз появляется у нашего столика. И снова как будто из ниоткуда. Подходит все ближе и ближе, а алый свет зловеще играет на его мягких округлых скулах. Он наклоняется к Крису: — Синьор Верецци, не хочу снова прерывать вашу дружескую беседу, но дело срочное. — Madonna! Карло, ну не сейчас, пожалуйста. — Я просто хотел напомнить, что ваше долгое отсутствие очень напрягает синьора Кальвино, — метрдотель словно читает конспект, — вам следует вернуться в кабинет, иначе, ну как бы вежливее выразиться… — Bene, bene! У импровизированной сцены раздаются аплодисменты, и воздух встревоженно вибрирует. Конферансье кланяется, шпарит что-то на своем итальянском. Что он говорит, догадаться несложно. Наверное: «Спасибо за вечер! Вы чудесная публика!» И в этот миг мне хочется поднять бокал и тоже с ним попрощаться. Ладонь Криса ложится мне на плечо. Макаронник смотрит четко в глаза, даже неловко пытается натянуть свою фирменную улыбку. Но у него не выходит. — Прости, что так скоро откланиваюсь, шнурок. Не обессудь. Сегодня ты заставил меня о многом задуматься. Я пытаюсь повести краем губ, изображая взаимную улыбку, но уголок протеза больно режет переносицу. — Мы еще увидимся, Крис? В ответ он лишь качает головой, и, уходя вслед за метрдотелем, оборачивается, роняет как бы нечаянно: — Мы еще обязательно пересечемся. Ты это… Будь счастлив, шнурок. Большие часы над витражной аркой у выхода пробивают десять тридцать после полудня. Если поспешить — можно успеть на трамвай до наших с теткой глухих окраин. На душе неприятно скребут кошки. «Черта с два! Черта с два мы еще с Крисом увидимся! Ну, разве что в аду. Я в одном котле, он в другом, погорячее». Бумажный пакет с едой приятно тяготит ладонь. Ощущение, ни с чем не сравнимое, словно несешь чудом выкопанный клад. Не дай бог, заветный пакет порвется. Не дай бог где-нибудь в подворотне его увидит обезумевший с голода бродяга и накинется. Из «Траттории Пепе» ухожу незамеченным. Улицы вокруг уже не кажутся мне такими чужими. Даже трамвайную остановку нахожу без особого труда. Как-никак, всегда хорошо запоминал местность. У столбика с расписанием меня подкарауливает знакомый мальчишка-газетчик, дергает за край куртки и спрашивает: — Ну как, разбогатели, мистер? — Боюсь, что нет, малец. Недолго раздумывая, я просовываю руку в пакет, открываю одну из коробочек, и, пока где-то вдали плетется трамвай, отламываю кусок еще теплой ягнятины. — Будешь? — Благодарю, я не голоден, сэр, — вот уж чего я точно не ожидал услышать! Следом газетчик добавляет: — Мне платят полдоллара в день. Этого хватает на еду. Отец учил не принимать подачек. — Я хотел расплатиться с тобой за сигарету. Помнишь? Мне просто больше нечем. Малец кивает, и на лице у него отражается радость. Он принимает у меня угощение, а взамен протягивает сигарету. Уже вторую за этот непростой вечер. Я толком не успеваю раскуриться, меньше чем через минуту трамвай прижимается к остановке и звенит. Мне везет. Очень везет, если честно. Даже на билетера не нарываюсь и все остановки проезжаю за просто так. Совершенно бесплатно. Ну разве это не счастье? За приоткрытыми окнами то появляются, то исчезают дома — бетонные чудища с мириадами желтых глаз. Где-то вдали, в густом тумане, отсвечивают фонари на линях метро, окольцовывающих богатый, зажиточный Чикаго-луп. На мгновение хочется оказаться там, в деловом квартале, где-нибудь у себя в мастерской… Но это в прошлом. Теперь нужно двигаться дальше. А вот в каком направлении, я не представляю. «Утро вечера мудренее» — строго, но с какой-то едва уловимой тоской воркует тетка, стоит мне переступить порог нашего дома. Она говорит это не мне, она опять комментирует про себя радиопередачи. Повтор новостных сводок доносится с кухни так громко, что, кажется, заглушает мои шаги. Но тетка их все равно слышит. — Тедди, милый, где ты пропадал? Опять не предупредил! Опять сбежал! — И вовсе не сбежал, тетушка… — Сбежал! — она ворчит, заводит уже много раз мною слышанную песню: — Ну сколько можно? Всегда обо всем сообщай мне. — Я просто ездил по делам, тетушка, — говорю на выдохе, и рука сама собой тянется к лицевому протезу, поправляет его. — Каким на этот раз делам? Я кладу драгоценный пакет с едой на обеденный стол. Потом молча распаковываю и выкладываю кушания. Тетка поднимается с кресла, надевает старинные круглые очки. Щурится, а потом приглушает радио и охает на всю комнату: — Бог мой, откуда это? Сказать правду — не лучшая затея. Если тетка узнает, где я был и что делал, то определенно побьет веником. — Нашел небольшую подработку у доброго итальянца. Он угостил меня. — Никогда не связывайся с макаронниками, Тедди! — в хриплом теткином голосе чувствуется нажим. Похоже то, что я сотрудничал с итальянцем, впечатляет ее больше, чем появившаяся в нашем доме еда. — Среди них мало достойных людей. Они только грабят, убивают и занимают наши рабочие места. — Это по радио так передавали? — Нет, я сама это знаю. Время клонится к полуночи, и звезды ярко светят в окна. Давно не ужинал так поздно. И очень давно не ел креветок. Вкусно, кстати. И тетке тоже нравится. Всю еду мы подогреваем на мелком огне и делим на порции, чтобы осталось еще на несколько дней. Наконец-то… Наконец-то в нашей тесной кухне пахнет едой. — Как там твоя невеста из брачных газет? — интересуется тетка, тщательно пережевывая цыпленка. — Мисс Чаттерлей? Она… — а я и сам не знаю, как она. Времени встретиться у меня совершенно не было. Только какое-то странное чувство в груди каждую ночь подсказывало, что с Айви мы еще пересечемся. — Ты молодец, Тедди, — наконец слышу я похвалу, — невесты они ведь приходят и уходят, а ты столько думал о работе все эти дни. И ты что-то смог найти. Умничка ты мой. Несмышлёный, но какой старательный! И правда… Вроде бы, я могу собой гордиться. Я не опускал руки. Но почему-то от этих слов делается грустно. Вспоминается, как в последний раз виделись с мисс Чаттерлей, как мы своровали булочку, лишь бы набить животы. Как… — А этот твой макаронник? Он даст тебе еще подработать? — Я не знаю, тетушка. Извини. Поев, ухожу в свою комнату, снимаю протез, и все тревоги куда-то ускользают. В сон меня срубает моментально, как после выстрела в голову. Я просыпаюсь несколько раз ближе к утру, пытаюсь сложить обрывки снов в единое целое, но выходит какая-то бессмыслица. Поэтому приходится включать воображение. Рыжее солнце играет бликами в стеклах, греет, и мне опять вспоминается французская Ривьера, вспоминается двадцать шестой год. Шампанское, автомобили и девушки в вечерних платьях. Автомобили… Часов в восемь или девять под птичьи пересвисты во дворе грохочет какая-то колымага, дребезжа колесами и истово сигналя. — Бат-тюшки! — восклицает тетка. Половицы скрипят. Это она расторопно выходит на веранду, постукивая тростью. Потянувшись, подхватываю сорочку, что валяется в изножье, а потом распахиваю шторы. Яркий луч бьет в глаза, и я прикрываю лицо рукой. У белого заборчика ютится чертовски знакомая машина — «Форд Т», катафалк. Она же «Жестяная Лиззи» собственной персоной. Бедная тетушка! Попробуй теперь объясни ей это… И все же, сказать, что я обрадовался — не сказать ничего. Да я даже свои чувства описать не в силах. Потребуется слишком много красивых слов. — Buongiornо, миссис Лоуренс! Buongiornо, прекрасная маркиза! — радостно восклицает тонкий человек в тесном костюме. Я наспех одеваюсь, выхожу на веранду, и теперь окончательно отпадают сомнения, что человек этот не кто иной, как Кристобаль Верецци. Сценка, конечно, между ним и теткой разыгрывается забавная… — Вы ошиблись адресом, любезнейший! Похоронное бюро находится двумя кварталами дальше. — Любезнейшая, так я и не по вашу душу. Эй, Тед, — выхватывает он меня взглядом, — как ночка прошла? Крис балансирует, стоя на подножке автомашины с той удивительной свободой движения, которая характерна лишь итальянцам. — Ночка нормально, — отвечаю я, — а ты, гляжу, вернулся дать свое ценное напутствие? Не хочу дерзить. Но с такими людьми, как Верецци, по-другому нельзя. Да и мне кажется, что мы просто беззлобно подшучиваем друг над другом. Почти как приятели. — Давать напутствие я уже передумал, шнурок. Но вот одно предложение у меня к тебе все-таки найдется. Я подхожу ближе, и Крис в тот же момент протягивает руку. Я не спешу ее жать, хочу дождаться, что же он скажет. — Я подумал над твоими словами, — в его голосе играет знакомая хрипотца. Карие глаза отливают янтарным блеском на утреннем солнце. — И знаешь что… — пауза звучит с немного наигранным драматизмом. Я прекрасно понимаю, к чему клонит макаронник. — Пересилил себя и решил стать свободным от мистера Кальвино человеком? — Решил нанять шофера. — Надо же! Я думал, ты категорически против... — Да расслабься, шнурок. Вчера я просто тебя проверял, — перебивает он и складывает пальцы в замок: — Так ты в деле или дальше будешь чесать языком? Могу и передумать. — В деле, Крис, — мой голос немного дрожит. Просто не верю, что слышу эти слова. — Старушке Лиззи понадобится хороший ремонт. Ты же справишься? Я все оплачу. Заменим движок, смазку. Что там еще нужно? — Обязательно заменим. Спасибо. По-человечески, спасибо. Я гляжу на силуэты небоскребов вдали, на розоватые облака, потом снова на Криса. В тот миг мне кажется, что весь мир отливает золотом. В висках у меня стучит кровь, а сердце горит нестерпимой радостью. Счастливее меня нет. Я наконец протягиваю руку в ответ. Плотно сжимаю холодную, будто мертвую ладонь мистера Верецци. Работа. У меня есть работа. Я — самый счастливый человек на Земле.