Джин для ванн

«Fare buon viso a cattivo gioco» (с итал. — Делать хорошую мину при плохой игре) — идиома, означающая «сохранять внешнее спокойствие в сложной ситуации».

Гаражные ворота открываются со скрипом, а закрываются с таким грохотом, что слышит вся округа. Я стираю изморозь с декоративных очков, поправляю протез, кидаю под ноги принесенный из дома саквояж. — Ну, здравствуй, Лиззи, — непроизвольно роняю, похлопывая катафалк по капоту. Видок у рабочей лошадки не то чтобы печальный, но вот вмятина на двери бросается в глаза. Не зная правды, можно решить, будто мы с Крисом и Айви снова отрывались от полицейской погони… Хвала святым угодникам, все было куда прозаичнее. Шина лопнула за городом. «Бах!» — раздалось так громко, что сердце чуть не ушло в пятки. Помню, как вдарил по тормозам. Моими стараниями автомашина чудом не улетела в кювет. Задела телеграфный столб — это да. Неприятно, но, главное, никто тогда не пострадал. Да и алкоголь до «Флегетона» по итогу доехал. Дышу на руки, чтобы немного согреть замерзшие пальцы. Открываю саквояж — внутри термос с кипятком и туалетный вантуз. «Прям-таки джентльменский набор!» — шучу про себя. — Сейчас как-нибудь подлатаем тебя, трудяга, — снова обращаюсь к машине вслух. Злой ветер гудит в оконных щелях. Я обдаю вмятину кипятком, а перед глазами мелькают образы, всплывают воспоминания: как трудился в мастерской, как перебрасывался короткими фразами с коллегами и клиентами. Выправляй я вмятину там — воспользовался бы нормальными инструментами. Здесь же у меня только несчастный, взятый из дома вантуз. Раньше мне бы взгрустнулось, а сейчас я понимаю: все что ни делается — все к лучшему. В конце концов я стал чаще ходить с Айви в «Флегетон». Даже начал бывать дома у Криса. И самое главное: в канун Рождества я рассчитался с остатками кредитов. Какое же облегчение мы с теткой наконец испытали! Давлю на рукоять, плотно прикладываю вантуз к поверхности. Тяну на себя, но ни черта не выходит. Еще раз — снова неудача. Я начинаю разочаровываться в вычитанном в автомобильном журнале способе. Решаю закурить, и, пока тлеет сигарета, витаю в мыслях о прошлом: далеком, а потом совсем недавнем. Месяц назад жена Криса меня рисовала. Я тогда зашел за деньгами, а она поймала меня в гостиной, велела сесть напротив мольберта. Помню, как был ошарашен, а миссис Анджела Верецци все повторяла, что у меня как раз нужный типаж. Ей хотелось изобразить раненого ангела, она принялась делать наброски, но рисунок так и не закончила. Двое ее сорванцов что-то учудили, поднялся гам, явился Крис собственной персоной… А потом я снова ехал домой с пачкой долларов и верой, что мука в бакалее не подорожала в пятый раз за неделю. Тушу сигарету, собираюсь с силами, снова прикладываю вантуз к вмятине и резко тяну на себя. Одна попытка, другая, третья. Вдруг чувствую, как лист металла начинает принимать исходную форму. Еще несколько подходов, еще несколько усилий… И получается! Дверь не как новая, но теперь хотя бы не стыдно показываться на дороге. «Можно и домой!» — думаю с облегчением, а потом вспоминаю, что надо бы в очередной раз заскочить к Крису в гости. Обещал все-таки… Глухо щелкают застежки саквояжа. Уходя, я не прощаюсь с «Резвой Лиззи», на своем горьком опыте знаю — дурная примета. Воет метель. За сугробами, мне кажется, гараж караулит парочка бездомных. Я несколько раз проверяю замок, даже возвращаюсь, чтобы убедиться, что точно запер ворота. Иду к остановке и зачем-то все равно несколько раз оборачиваюсь. — Свежий выпуск! — голосит в переулке мальчонка-газетчик. — Агент Элиот Несс обещает покончить с Аль Капоне! «Покончить с Аль Капоне… Другие копы тоже обещали — и где они теперь?» — мысленно передразниваю его. Нужный трамвай приезжает раньше заявленного в расписании. Под стук колес я усаживаюсь в конец вагона, облокачиваюсь о подоконник и пытаюсь расслабиться. Смотрю на проплывающие за стеклом улицы, на привычные глазу очереди за похлебкой из куриных голов. Кощунственно, но в эти моменты я думаю о вине и ароматной капонате, которые подаст к обеду миссис Анджела Верецци. В гостиной будут играть детишки, из патефона — литься музыка, в камине — плясать в такт огонь. От красивых фантазий веки смыкаются сами собой. В приятной дреме не замечаю, как сменяются остановки, как заходят и выходят из трамвая горожане. — «Норт-Кларк-стрит»! — неожиданно объявляет вагоновожатый прокуренным голосом. Успеваю выскочить буквально в последний момент. Усиливается метель, под ногами хрустит снег. Я кутаюсь в шерстяной шарф, прячу лицо и от сердца благодарю: «Спасибо, тетушка!» Как-никак, это ее подарок мне на Рождество. Знакомый маршрут лежит через нетронутый кризисом квартал. Ровные тротуары, опрятные домики по обе стороны дороги, праздничные украшения на сияющих окнах. Сложно вообразить, сколько здесь стоит жилье и сколько времени понадобилось Крису, чтобы на него заработать. Два года? Год? А что, если еще меньше? Приходилось ли ему пускать в ход грубую силу, работая на преступников? Приходилось ли жать на спуск? Как Крис потом смотрел в глаза жене и детям? Cмог бы я так же?.. За раздумьями о перипетиях криминальной жизни не замечаю, как сменяются улицы, как дорога за оживленным перекрестком спускается вниз. На горизонте покрытая льдом, напоминающая хрустальную пустыню, гладь озера Мичиган. Над крышами в снежной дымке величественно возвышается силуэт маяка. Слышал, раньше здесь обитали бедные рыбаки, и только в наш грубый век заселились состоятельные пройдохи. «Близится крах преступного синдиката! Читайте в новом выпуске!» — восклицает очередной газетчик. Этот хотя бы пожилой, не вкладывающий в слова борзописцев ни толики надежды. Мимо меня часто проходят укутанные с ног до головы люди. Фыркают, прячут лица от ветра. Машин же толком и не видать, дороги как следует замело. Проедет, тяжело кряхтя, один-другой фургон или грузовик, да и все на этом. До особнячка Верецци около ста ярдов. Я снова думаю о вкусной пище, о тепле горящего камина и… Вдруг замечаю припаркованный к обочине у лужайки «Олдсмобиль Модель 30», настораживаюсь, начинаю чуть сбавлять шаг. «Знакомая машинка, возился с такой как-то, — всплывают старые воспоминания. — Капризная, зараза. Какой только шофер без нужды поедет на ней в дурную погоду?» Шальная догадка, что «Олдсмобиль» — очередная блажь Кристобаля и его супруги, отпадает сразу же. Машина хоть и не новая, но им явно не по карману. Кузов покрыт добротным черным лаком, решетка радиатора никелем, а на пассажирских окнах видны плотные занавески. «На таком седане самое то возить должников в лес», — подсказывает мне чутье. В паре шагов от машины кучкуются мордовороты. Двое из них, что близнецы: оба в длинных пальто, оба с крупными, румяными лицами. Третий — тощий и явно злорадный коротышка в шляпе. Все идеально выбриты, все сосредоточены так, будто готовятся к штурму Белого дома. Краем уха слышу, как коротышка что-то объясняет подельникам на чужом, но очень знакомом мне языке. Разум подсказывает: «Они точно к Верецци! Иди мимо, Теодор! Проблемы Криса — это только проблемы Криса». Задрожавшей рукой натягиваю шарф на нос, опускаю глаза и начинаю идти так быстро, что еще немного — и побегу. По какой-то счастливой случайности громилы не замечают, как я прохожу мимо них. Осторожно смотрю вперед — вижу, как дорога уходит в пургу, в самое сердце улицы. Пойду туда — затеряюсь и останусь цел. Может, даже полисменов позову. Страх липкой змеей ползет по спине. С трудом пересиливаю его, потом украдкой смотрю налево, на дом в колониальном стиле с алой черепицей и пурпурными ставнями. Надпись «Верецци» на почтовом ящике бросается в глаза. К порогу ведет дорожка, на крыльце ни души, но в одном из окон горит свет. Сердце все бьется, кричит: пройдешь мимо — навсегда останешься трусом! Полиция не поможет. Полиция в этом городе давно куплена. Что, Теодор, просто исчезнешь? Позволишь уродам покалечить коллегу по опасному бизнесу, надругаться над его женой? Дашь в обиду детей?! Была у меня как-то история, после которой я обещал себе не геройствовать. Похоже, сегодня я нарушу обещание. Резко сворачиваю с бульвара на плиточную дорожку, иду мимо поникших деревьев и садовых скульптур. Одну руку сильнее и сильнее сжимаю в кулак, другой рукой держу саквояж. Я жду… Я все опасаюсь, что кто-нибудь из мордоворотов заметит меня. Будет так — пиши пропало! Туалетным вантузом точно не отобьюсь. Когда я оказываюсь у входной двери, пульс колотится быстрее прежнего. Все мысли только о Верецци и о детях. Я стучу один раз, затем другой. — К кому это ты, паренек? — из-за спины доносится гнусавый насмешливый голос. «Все-таки заметили!» — от этой мысли мурашки проносятся по телу. Я не оборачиваюсь. И так понимаю: уроды в пальто выдвинулись в мою сторону. Машинально хватаюсь за медную ручку, что есть мочи дергаю ее на себя. Не заперто! На мою удачу, входная дверь открывается. Значит, можно затеряться где-нибудь в доме. Передо мной коридор. По одну сторону кухня, по другую гостиная. Руки сами собой запирают дверь на защелку, ноги ведут куда-то вперед. — Крис! Крис, мать твою! — начинаю громко звать макаронника. В ответ сухая давящая тишина. Тишина и какое-то бульканье. Я осторожно заглядываю на кухню, замечаю, что горит плита, что на ней одиноко ютится накрытая крышкой кастрюля с супом. Значит, в доме точно есть люди! Выключаю плиту, возвращаюсь в коридор. Перевожу дыхание, а затем быстро сворачиваю в гостиную. Сухо тикают старые напольные часы. В патефоне крутится пластинка, но музыка не играет, игла поднята. Я вижу разбросанные по полу игрушки, мольберт, колышущиеся шторы. Внезапно что-то касается моего виска. Что-то твердое и чертовски холодное. Металлическое. — Крис?.. Я пытаюсь пошевелиться, чуть повернуть голову, но не могу. С ужасом понимаю, что на меня направлен пистолет. — Руки вверх, подонок, — слышу хриплый, до чертиков напуганный голос макаронника. — На хрен иди, Крис! — отвечаю грубо, лишь бы не вызвать сомнений, что это я. — Madonna mia! Тед… Какого дьявола ты здесь оказался, шнурок? — Заехал отведать фирменной капонаты твоей женушки. А вот какого дьявола здесь оказались те замечательные парни, — кивком указываю в сторону улицы, — мне совершенно неясно. Слышу глухой щелчок. Чуть вздрагиваю. Сперва только чувствую, а потом и вижу, как Крис медленно опускает свой «Маузер». На макароннике тапки в цветочек, домашние брюки и небрежно застегнутая сорочка. Взгляд мечется из стороны в сторону. Он подносит указательный палец к губам и шепчет: — Сегодня сами небеса послали тебя мне, шнурок. Поможешь уладить неурядицу? С теми замечательными парнями мы вместе работаем. Редкостные сволочи. Шестерки моего босса — Кальвино. — Шестерки? А ты, видимо, при нем большая шишка… — Cretino! Твое занудство сейчас не в кассу! — эти слова Крис сопровождает резкими жестами. — Скажем так, босс меня ценит больше, чем их. Им я давно не нравлюсь. Зачем они здесь — без понятия, но догадки имеются. Раздается стук в дверь. Сперва негромкий, какой можно и не услышать в суете домашних дел, потом очень даже звучный и уверенный. Три длинных, три коротких стука. — Что будем делать, Крис? Громилы видели, как я заходил. Они ведь могут и дверь выбить, — говорю уже без всякой иронии. — Я думаю! Думаю! Тише ты! — шипит макаронник. — Моя Анджела и дети на чердаке. Если будет драка — беги наверх и спасай их. Обо мне не переживай. — И как мы, по-твоему, выберемся оттуда, умник? — Через окно. На чердаке есть окно. Там невысоко. — Спятил совсем?! Стук в дверь повторяется и повторяется. Теперь куда более настойчиво и часто. Что-то подсказывает — в следующий раз бить будут уже прикладами ружей. А, кстати, какие у тех уродов были пушки? Я не рассмотрел. Не приметил, черт возьми! — Нужно открыть, Крис, — второпях понимаю я. — Постарайся только сразу не выхватывать ствол. Попробуй решить все словами. Другого выбора у нас, кажется, нет. Макаронник коротко кивает. Идет к входу, держась ближе к стене, пистолет прячет за спиной. Он неохотно отпирает дверь, аккуратно тянет ручку на себя. В тот же момент я сильнее прижимаю свой саквояж к груди, словно держу какое-то оружие. С улицы доносится залихватское: — Cristoforo! Non ci vediamo da un po', compare. Come stanno i bambini? — Давай-ка без прелюдий. Зачем приехал, Винни? — сдержанно говорит Крис на чистом английском. — Я полагал, ты трясешь мелких лавочников, а не слоняешься без дела. Все же синьор Кальвино крепко держит тебя на цепи. — Он сегодня уехал за город, и я перегрыз эту цепь, — отвечает, судя по всему, коротышка. Уж больно высокий и неприятный голос я слышу. Вскоре догадки только подтверждаются. Крис делает шаг в сторону, и на пороге бесцеремонно возникает вся троица. Коротышка буквально дышит на моего непутевого коллегу, хитро улыбается и ловким движением выхватывает у него пистолет. — Non sei abbastanza uomo per usarlo. — Окажи честь, заткнись, Винни. — Сам прикрой варежку, сын испанской шлюхи, — рычит коротышка, передавая пистолет одному из своих мордоворотов. — Ты, погляжу, сдружился с янки, совсем позабыл родной язык и родные… обычаи. — Какие еще обычаи?! — Крис едва не отталкивает урода. — Молиться перед едой? Ходить в церковь по воскресеньям? — Делиться, друг мой. Де-ли-ться! — говоря это, коротышка чуть поднимается на мыски, хочет взглянуть Крису в глаза, но все равно смотрит в рот. — Есть общий котел, куда жертвуют все члены нашей… организации. Ты же давно приторговываешь пойлом втайне от синьора Кальвино. Все деньги забираешь себе. Это нехорошо. Не по-христиански. — Только не надо читать мораль, Винни. Из тебя праведник, как из меня присяжный заседатель. — А ты что же, — снова пытается надавить коротышка, — думал, разок раскаялся перед боссом, дал на лапку — и все забыли о твоих тайных делах? Думал, никто не узнает, что ты не бросил свои халтурки? — Что за чушь? Кто тебе это наплел? — Пташка в клювике принесла. Все это время я молчу, внимательно вслушиваюсь в каждое слово. Один из мордоворотов не сводит с меня глаз, а я с него. Кровь стучит в висках. Жутко опасаюсь того, что лопнет какой-то нерв и начнется беспорядочная пальба или поножовщина. — У вас никаких доказательств, — говорит Крис, пряча руки за спину, будто надеясь найти там запасной пистолет. — Они будут, — с ехидной ухмылкой добавляет коротышка и похлопывает моего горе-коллегу по щеке. — «Пташка» голосиста и за хороший куш Христа продаст. Впрочем… Мы могли бы и забыть обо всей этой неприятной ситуации. По старой дружбе. Ты же помнишь, как мы с Фабио и Вито всему тебя обучали? Помнишь, как называл нас… fratelli? — Я так и думал! — Крис картинно разводит руками. — Не зря речь зашла об обычаях. Старое, как сама Сицилия, гнилое pizzo. — Быстро соображаешь, полукровка, — ухмылка все не сползает с лица коротышки. — Мы люди чести, так что много не попросим. Скажем, двести долларов. — Грабители вы, а не люди чести, — фыркает Крис. — Придержи язык. Мы ведь можем и по-плохому. Можем хоть сейчас затолкать тебя в машину, а дом поджечь. И пока детки будут корчиться в огне, мы отметелим тебя, как следует. После этого ты сам во всем сознаешься синьору Кальвино. Так что поступи, как порядочный человек и семьянин: усади нас за стол, налей выпить, и пусть твоя драгоценная женушка принесет к столу сладкие канноли, — по-хозяйски распоряжается коротышка. — Решим все, как бизнесмены. И еще… — он резко бросает взгляд в мою сторону. — Прогони уже этого калеку в маске, ради бога. Что он вообще тут забыл? В последнее время меня сложно вывести из себя. Помню, по юности реагировал на каждую злую шутку, но теперь стал, как кремень. С двумя вещами не могу мириться: когда речь заходит о моей травме и когда обижают детей. — Джентльмены! — восклицаю так громко, что все, включая Криса, обращают на меня внимание. — Я попрошу выбирать выражения. Как-никак, синьор Кальвино доверил мне охранять Верецци. Двое мордоворотов тихонько пересмеиваются, балакают на своем, и лишь коротышка недобро хмурит брови. Как я только додумался ляпнуть такую чушь? Сам не знаю. Но получилось вроде бы убедительно. — Да! — вдруг подхватывает Крис. — Если ты, Винни, и твои друзья продолжат мне угрожать, то мигом узнают, что у моего телохранителя в саквояже. Звучно щелкает одна из застежек. Просовываю руку в этот самый саквояж, берусь за рукоять вантуза, как за приклад дробовика. Остается скривить физиономию позлее, чтобы уроды не думали сомневаться. Пусть знают — я вооружен. Осталось заставить и себя в это поверить. Гангстеры сиюминутно выхватывают оружие: коротышка-Винни — стилет, а его подручные — револьверы. Тик-так, тик-так. Бом! Старые напольные часы вдруг пробивают полдень. Звучит это, честное слово, страшнее любого набата. Мне кажется, вот-вот прозвучит выстрел. Или целый шквал выстрелов. — Да что там такое в этом саквояже?! — не выдерживает коротышка-Винни, беспомощно размахивая стилетом. — А ты как думаешь? Лупара, — отвечает за меня Крис. — Один выстрел и вся ваша шайка поляжет. Макаронник медленно пятится назад, подальше от старых приятелей. Еще немного — и мы с ним поравняемся. Мне от этого даже как-то спокойнее. — Лупара? — коротышка выдавливает вялую усмешку. — Хорошо, не автомат Томпсона! Мой рот неподвижен, даже уголки губ не шевелятся. Одна рука обхватывает саквояж снизу, другая продолжает сжимать ручку вантуза. Палец держу, словно и правда на спусковом крючке. Мы с коротышкой-Винни перекидываемся взглядами, ведем дуэль. Я не моргаю. Совсем. Больше всего на свете мне хочется, чтобы этот урод признал, что беспомощен. Он скалится, как бешеный зверь, а я пытаюсь скопировать его же недавнюю ухмылку. Вдруг острое лицо начинает бледнеть, принимает предельно серьезный, озадаченный вид. Похоже, дуэль я выиграл. — М-да. Непростая, однако, ситуация. — Вот как мы поступим, — Крис снова перехватывает инициативу. — Ты, Винни, сейчас же велишь своим парням опустить оружие. Мы с телохранителем тоже не станем горячиться. Потом вы сядете в машину и навсегда забудете дорогу к этому дому. — Fare buon viso a cattivo gioco, — презрительно цедит коротышка, зачем-то снимая шляпу. — Что ты там промямлил? Ну-ка повтори. А то я начал забывать итальянскую речь. Я понимаю: Крис перегибает палку, слишком храбрится. Он показывает резкие, должно быть, угрожающие жесты. Он заставляет меня нервничать пуще прежнего. Заставляет снова ждать выстрелов. — Просто поговорка… — коротышка-Винни недобро качает головой. — Хоть убей, не верю, что сам Марко Кальвино приставил к тебе этого доходягу в маске. — Кальвино бережет меня, а ты — лишь расходный материал. — Надо же! Как громко запел сынок сицилийского дона и дешевой испанской путаны. Кальвино тебя терпит лишь потому, что уважал твоего покойного папашу. Еще один серьезный прокол — и ты закончишь, как прочие зазнайки: в бетонных башмаках на дне Мичигана. Все твое семейство там закончит. Поначалу мне кажется, Крис даст слабину. Я вижу и чувствую, как грязные слова ранят его хлеще, чем могли бы пули. Вот только он, черт возьми, держится. Кровь идет носом, а макаронник все равно переходит в ответное нападение. — Уж скорее кормить рыб пойдет сам Кальвино. Я верой и правдой служил боссу, пока тот не ввязался в бессмысленную войну с Аль Капоне. Мериться силами с королем Чикаго — безумие. Кальвино проигрывает, Винни. Разве не замечаешь? Он всех вас похоронит. Зная это, ты смеешь журить меня за подработки? Зная, что подрабатывают и другие участники нашей организации? Хочешь моих денег? Возьми, я не жадный. Они в сейфе за картиной. Но знай: умрешь ты не как человек чести, а как обычный вымогатель. Коротышка-Винни кривит губы, грозно сжимает стилет, подается вперед… Хвала небесам, у меня хорошая реакция. Я по-прежнему держусь за рукоять вантуза в саквояже, делаю вид, что взял гангстера на мушку. «Еще один шаг — и ты труп» — хочу заявить всем своим видом. Стилет выскальзывает из пальцев, и коротышка застывает на месте. Он злобно смотрит то на меня, то на Криса. Его подручные тоже стоят как вкопанные. Оно и хорошо! — Парни, по-моему, вам стоит пойти вон, — говорю, чувствуя, как съехал протез, как больно он начал царапать переносицу. — Мистер Верецци ясно дал знать, что не хочет вас видеть. — Х-хорошо, мы уйдем, — нетвердо отвечает коротышка-Винни. — Только дам совет на прощание, дубина: впредь не суй нос не в свои дела и учись выбирать друзей. — Пушку мне верните и проваливайте, попрошайки хреновы! — не выдерживает Крис. Признаюсь, лучше, чем он, я бы и не выразился. Громоздкий «Маузер» возвращается к владельцу. Гангстеры, наконец, послушно идут на выход. Коротышка оборачивается и бросает злобный взгляд на Криса. Напоследок говорит: — У Аль Капоне серьезные проблемы с федералами. А наш босс — Кальвино — переживет и сухой закон, и кризис, и этот проклятый город. Попомни мои слова, Верецци. — Addio, сволочи! Входная дверь громко хлопает. Жутко трясущимися то ли от волнения, то ли от радости руками, Крис сдвигает защелку, несколько раз убеждается, что запер замок. — Это было нечто, — только и могу подытожить, чувствуя, как напряжение понемногу отступает. Для Криса же меня сейчас будто нет. Он прислоняется к узенькому окошку и словно одержимый наблюдает за гангстерами: как они садятся в машину, как уезжают, как теряются в холодной пурге. Крис еще ждет какое-то время. Все опасается, что его «приятели» вернутся. Но вот, еще минута, я слышу предельно серьезное и собранное: — Тед, шнурок… Скажи, ты правда притащил с собой обрез? Тебя Айви этому научила? Я молча открываю саквояж, и из него с нелепым хлопком вываливается вантуз. Крис поначалу молчит, просто стоит, едва не раскрыв рот от удивления. Клянусь своим протезом, никогда не видел настолько ошарашенного и отрешенного человека. Вдруг макаронник хватается за живот и взрывается диким, надрывным хохотом. По его щекам бегут слезы, с губ то и дело срываются самые разные италоязычные ругательства. — Крис, ты в порядке? — Madonna mia! — восклицает он, пытаясь успокоиться. — Ты был неотразим, шнурок! Я твой должник до гробовой доски! Черт… У тебя каменная морда! Я ведь сам почти поверил, что ты будешь стрелять! С верхнего этажа доносятся шаги. Не сразу замечаю, как на лестнице появляется женщина, похожая на привидение: в белых одеждах, с побледневшим, заплаканным лицом. Рядом, крепко взявшись за руки, идут двое детишек. Испуганно шепчутся. Не думал, что увижу их всех такими. — Анджела! — Крис сиюминутно переключается с меня на нее. Светловолосая женщина не отвечает, лишь продолжает спускаться с потерянным видом. Чем ближе она становится — тем все больше напоминает ангела, а не фантома. Крис раскрывает объятия, и она бросается в них, как русалка в беспокойные волны. Вытирает слезы и робко улыбается, не верит, что все наконец закончилось. Наконец можно выдохнуть и продолжить жить так, как раньше. — Mi dispiace, amore mio. È il mio lavoro, — вполголоса произносит Крис и нежно гладит супругу по спине. Она несколько раз обреченно кивает в ответ. Мне кажется, их стоит оставить наедине друг с другом и детьми. Я начинаю чувствовать себя посторонним. Толком не помню, зачем приехал и чего хотел. Мысли в голову теперь лезут самые разные: «Посмеют ли гангстеры заявиться еще раз? Что предпримет Крис? Что предприму я? Во сколько поедет трамвай по моему маршруту? Что я в этот раз буду говорить моей тетке?» — Мистер Лоуренс, — внезапно окликает меня Анджела Верецци. — Вы ведь еще останетесь? Я доварю суп, пообедаете с нами. — Я бы с радостью, миссис Верецци, но… — Никаких «но»! — возражает Крис. — Тебе сегодня достанется самая большая порция, дружище. Вот так я и превращаюсь из вечного «шнурка» в полноценного «дружище». Правда, что-то мне подсказывает, это только на один прием пищи. Постепенно дом Верецци оживает. Из патефона снова льется спокойная мелодия, дети хвостиком ходят за мамой, лопочут что-то малопонятное и забавное. Крис переодевается в костюм, усаживает меня за стол, как самого почетного гостя. Он красиво сервирует приборы, ставит тарелки, кладет расписную салфетку мне на колени. В это же время миссис Анджела приносит бокалы: мне она наливает белое вино, а Крису молоко. Молодая женщина все суетится, переживает… То ли о чуть не убежавшем супе, то ли по-прежнему обо всем случившемся. Она силится вернуть былую легкость шагам и движениям, но упорно не может. Я хочу как-то поддержать ее, но не могу подобрать ни одного небанального слова. Крис садится напротив меня и медленно вращает бокал в руке, задумчиво смотрит на густое молоко. Когда-то он так же изучал джин, который мы брали у малознакомого поставщика. — Пташка в клювике принесла… — бормочет Крис, стоит супруге в очередной раз удалиться на кухню. — О чем это ты? — Да так… Помнишь, как Винни сказал, что ему пташка напела о наших халтурках? Может, он имел в виду кого-то из поставщиков? — Вряд ли, — качаю головой в ответ. — Все, у кого мы берем муншайн, люди порядочные. Такие же работяги в прошлом, как и я. — Наверное, — роняет Крис. — Впрочем, вряд ли у парней моего босса хватило бы мозгов выйти на поставщиков. Они обычные клоуны. Наверное, все-таки блефовали. — Может, да. Может, и нет. Я бы на твоем месте все равно заявил в полицию. Буду честен: про полицию я говорю по навязанному теткой шаблону. Первое, что приходит в голову. В который раз. Крис изумленно вскидывает бровь: — В полицию? Там сидят преступники куда серьезнее Винни или синьора Кальвино! — Ладно, я сморозил ерунду. Сам же недавно видел, как Дионисий волок из «Флегетона» вусмерть пьяную тушу. Это был наш шеф полиции. На мрачном лице Криса появляется подобие улыбки. Мы пересмеиваемся и в шутку поднимаем тост за наших доблестных служителей закона. Молча. Не чокаясь. Отпиваем лишь по глотку, а потом долго сверлим друг друга взглядами. Что-то сказать не выходит ни у меня, ни у макаронника. С кухни доносится приятный аромат, в комнату опять врываются детские голоса, входит миссис Анджела Верецци с пузатой кастрюлей в руках. — Zuppa di Fava! — гордо говорит она, ставя кастрюлю на центр стола. И я долго наблюдаю, как миссис Верецци оживленно переговаривается с мужем на родном языке. Толком не понимаю о чем, да и не очень хочу понимать. Тетушка часто повторяла, что гадко подслушивать чужие разговоры. Оба супруга, мне кажется, изображают безмятежность. Нормальность. Будто их жизням и не грозила опасность полчаса назад. Все одновременно и по-старому, и в то же время не так, как раньше. Вся семья садится за стол. Анджела Верецци разливает суп по тарелкам. Крис не соврал: супа мне достается гораздо больше, чем остальным. Чувствую, есть буду, как в последний раз, и все равно не смогу насытиться. Вскипевшая кровь еще гуляет по венам. Вспоминаются отголоски фраз гангстеров, как держал саквояж, как представлял дробовик вместо вантуза, как… — Дяденька... — вдруг слышу смешной писклявый голосок. С другого конца стола на меня глазеет мальчонка: большие ярко-голубые глаза широко раскрыты, курчавые волосы взъерошены. На выглаженной рубашке значок любимой команды. Я гляжу на него и чувствую, как слегка притупляются мои тревоги. Мне становится забавно и умилительно от мысли, что сам когда-то был таким. Тоже болел за любимую команду. Тем же взглядом смотрел на взрослых. — Что-то хотел, малыш? — Папа говорит, вы — герой. Это правда? — Спрашиваешь! — тут же вклинивается второй сорванец, его братик. — Папа рассказывал, что мистер Лоуренс водит машину и помогает с добрыми делами. Значит, герой! Счастливый отец семейства лишь одобрительно кивает, медленно потягивая молоко из бокала. «Крис, мать твою, что ты еще наплел обо мне?!» — я произнес бы это вслух, если бы не присутствие детей и дамы. — Боюсь, это не так, — заявляю четко, во всеуслышание, — я не герой. Просто шофер. — Сегодня вы поступили, как герой, Теодор, — улыбается миссис Верецци. «Это она для приличия», — убеждаю себя. И все же мой внутренний ребенок никак не может перестать радоваться этим словам и этой улыбке: чистой, хоть и все еще нервной. — Водить и чинить машину, между прочим, тоже героизм, — теперь к разговору присоединяется сам Крис. — Особенно с такими запросами, как у нашей «Резвой Лиззи». — Мой бывший босс, мистер Даскал, точно не назвал бы это героизмом. «Ты всего лишь делаешь свою работу, пацан. Не нравится — вали!» — огрызался тот, когда речь заходила о переработках и премиях. — Кто такой этот Даскал? — Тот мужик, что уволил меня из мастерской. — Забудь, Тед! Отпусти прошлое. — Пожалуй, стоит… Внезапно Крис встает из-за стола и поднимает наполовину пустой бокал. — Ты, Теодор, не просто шофер и механик. Давай начистоту: у меня прежде не было такого… — Специалиста? — говорю первое, что приходит на ум. — Друга, — договаривает Крис. Поначалу все это кажется мне буффонадой. Я привык делить на два абсолютно каждую фразу макаронника. Но, спустя мгновение, я смотрю на оживившуюся миссис Анджелу, потом снова на Криса, на его спокойное лицо, ловлю его доброжелательный взгляд. И тут-то сердце начинает робко нашептывать, что говорил мой коллега… нет, все же друг, от души. Как ни крути — такую речь в жизни не скажет просто руководитель, просто босс вроде уволившего меня мистера Даскала. — Спасибо, Крис, я очень тронут. «За Теодора! За Теодора! За нашего героя!» — слышится и там, и тут. Раздается радостный звон бокалов. Дети хлопают в ладоши, восторженно смотрят на меня, а я… Я все думаю о так называемом героизме. Водить машину не подвиг, а рабочая обязанность. Нет ничего благородного в перевозке запрещенного глупым законом спиртного. Нет ничего выдающегося и в сегодняшней ситуации. «Капитан Сортир спешит на помощь», — так бы озаглавили бульварную книжонку о моем подвиге. И все же что-то внутри меня бушует и радуется. Что-то забытое еще во времена гоночной карьеры. Я чувствую себя нужным. Важным. Я столько раз говорил, что не люблю быть в центре внимания, а теперь радуюсь этому, как школьник. Я могу выразить все то ликование, что охватывает меня, но вместо этого сдержанно предлагаю: — Давайте уже есть. Кажется, все присутствующие только «за». Крис, дети и Анджела молятся перед едой. Я делаю вид, что тоже молюсь, хотя почти не помню слов. Поразительно, как часто мне приходится изображать верующего: с теткой, иногда с Айви, если надо пожурить ее за неуместное богохульство, теперь вот с Верецци. Я ем, как после тяжелой смены. Не отвлекаюсь на застольные беседы, быстро работаю ложкой. В желудке наконец перестает тянуть. Что ни говори, а суп получился божественным. Действительно, достойным молитвы. Тетка моя, правда, все равно лучше готовит. Кто-кто, а она даже из подошвы и машинного масла сотворит шедевр. — Эй, Тед, — окликает меня Крис, когда тарелка почти пустеет, — как насчет перекурить? У меня тут завалялись сигары. Отличный табак, между прочим. — Я с удовольствием, дружище. Сто лет не курил сигары. Да и просто не курил довольно давно. Я доедаю свою порцию, встаю из-за стола и вежливо кланяюсь миссис Верецци. В прихожей наскоро накидываю шоферскую куртку, пока Крис возится с пуговицами пальто. Входная дверь чуть скрипит, холодный воздух начинает морозить кожу. — Надо же, как быстро пурга перестала, — замечает Крис, пропуская меня вперед. Кругом и правда все успокоилось. Снег не валит, как из ведра, слышно птиц и прохожих, а не только ледяной свист. Застроенная уютными особнячками улица как на ладони. Это очень хорошо. Только меня все равно не покидает ощущение, словно где-то вдали стоят парни Кальвино. Будто на лбу у меня висит мишень и на нее нацелена винтовка. — Пташка в клювике принесла… Пташка принесла… — Крис заводит старую песню, уныло вращая колесико зажигалки. Огонек то появляется, то беспомощно гаснет на ветру. — Все еще думаешь об этом? За столом ты не был таким угрюмым. — «Fare buon viso a cattivo gioco», — так говорят у нас на родине, когда ситуация — полная дрянь, а физиономия — словно все в полном порядке. — Складная поговорка. Крис протягивает мне сигару из красивой дорогой упаковки. Сперва прикуриваю я, затем он. Табак медленно разгорается, краснеет. Макаронник делает долгую затяжку и тут же выдыхает. Взгляд устремлен в пустоту. — Эй! — его озаряет какая-то мысль. — А что, если… Крис хмурится, будто глотнул отвратительной микстуры. Никак не может договорить начатую фразу, и я решаю помочь: — Ты хотел предположить, что парни Кальвино давно за тобой следили? — Этих кретинов за милю видно! Не-е-ет, — презрительно тянет он. — Я тут подумал, растрепать ведь мог кто-то совсем близкий... Может, Айви? — Крис, не неси чепухи. С какой стати ей путаться с твоими дружками? — Ну-у, — макаронник снова затягивается и выдыхает. — Она юная. Часто бывает во всяких злачных местах. И эти сволочи там бывают. А учеба сама себя не оплатит, знаешь ли. Может, я даю мало денег?.. — Крис, тебе надо отдохнуть! — чуть не рычу, понимая, что его слова об Айви — это уже чистейшей воды бред. — Ты прав, — кивает макаронник. — Нам всем надо перевести дух. Его недокуренная сигара летит в сторону, падает в сугроб. Гаснущий огонек тихо тлеет, пока я продолжаю вдыхать серый ядовитый дым. Думаю о мисс Чаттерлей, о вечерах с ней в «Флегетоне», о всех тех людях, что сидели за соседними столиками и могли подслушивать наши разговоры. Я чертовски сомневаюсь, что среди них могли быть сегодняшние упыри. — Вернемся в дом? — как ни в чем не бывало предлагает мой коллега и друг. — Я попрошу Анджелу, чтобы плеснула тебе еще вина. — Благодарю, но я пас. Мне уже надо ехать. Я обещал тетушке быть до заката. Крис как-то тяжело и понуро вздыхает. Наверное, думает, что обидел меня словами про Айви. Решил, что я нашел отговорку. — Ты хоть оружие забери тогда. — Оружие? — Твой вантуз, шнурок. Знал же, что макаронника надолго не хватит и он опять обзовет меня этим дурацким прозвищем! Впрочем, ладно. Оно уже слишком прижилось. Обижаться теперь, что ли? Через минуту я отпускаю накопившиеся дурные мысли. Крис выносит мне саквояж, с ним на веранду выходит все большое семейство. — До новых встреч! — машет мне миссис Верецци. Я машу ей и Крису в ответ, потом иду по припорошенному снегом бульвару и невольно представлю, какие итальянские страсти вот-вот разразятся на кухне. Без лишних глаз. Наверняка Анджела не одобряет работу моего приятеля. Наверняка она не смирилась с ситуациями вроде сегодняшней. Или все-таки смирилась?.. Пока я думаю об этом, мимо проплывают построенные на совесть коттеджи, новенькие фонари и лысые, но ухоженные деревья. Когда мысли утекают в другое русло, брусчатый тротуар выводит меня к остановке. Вдоль дороги дышат жаром вентиляционные решетки. Всюду виднеются шляпы, матерчатые кепки, и воздух звенит от царящей вокруг суеты. Кругом газетчики, чистильщики обуви, бездомные, бывшие брокеры с просьбой хоть что-то у них купить. Нужного трамвая жду долго, кутаюсь в шарф, прячу озябшие руки в карманы. Когда наконец раздается заветный скрежет, мигает единственная фара, думаю, что залечу в вагон первым, обойду боком других пассажиров, согреюсь… Как бы не так! Захожу самым последним, да еще и не нахожу свободного места, стою, покачиваясь, то и дело хватаясь за поручень. Дует сквозняк. Мимо скользят дымящие автомобили. Там, где по халатности наших властей перестали работать светофоры, машут жезлами регулировщики. Когда трамвай проносится через разводной мост, смотрю на бетонные початки-небоскребы и представляю, словно только на них, как на столбах, держится небосвод над Чикаго. «Надо позвонить Крису вечером. Узнать, все ли в порядке», — подсказывает мне одна из десятков мыслей. Я уверен, что так и сделаю. Только прежде поинтересуюсь делами у Айви. Заодно поспрашиваю, не попадались ли ей на глаза всякие подозрительные типчики. Вагоновожатый объявляет остановку за остановкой. Картина за обледенелыми окнами постепенно меняется, и вскоре я наблюдаю одни старые постройки и трубы заброшенной еще в том году текстильной фабрики. Узнаю родные кварталы: дома куда беднее и скромнее, чем на Норт-Кларк-стрит. Люди днем ковыляют злые и грустные, а по ночам… Я слышал, мало кто выходит на улицу. Много шпаны развелось. Кому-то даже пустили кровь пару недель назад. Домой возвращаюсь все еще немного взвинченный. Замерзший, утомленный и почему-то снова голодный. — Тетушка, это я! В гараже все прошло хорошо, — в эти слова я пытаюсь вложить как можно больше ложного оптимизма. Не хочу рассказывать о своих очередных злоключениях. Я стряхиваю снег с ботинок, вешаю куртку, кидаю под ноги саквояж и жду ответа. Жду выученных наизусть теткиных фраз о том, какой я умница. Или вопросов, почему опять так задержался. Или просто ворчания. Или… хоть чего-то. Не припомню, чтобы в нашем доме царила такая глухая тишина. Даже в кухне ни звука. Даже радио не работает. Перед глазами опять мелькают лица гангстеров — дружков Криса. В голове прокручиваются самые безумные и нелогичные варианты. Я почти готов запаниковать и поверить, что они как-то узнали мой адрес! Я захожу сначала в спальню — там никого. Потом заглядываю в свою комнату — тоже никого. И только потом… Нахожу тетушку в штопаном кресле в гостиной. Мирно дремлющей под шерстяным пледом, с раскрытой на коленях газетой. Спит она обычно чутко, просыпается от малейшего шороха, света или собственных движений. Мне же каким-то чудесным образом удается не потревожить ее. Я аккуратно поправляю чуть сползший плед. Шепотом произношу: — Отдыхай, родная моя. Взгляд случайно выхватывает громкий заголовок на первой странице газеты: «Семья свела счеты с жизнью за невозможностью платить по кредиту». Зачем это пишут? Зачем тетка это читает? С ее-то чувствительным и больным сердцем. Только грех не признать: подобных заголовков много. Все безнадега, безработица… И если разорившиеся акулы бизнеса прыгают с крыш, то упомянутые в заголовке нищие семьи почти всегда травятся газом. Это пугающая закономерность. Хорошо, у нас с теткой не так. У нас стоит нарядная елка и висят украшения на окнах: снежинки, снеговики, звездочки. У нас холодильный шкаф полон еды, а под подушкой лежат кое-какие деньги на черный день. Все благодаря мне. Мне и Кристобалю Верецци. Все же это он дает работу. Пускай не совсем легальную, и что? Где бы мы с теткой были, если бы не джин для ванн? Ответ кроется в роковом газетном заголовке. «Папа говорит, вы — герой» — как мантру повторяю слова сынишки моего коллеги и друга. Внезапно в прихожей трещит телефон. Моя тетка недовольно фыркает, начинает потихоньку просыпаться. Я же, как ошпаренный, спешу ответить на звонок. Кто там на линии? Кто-то из соседей? Тетушкина подруга? Может, Айви? А может, Крис? Может, у них с Анджелой что-то случилось? Снова проблемы? Клянусь, я поеду обратно к ним, если узнаю, что гангстеры вернулись с угрозами! Хватаю наушник, плотно прикладываю к уху и повторяю в микрофон: — Алло! Алло! — Привет, малыш, — с другого конца провода доносится хриплый хамоватый баритон. Я узнаю этот голос… Сердце больно бьется от старых воспоминаний, злоба подкатывает к горлу. Лишь губы предательски дрожат, чуть ли не с благоговением. Просто по старой привычке. — Добрый день, мистер Даскал. — Я тебя вроде уво… отправил в небольшой отпуск прошлой весной. Ну так вот, каникулы кончились. Пора снова браться за дело. Освободилось для тебя местечко. Будешь снова курочить машины. Только оплата теперь поменьше, но это пустяки. Ребята в мастерской по тебе скучают, кстати. — Это все очень неожиданно, мистер Даскал, — говорю без всякого восторга. — Ну да, понимаю. Надо собраться, подумать. Ты только учти, что время убегает. Мой кузен, Джонни Моран, оказался таким идиотом, ты бы знал! Не вышел на работу! Видите ли, плохо стало. Чушь собачья! Небось накануне надрался. Но ты ведь, я знаю, не такой, Тедди. Ты это, как его… — Ответственный? — Ну да, типа того. Исполнительный такой. — Так все же ответственный или исполнительный? — Да какая разница?! Не мнись, как баба! Другой работы тебе все равно никто не предложит! Я ни над чем не задумываюсь, ничего не анализирую, не прячу куда подальше острые и крайне неприятные эмоции. Мое кипучее возмущение сжигает розовую мечту о честной работе. Желание и дальше жить, как человек, а не выживать на ломаные гроши, становится сильнее любого страха. Стремление быть героем, а не легко заменяемым винтиком, пьянит, словно чистейший джин. Я понимаю, как многое зависит от моего ответа, и я даю самый правильный из всех возможных: — Прощайте, мистер Даскал.