Джин для ванн

Зиму 1930-31 годов метеорологи штата Иллинойс признают одной из самых снежных за последние десятилетия. Дорожают отопительные системы, теплые вещи, а с ними и нелегальное спиртное. Спрос же только растет.

«…в общем, соглашайся, Лоуренс. Маленькое путешествие до Миннесоты и обратно. Мой приятель-контрабандист передаст товар, ты расплатишься, а по возвращении пять сотен получишь», — что-то такое пробубнил Дионисий сутки назад, разрываясь между мной и телефоном. Пятьсот долларов! Таким гонораром меня не искушали даже в зажиточные времена гонок. Мы выпили по стакану виски, и на авантюру я согласился с беспечностью азартного картежника. Стоит ли говорить, что и Айви увязалась со мной? Мотор «Резвой Лиззи» кашлянул и бойко зарокотал. Пока мы с мисс Чаттерлей болтали, выезжая из Чикаго, было легко и весело. Обоим грезились барыши и сытые деньки без злоключений. Я не заметил, как Иллинойс остался позади. Вот в Висконсине мои руки начали уставать, а спина болеть. В чертовой Миннесоте поднялся буран, и напрягать пришлось еще и глаза. Сквозь тусклый свет фар я силился не потерять заснеженную дорогу. До места назначения доехали с горем пополам. Поставщик, вроде канадец, оказался правильным малым: лишних вопросов не задавал и не вел задушевных бесед. Даже машину помог загрузить. Почаще бы так. Обратная дорога… О-о! Лучше вообще не вспоминать. Я молил всех богов, чтобы задница намертво не примерзла к сиденью. Хотелось есть и чтобы проклятый руль перестал вибрировать. Айви пыталась меня подбадривать, но я толком не слышал ее. В ушах стоял шум двигателя. И вот, спустя бесконечные часы этого кошмара, я увидел указатель: «До Чикаго 13 миль». Какое же то было облегчение! Я хотел вдавить педаль в пол и скорее преодолеть оставшееся расстояние, но Айви настойчиво велела сделать остановку. Я не стал с ней спорить. Пичужку попробуй еще переспорь. Сейчас же, когда машина припаркована у заправки, а в зубах тлеет горькая сигарета, хочется еще раз прокрутить все эти мысли и задать себе вопрос: «Оно того стоило?» Протяжно воет ветер, снег липнет к одежде. Холодное рыжее солнце время от времени выглядывает из-за грязно-серых облаков, медленно уползает за горизонт. Где-то вдалеке по цепочке зажигаются огни. Бычок падает под ноги. Я открываю заднюю дверцу нашего катафалка, зачем-то осматриваю гроб. И так знаю, что внутри бутылки канадского виски, а не какого-нибудь муншайна. Галлонов одиннадцать. Если разбавить в правильных пропорциях, получится тридцать. Мы с Айви озолотимся. Значит, эти мучения не зря. Правда, еще сильнее озолотится Дионисий… — Все хорошо, Тедди? — слышу жалостливый голосок напарницы. — Разумеется. Я в полном порядке, — сам не верю в эти слова. Уж очень раскалывается голова и ноет все тело. — Брешешь. Ты на ногах еле держишься. Чуть не уснул недавно. Я снова смотрю на гроб, захлопываю дверцу катафалка и мысленно проговариваю: «Покойся с миром, Вильям Маккой». — Хочешь, я за руль сяду? — то ли одна из неудачных шуток Айви, то ли это сказано всерьез. — Ты же не умеешь водить. — А ты научишь, — она упирает руки в боки. — Ты вообще-то давно обещал. — Идем лучше греться, — все, что могу на это ответить. По другую сторону дороги ржавеет старый железнодорожный вагон без колес. Возможно, раньше в нем подавали шампанское, а теперь наливают только какой-нибудь паршивый кофе. Раньше над окнами красовалась надпись «Ресторан», теперь же ее небрежно замазали. «Дайнер миссис Кэтти» — нынешнее название. Над входом звенит противный маленький колокольчик. Внутри жалобно играет механическое пианино. Пахнет сажей и отчаянием. Сидят, понурив лица, шахтеры, шоферы, но в большинстве своем явные отщепенцы из близлежащей деревушки. Так я и представлял себе бедолаг, коих умирающие банки лишили последних грошей. Мы с Айви толком не успеваем выбрать столик, а к нам уже липнут подозрительные взгляды. Догадываюсь почему: на мне новенькая куртка из овчины с воротником. Я купил ее не для показухи. В старой бы замерз насмерть. Мисс Чаттерлей и вовсе не вписывается в антураж. Несмотря на трудную дорогу, она все еще жизнелюбива и хороша собой… даже прекрасна. Айви выбирает местечко у окна. Пальто оставляет застегнутым, шляпку-клош кладет на край стола, затем приводит в порядок прическу. Я сажусь напротив, скидываю теплую шапку и вытягиваю затекшие ноги. — Ну и заведение, — тихо замечаю. — «Флегетон» просто джентльменский клуб по сравнению с этой тошниловкой, — поддерживает Айви. На горизонте появляется коренастая негритянка. Должно быть, та самая миссис Кэтти — владелица. Ручищи у нее гигантские, какими можно оглушить, лишь щелкнув пальцами. Меня эта женщина немного пугает. Взгляд скользит с нее на поежившуюся Айви, на окно, на дремлющую у бензоколонки «Резвую Лиззи», потом нехотя возвращается обратно. — Чего вам подать? — угрюмо спрашивает миссис Кэтти. — Кофе и стейки, пожалуйста. Для нас обоих. Негритянка делает записи в блокноте тупым карандашом, потом удаляется. Пока она идет к кухне, посетители бросают колкости вслед. Я зачем-то тоскливо наблюдаю за этим: «до чего ж знакомая картина!» — Хочешь глотнуть? — вдруг отвлекает меня Айви. В руках у пичужки жестяная фляга. Внутри наверняка яблочный бренди или джин с содовой. Соблазн выпить есть. Не чтобы опьянеть, а чтобы согреться. Хорошо, у меня осталась сила воли. — Нет, Чаттерлей, — отвечаю прямо-таки отеческим тоном. — Помнишь, что Крис всегда говорит? Никакого спиртного на работе. — Ты видишь здесь Криса? — Айви театрально озирается по сторонам. — И я его не вижу. — Крис бы поехал с нами, если бы не… — Ой, не надо снова пересказывать, как в одиночку одолел гангстеров вантузом. Бахвалиться вообще-то некрасиво, — напарница шутливо грозит пальцем. — Ты так смакуешь, как семья Верецци называла тебя героем, Тедди… Я б медаль дала, честное слово! — Но ведь так и было. — Да сам Кристобаль признает, что итальянцы те еще лицемеры. — Но не его семья, — слышу, как в моем голосе сами собой появляются напряженные нотки. — Просто кто-то падок на похвалу, — Айви заговорщически подмигивает. — Если я и падок, то что? Она с философским видом отхлебывает спиртного из фляги, ожидаемо морщится и заявляет: — Да ничего, в общем-то. У всех свои слабости. Я вот, например, хочу прикупить одно бархатное платьишко, как получим деньги. Такое лазурное с блестками… Черт! Как же не к месту она это ляпнула! «Дайнер миссис Кэтти» — последнее место, где можно болтать о деньгах. Уж тем более о дорогих бессмысленных покупках. — Айви, помолчи! — чуть ли не рычу. Я замечаю, как лица… нет, рожи посетителей начинают коситься в нашу сторону. То ли завистливо, то ли злобно. Но никто ничего не говорит. Все только поскрипывают зубами. Может, этих людей пугает моя маска? — Что я такого сказала? — непонимающе разводит руками Айви. — Мы сутки в дороге. Ты все время ворчишь о работе и вспоминаешь свои подвиги. Мне уже нельзя помечтать о чем-то хорошем? — Мечтай на здоровье, но только не здесь, — я стараюсь унять эмоциональные всплески, но тщетно. — Мы в этой клоаке, чтобы поесть и заправиться, а не болтать всем подряд о дорогих платьишках! Ветер гуляет за окнами. Пианино играет и играет старый регтайм. Печь-толстобрюшка потрескивает в углу. Все по-прежнему, но меня раздражает каждый звук, каждый шорох. Тут у нашего столика снова появляется хозяйка — миссис Кэтти. Небрежно ставит тарелки с похожими на две поджаренные подошвы стейками. Кладет приборы. Жестяные чашки не мыты лет сто. Она разливает кофе по ним, а я подмечаю наколки в виде двух сердец на здоровой смуглой руке. — Сэр, — негритянка, хмурясь, обращается ко мне, потом указывает на Айви, — эта очаровашка что, ваша дочь? Я делаю глоток безумно крепкого кофе. Кашляю. Не придумываю ничего умнее, чем: — Скорее зазноба… — Я ей завидую, знаете ли, — полные губы сжимаются, потом медленно размыкаются. — Тоже хотела бы красивое платье. — Накопите. Бизнес вроде у вас процветает, — Айви неуместно улыбается. Ее наигранно оптимистичный тон кажется мне абсурдным. Негритянка тяжело вздыхает. Ответ — горькое, как здешний кофе, откровение: — Я бы и накопила… Но муж выбьет мне зубы за такие траты. И тут весь дайнер взрывается дичайшим хохотом. Словно прозвучала ехидная шуточка из «Шоу Эймоса и Энди». Под вездесущее улюлюканье иногда урывками слышны совсем неприличные комментарии. «Наша черномазка в платье! Черномазка без зубов! Умора!» — раздается так часто, что уши вянут. Мне становится не по себе. Айви, кажется, тоже. Уж больно виновато пичужка отводит прежде сияющий взгляд. А миссис Кэтти дежурно уходит. Чую, больше мы ее не увидим. Я желаю заткнуть всех и каждого из присутствующих. Хочу снова быть героем, но вовремя прислушиваюсь к чуткому шепоту здравого смысла. Быстро рождаются правильные мысли, и их я проговариваю, словно диктую приказы: — Ешь, Айви. И я поем. Давай покончим с этими стейками и поедем. До Чикаго, как ни крути, всего тринадцать миль. Мисс Чаттерлей медленно поднимает на меня погрустневшие голубые глаза, согласно кивает несколько раз. Она снова пьет из фляги, потом небрежно пытается наколоть стейк, толком его не порезав. Я же ем в темпе, давясь и перебарывая отвращение. Мясо на вкус будто больной дворняги. Не спасает даже обилие острого кетчупа. — Слушай, пойдем отсюда скорее, а? — не выдерживает Айви, так ничего и не съев. — Нет уж, подожди, моя дорогая. Память — штука коварная. Я слишком хорошо помню, как в начале прошлого года мы с теткой могли голодать по несколько дней. Рыбьи ошметки казались нам пищей богов. Тогда я научился ценить каждый кусочек даже самой мерзкой пищи. Морозные сизые сумерки окутывают заправку легким туманом. Зловеще трещат вдалеке деревья. Мы с Айви расплачиваемся, выходим из дайнера, садимся в катафалк, и тут я слышу сдавленное: — Муж выбьет зубы за платье… Пф-ф! Никогда не понимала, почему все так торопятся заключить брак. Проще же жить в одиночку, своими силами. — Наверное, потому что так заведено, — единственное, что приходит в голову. — Кем?! — на глазах у напарницы выступают едва заметные слезинки. — Иисусом? Отцами-основателями? Президентом Гувером? — Нашими отцами и матерями, пожалуй… — с этими словами я проворачиваю ключ зажигания, давлю на кнопку под правой ногой. Замерзший мотор только ехидно шипит в ответ. Повторяю это действие еще несколько раз, но ничего не меняется. — Твой отец ушел за сигаретами, помнишь? — Айви не хочет меня обидеть, эти слова она произносит осторожно, одними губами. — Отчим бил, а мать отдала на поруки тетке. У меня в семье тоже было не сахарно, знаешь. И вот скажи, имеют ли подобные люди право указывать молодым, как жить? — Черт их разберет! Наверное, нет. Раздражение опять накатывает бурной волной. Я мог бы дать вдумчивый ответ, но все мысли только о проклятом двигателе. Топливо есть. Уровень масла достаточный. Чего еще не хватает капризной жестянке? — Стартер барахлит, что ли? Может, это поможет расшевелить мотор? — Айви протягивает заводную рукоятку. — Откуда ты… — Увидела в гараже, решила взять с собой на всякий случай. Читала в автомобильном журнале, штука важная. — Ты читаешь автомобильные журналы? — сказать, что я изумлен, ничего не сказать. — Ну да, когда не учусь, хожу на вечеринки или продаю пойло, — заявляет Айви с ироничной, но все еще грустной усмешкой. Я хочу похвалить ее. Обнять. Не похотливо, как другие мужчины обычно обнимают девушек, а крепко, по-товарищески. Усталость и вечное стеснение не дают этого сделать. Я боюсь быть неправильно понятым, оттого просто молча вылезаю из катафалка. Пробую закурить наперекор усиливающемуся ветру, но спички гаснут одна за другой… Черт с ними! Вставляю пусковую рукоять в отверстие, в храповик, начинаю с усилием вращать. Мотор тихо сопит, потом издает короткий «чих», дымит и привычно рокочет. Аллилуйя, твою мать! Зверь вышел из спячки. Мне стыдно. Чертовски стыдно, что я, опьяненный жаждой больших и якобы легких денег, забыл о такой очевидной вещи, как кривой стартер. Гнал на всех оборотах, не щадя мотора. И какой из меня после этого шофер? — Ты большая молодец, пичужка! Если бы не ты — мы бы с места не тронулись, — признаю, едва вернувшись за руль и надев краги. — Ну мы же все-таки команда, — она хлопает меня по плечу. Взгляды пересекаются. В глазах моей напарницы уже ни слезинки, только знакомые озорные огоньки. И как она так умеет? Может, это все спиртное из большой жестяной фляжки? Может, легкий нрав? В любом случае отводить глаз от нее не хочется. Есть в мисс Чаттерлей что-то совершенно очаровательное и завораживающее. Что-то, чем хочется долго и пристально любоваться. — Скоро можно будет ехать? — спрашивает Айви, неловко отводя глаза в сторону и рассматривая злополучный дайнер. — Скоро-скоро. Двигателю надо прогреться, как следует. А то заглохнем где-нибудь — и все. Передо мной приборная панель, рычаг опережения зажигания, рычаг передач, три педали и руль. Проклятый вибрирующий руль, от которого чертовски болят ладони и немеют пальцы. Нужно собраться, нужно еще немного потерпеть. До Чикаго тринадцать миль. Это как от дома до загородных пляжей. Всего ничего. Вжимаю педаль сцепления в пол, ставлю первую передачу. Понимаю: надо трогаться. А измученное тело начинает банально бояться своенравную автомашину. Спазмы не проходят. Если где-нибудь не войду в поворот, если допущу малейшую ошибку… — Слушай, Тедди, — пичужка заводит старую песню, — я же вижу, что ты устал и не в духе. Позволь все-таки мне управлять «Лиззи». Хотя бы доедем до города, а там разберемся. — Исключено. — Да брось! Ездок из тебя сейчас никудышный, уж прости за правду. — А из тебя? — я снова смотрю ей в глаза, но уже серьезно, пытаясь внушить, что затея — полная дрянь. — Я хотя бы спала и сутки не крутила баранку. Справлюсь как-нибудь. — А твоя фляжка? Сколько ты выпила? — Бо-оже! — Айви кладет голову на кулак. — Я же не пьянь какая-нибудь! Там всего три с небольшим унции бренди с соком. Детская порция. — Точно? — Как видишь. Ни в одном глазу. Я неохотно, но верю ей. Или чудовищная усталость заставляет поверить. Правда, что ли, дать напарнице сесть за руль? С одной стороны, я все еще категорически против, с другой — считаю, что ничего плохо не случится. Я же рядом. Отдохну в кои-то веки. Будут проблемы — перехвачу управление. — Так что, Тедди? Не уступлю сейчас — и это прекрасное создание, мисс Чаттерлей, потом мне покоя не даст. Если еще и усну, если куда-нибудь въеду, об этом узнает весь «Флегетон», включая Дионисия. — Черт с тобой, — тяжело вздыхаю. — Только если с «Резвой Лиззи» что-нибудь случится, перед Крисом отвечать будешь лично. — Не боись, домчу с ветерком и ничего не поцарапаю, — Айви довольно улыбается. Еще бы не улыбаться! Понимает, что ничегошеньки ей не будет. Знает, что я возьму вину на себя. Крис и так в последнее время не доверяет пичужке. Не хватало, чтобы он еще и как-то навредил ей. Я распахиваю дверцу и вылезаю, чтобы пустить Айви за руль. Сам сажусь на ее место, чувствую себя крайне непривычно. Последний раз я был пассажиром «Лиззи», когда истекал кровью, а баранку крутил Крис. — Дать краги? — Шутишь?! — Ах, точно, ты же утонешь в моих перчатках… Не хочу иронизировать, но на водительском месте Айви правда смотрится комично. Она низенькая, едва дотягивается до педалей. Ей бы сапожки на высокой подошве или хотя бы пару лишних дюймов роста. — Эй, Тедди-гонщик, как тут стартовать? — Видишь маленький рычаг на руле? Выжимай сцепление и медленно тяни его вверх. Но не резко и не до самого конца. Как только разгонишься, переходи на вторую передачу. Для мисс Чаттерлей эти слова — заклинания. По крайней мере, мне так кажется. Однако трогаемся мы на удивление плавно. Очень даже неплохо для новичка. Двигатель рокочет и постепенно выходит на устоявшиеся обороты. Злополучный дайнер и заправка остаются позади, и мне приятно думать, что дальше будут только равнины и относительно ровная дорога. — Не слишком быстро еду? — Айви напряженно вглядывается вперед. — Спидометр показывает тридцать миль в час, — говорю громко, чтобы гул мотора не мешал слышать. — На самом деле только двадцать пять. Неплохой темп. — А мне кажется, все пятьдесят! — Ничего, привыкнешь. Мы едем с горки и все ускоряемся. «Резвая Лиззи» слегка петляет из стороны в сторону, словно заправили ее не бензином, а виски. Иногда колеса почти касаются обочины, но постепенно дело налаживается. Страх уходит. Мы теперь с мисс Чаттерлей, как самые настоящие инструктор и ученица. — Сбавь обороты. — Как? Я замечаю, что Айви пытается нащупать ногой тормоз. — Нет-нет-нет. Тяни за тот же рычажок. Медленно от себя. Смотри на спидометр. Не надо гнать больше тридцати миль. Из-за поворота выезжает встречный автомобиль. Яркий свет его фар слепит, вызывая дьявольский ужас и у меня, и у напарницы. — Сбавь скорость, жмись к обочине, пропусти эту машину. Крепче держи руль, поняла?! Один ужасно долгий миг — и бежевый седан со свистом проносится мимо. Айви переполняет гордость, она уверенно выпрямляется в кресле и снова добавляет газ. Даже сама догадывается, как включить фары. — Вот здорово! — в высоком голосе звенит светлая радость, как у ребенка. — Я раньше только на велосипеде каталась. — И что стало с тем велосипедом? — Утопила… И мы почему-то оба смеемся над этим. Так задорно и раскатисто, как могут только близкие люди. Не церемонясь, Айви хватает меня за рукав куртки, часто моргает тонкими ресницами и говорит, едва успевая переводить сбивчивое дыхание: — Поучишь меня еще? Чувствую себя свободной! Жизнь обрела новый смысл! Мне нравится видеть ее счастливой. Нравится в такие моменты разглядывать милые ямочки на округлых раскрасневшихся щеках. Сейчас я даже хочу подыграть ей, отбросив смущение. Хочу столько всего сказать, но волнуюсь и только фыркаю: — Следи за дорогой, пожалуйста. Небо темнеет. По обе стороны от нашего несущегося катафалка пустота, но впереди, в свете фар, постепенно вырисовываются силуэты: припаркованная автомашина и какой-то длинный человек рядом. «Очередной горе-переселенец, — думаю я. — Поломался, наверное». А потом замечаю, как этот «переселенец» начинает активно махать полосатым жезлом. Тут-то я и узнаю хищную вытянутую морду его машины. «Шевроле!» — догадываюсь спустя еще секунду. Небось, на двери красуется звезда в золотой окантовке. Это патруль! — Айви! Впереди полиция! — в горле начинает больно щемить. — Мне сбавить ход? — Ни в коем случае! — Что тогда делать? — она вцепляется в руль, как утопающая в спасательный круг. — Не знаю! Честно не знаю! У тебя даже прав нет. А уж если увидят наш груз… — Оба попадем в тюрьму, — отчетливо слышу нервный смешок. — Черта с два мы туда попадем! — я борюсь с паникой, как могу. — Давай еще газу! Тяни рычаг до упора! Надо уверенно и быстро промчаться мимо. — Наглость — лучшее средство в борьбе с законом, да? — Вроде того. Просто делай, что говорю, пичужка! Мы пролетаем пост на всех парах, взметнув в воздух грязь и снег. Поначалу кажется, все прошло как по маслу. А потом я слышу протяжный гадкий вой. Это включилась сирена. Копы все-таки спохватились! С полицией у меня давние счеты. В двадцать девятом году дело дошло до стрельбы, и я поймал пулю в плечо. Мой первый рейс. Вспоминаю ночами и вздрагиваю. Ну ничего! Пока эти ленивые куроеды заведутся, мы будем уже далеко. — Свернем где-нибудь? — в спешке предлагает Айви. — По прямой могут догнать. А ведь она чертовски права. Сам же знаю, наш старенький «Форд» не чета полицейскому «Шевроле». К счастью, через несколько сотен ярдов фары выхватывают перекресток. Дорога, ответвляющаяся от главной, выглядит откровенно плохо: гравий покрыт коркой льда, припорошен снегом. Самое поганое покрытие. — Давай влево, Чаттерлей, — решаю не испытывать судьбу и все-таки свернуть. — На проселках нас точно не найдут. Как-нибудь доковыляем до Чикаго окольными путями. Я помогаю Айви провернуть тяжелый руль. В поворот входим неидеально, но хоть не увязаем в ближайшем сугробе. Незнакомая дорога ведет куда-то в темную даль, извивается гадюкой то влево, то вправо. На обочинах ни фонаря, ни телеграфного столба. Куда теперь едем — непонятно. То ли к закованному в лед Мичигану, то ли обратно к деревушке у дайнера, то ли к самому дьяволу на рога. Сердце колотится в горле. Мыслей целый ворох. Я постоянно оборачиваюсь, молю высшие силы, чтобы из мрака не выскочил проворный воющий «Шевроле». Чтобы не сел на хвост, чтобы копы не открыли огонь. Если не переживу очередную шальную пулю — кто тогда будет заботиться о моей старой тетке? — Карабин взяла? — окликаю вусмерть перепуганную Айви. — Конечно, он всегда в машине. В кузове под сиденьями. А что ты собрался с ним делать? — Как что? Пугать копов, если появятся! Напарница на мгновение отвлекается от дороги, смотрит на меня огромными от удивления глазами. Похоже, для нее эти слова звучат не просто нелогично, а по-дурацки. — Ты же вообще не умеешь стрелять, Тедди! — А ты водить. И что? Мы же как-то едем. Извилистая дорога сужается. То тут, то там мелькают качающиеся на ветру деревья: клены, чаще сосны и ели. Нас несет куда-то в лес, крылья катафалка то и дело задевают колючие кусты, гравий, как град, барабанит по днищу и стремительно вылетает из-под колес. «Держись, машинка! Держись, пожалуйста!» — мысленно повторяю с десяток раз. Айви сжимает руль до белизны в костяшках. Я смотрю в зеркала заднего вида: то в левое, то в правое. Ничего. Ни огней преследователей, ни вспышек выстрелов. За нами холодная туманная пустота. Все это успокаивает меня. Главное, что полицейскую сирену больше не слышно! Я даже передумываю тянуться за винтовкой. — Наверное, копы поленились еха… «Бам!» Внезапно раздается удар такой силы, что мой лицевой протез чудом не слетает. Рычаг переключения передач сам собой переходит в нейтральное положение. Я слышу скрежет под железным брюхом катафалка, замечаю, как медленно опускается вниз стрелка на топливном счетчике. Шланг перебило! — Что это было?! — Айви бросает руль, инстинктивно закрывая голову руками. — Валун! Ты налетела на валун! Я пытаюсь перехватить управление, но слишком поздно. Тяжелый катафалк, виляя, проезжает еще десяток футов, левым бортом задевает ствол дерева, а потом начинает терять скорость. Двигатель хрипит, будто в предсмертной агонии, беспомощно затихает под злой шум ветра. «Резвая Лиззи» еще какое-то время катится по инерции, а потом, жалобно скрипя колесами, останавливается в самой чаще посреди дороги. Радиатор дымит. Пахнет бензином и раскаленным маслом. Одна фара отлетела в сторону, другая, уцелевшая, освещает кружащие в воздухе снежинки и старенький затертый знак у обочины: «До Чикаго 13 миль». — Все это в-время мы ехали н-назад, да? — голос Айви дрожит, как при лихорадке. Она смотрит по сторонам абсолютно остекленевшим взглядом. Мое сердце по-прежнему бьется в рваном ритме, откликаясь глухими ударами в висках. Липкий холодный пот выступает на лбу. — Это другой знак, другое место, только похоже к Чикаго мы и правда не приблизились ни на милю, — проговариваю, как можно более сдержанно. — Ну да ладно, как-нибудь выберемся из этого леса. Сейчас подлатаем топливный шланг и… — Бензин на нуле, — сообщает Айви так, словно кто-то умер. Я смотрю на счетчик — и правда. Весь вытек! Будь у меня еще хоть крупица сил — рассердился бы: на жизнь, на машину, на напарницу. Но все, что я хочу теперь сделать, это уронить голову на приборную панель и сидеть так хоть целую поганую вечность. Надо успокоить и себя, и мисс Чаттерлей, но слов на языке вообще никаких. В горле пересохло, а во рту стоит какой-то металлический привкус. — Я слышала, «Форды» типа нашего могут ездить на чем угодно, — голос у Айви теперь тихий, виноватый. — Хочешь, попробуем залить виски в бак? Может, снова заведемся. — Не надо издеваться над автомобилем. Ему и так хватило, — только и могу ответить на это. — П-прости. Наверное, правда глупая затея… — У тебя осталось выпить, Чаттерлей? — Да. Немножко. Она нерешительно протягивает флягу, а я с силой выхватываю ее, открываю и залпом выпиваю остатки размешанного с виноградным соком пойла. Меня напрягает странный привкус, воротит от горечи, но разум утверждает: «Все правильно, Теодор! Зато нервы приведешь в порядок». — Про детскую порцию в три унции ты, конечно же, соврала, моя дорогая. Да и на бренди это не особо похоже. — Ты знаешь, где взять получше? Дионисий наливает этот бренди на баре — никто не жалуется. — Если бы Дионисий наливал ослиную мочу и называл пивом, тоже никто бы не жаловался. — Да ты шутник… С губ Айви срывается глухой смешок. За ним еще один и еще. Это становится похожим на кашель, сотрясающий все ее тело. Хлипкие плечи постоянно вздрагивают. Не так давно живой и пытливый взгляд становится тяжелым и задумчивым. Достаю сигареты, чиркаю спичкой, не стесняясь закуриваю прямо в катафалке, пытаясь разрядить обстановку: — Ладно, Чаттерлей, не переживай. Не до утра же придется здесь куковать. Яростно смахивающий с деревьев снег, свистящий и гуляющий ветер убеждает меня в обратном. С каждым следующим часом будет только сильнее холодать. Айви перехватывает сигарету так же резко, как я брал у нее флягу. Делает короткую дилетантскую затяжку. — Можно оставить машину и пойти обратно к большой дороге, — предлагает она, выдыхая едкий серый дым. — Может, поймаем попутку до города. — Или схватим воспаление легких. В катафалке хотя бы немного тепло. — Есть еще варианты? — Айви вопросительно вскидывает бровь. — Нам необходимо сосредоточиться и подумать. — Да что тут думать? — откровенно злится она. — Сам же видишь, других вариантов нет! Я не хочу тут оставаться! А если зарядит метель? А если волки? — Главное, что полиция потеряла нас. Теперь успокойся и пойми: груз бросать нельзя. — Сдался тебе этот груз! Решил костями к нему примерзнуть? — Да, Чаттерлей, сдался. Думаешь, все, что мы пережили, было зря? — чувствую, как в голосе появляется грубый нажим. — Думаешь, я оставлю «Резвую Лиззи» на произвол? Я, между прочим, вложил в нее много стараний и денег! И за виски свои деньги отдал контрабандисту. Свои, понимаешь?! — Я-я, деньги-деньги… Ты раньше таким не был, Тедди, — мрачно подмечает Айви, вставляя сигарету обратно мне в зубы. — А вот ты всегда была ветреной и притягивала проблемы. Угораздило же доверить тебе машину! Отчаяние взяло свое. Я поздно понимаю, что не стоило всего этого говорить. Понимаю, что обидел пичужку. Она отворачивается, обнимает себя за плечи и часто дышит. Я же молчу. Извиняться сейчас бессмысленно. Окурок падает мне на ботинок. Новенькие наручные часы показывают девять, а темно, как глубокой ночью. Когда бледная луна выплывает из-за облаков — еще хоть что-то видно вокруг, когда же она прячется — сосны вдалеке напоминают злых, раскинувших колючие лапы великанов. Если бы не свет единственной фары, мы с Айви утонули бы во мраке. — Ты сейчас очень напомнил моего отца, — с досадой проговаривает она. — Такой же упрямый баран. — Дай угадаю: он изводил твою маму? Поэтому ты так завелась после дайнера? Напарница качает головой, по-прежнему не смотрит на меня, бормочет куда-то в пустоту: — Наоборот. Она его изводила. Он научился уворачиваться от тарелок, но однажды мать проткнула ему руку спицей. Прямо насквозь. Я штопала рану, как умела. — Зачем она это сделала? — Да просто так! Потому что была… — Айви долго ищет подходящие слова, — злой, вечно вспыльчивой сукой. — А что было потом? — Тебе правда интересно? — прежде не слышал такой апатии в ее голосе. — Иначе я бы не спросил, Чаттерлей. Стекла покрываются мутным инеем. Айви прислоняется к окну, будто совсем не чувствует холода, мельком смотрит в мою сторону, потом снова в темноту. Мне кажется, глазами она что-то ищет, но никак не может найти. Наверное, надеется, что какая-нибудь машина проедет по этой богом забытой лесной дороге, как будто ждет спасительного огонька. Проходит около минуты, и напарница все же неохотно вспоминает: — Мать заболела «испанкой» и умерла. Потом не стало и моей младшенькой… Остались лишь мы с папой. Я тогда расклеилась совсем. Тоже хотела умереть, ревела сутками напролет. Вот маленькая дуреха! — Вовсе не дуреха. Я понимаю тебя, — пытаюсь приободрить, аккуратно касаясь ее короткостриженых темных волос, плеча. Чую, что она просто скинет мою руку. Но Айви не скидывает. — Отец стал смешивать детскую микстуру с бурбоном. Знаешь, помогло. Так хорошо мне после этого коктейля было! — Ты больше не плакала? — Не-а. И спать начала, как раньше. И сны снились такие яркие! Меня вся эта история только возмущает. — Поить ребенка спиртным все равно неправильно, — вздыхаю, пытаюсь согреть одеревеневшие ладони. — А тебя разве не поили? — Мой отчим, Рекс, разбил бы мне нос, если бы узнал, что я притрагиваюсь к бутылке. Мать назвала бы шакаленком. А тетка… отвела бы к священнику, наверное. — К священнику? — Айви едва не хихикает, я замечаю это даже в густом полумраке. — Ага. До сих пор их боюсь. — Унижать и запугивать — вот, что действительно неправильно, — она наконец поворачивается ко мне лицом. — А дать капельку виски — это забота. — И как еще о тебе заботился отец, раз ты называешь его упрямым бараном? — По-разному. Я росла сорвиголовой, и папа часто брал меня с собой на охоту и на рыбалку. Я насаживала червей и распутывала сети. Мне все это было по душе. Потом папа и стрелять научил. — Поэтому Крис доверяет тебе карабин? — Схватываешь на лету, Тедди, — она похлопывает меня по щеке. — Я как-то даже подстрелила утку. — Не сомневался, что ты хорошая охотница. — О, нет. Ты бы знал, насколько я паршивая охотница! Из-за этой утки потом неделю ходила, как неприкаянная, — взгляд Айви тускнеет. — Есть толком не могла, вспоминала крики раненой птицы. А папа просил ощипывать ее, голову рубить, представляешь? Столько крови было! Но он без конца повторял: ты должна научиться, ты должна научиться… А я так и не научилась. — Прости. Не хотел напоминать. — Да ладно тебе! — она двигается ближе, печально смотрит мне в глаза. — Жизнь была сложная, а стреляю-то я правда метко. Но после той утки палила только по консервным банкам. — А если когда-нибудь придется выстрелить в человека? Бизнес-то у нас опасный. — Тогда, наверное, свихнусь, — Айви как бы случайно касается моей руки, и сердце снова колотит в горле. — Поэтому я всегда бью по колесам или в молоко. Не целюсь в людей. «Тоже не смог бы убить», — фраза, которую я так и не произношу вслух. Стыдно. Вспоминаю, как несколько лет назад на гонках потерял управление, потерял часть лица, а мой болид влетел в трибуну с болельщиками. Ветер свистит протяжнее и громче прежнего. От каждого порыва «Резвая Лиззи» покачивается, поскрипывает. Мне кажется, кто-то снаружи водит когтями по краю стекла. Ходуном ходят зеркала заднего вида, холодный воздух сочится в каждую щель. Пальцы краснеют и плохо гнутся. Я кутаю Айви в тетушкин шарф, а она ласково улыбается мне без слов. Хочется спрятать ее от холода, обнять, но я в который раз не могу перебороть смущение. Мы просто дальше сидим, ежимся, часто вздрагиваем. Уже не спасает и добротная зимняя одежда. — Эй, пичужка, помнишь, ты хотела залить виски в бензобак? — Ну, предлагала такой вариант… — А теперь я предлагаю залить немного в себя. «Блестящий план, Тед! Тупой, но лучше уже не придумать, — разум говорит со мной голосом не то Криса, не то Дионисия. — Двух зайцев одним выстрелом. И робость заглушить, и хоть как-то согреться». Я не дожидаюсь ответа. Без того знаю, что Айви не будет против. Перелезаю через сиденье, чувствуя, как гудят окоченевшие колени. Открываю крышку гроба и хватаю первую же попавшуюся под руку бутылку. Помирать, так с музыкой! — Странный ты человек, Теодор Вильсон Лоуренс, — в голосе напарницы слышатся наигранно философские нотки, — то попрекаешь пьянством на работе, то сам же предлагаешь выпить. То печешься о грузе, то… — Пропажу одной бутылки никто не заметит, ведь так? — стремительно перебиваю. Мисс Чаттерлей лукаво ухмыляется. Жидкое золото плещется в мутном зеленоватом стекле. Я возвращаюсь на сиденье, откручиваю пробку и протягиваю бутылку Айви. Она делает совсем небольшой глоток, будто пробует муншайн сомнительного происхождения, а не хороший виски. Потом расхрабряется и пьет уже по-взрослому. Потом пью я, мысленно извиняясь за все это перед теткой. Ощущаю, как обманчивое, но приятное тепло растекается по организму. Скоро закружится голова и меня снова начнет клонить в сон. Ну да ладно! Лучше так, чем всю ночь выть, медленно увядая от мороза. — Я раньше думала, ты слишком правильный, — говорит Айви, когда я снова протягиваю ей бутылку. — А я раньше думал, ты слишком испорченная. — Все мы теперь испорченные, — щебечет она, откладывая в сторону виски. — Знаешь, мой папа был очень честным человеком… А однажды он взял да и поджог отделение банка. — Ч-чего? — меня это взаправду изумляет. — Папа брал кредит на обучение, хотел исполнить мою мечту. И тут рухнула биржа. Я потом узнала, что, даже если бы приставы обобрали нас до нитки, долг никуда бы не делся, — она выдерживает неуютную гнетущую паузу. — Я повторяла: «Бог с ней, с учебой!» А этот упрямый баран-отец залил бензина в бутыль, вставил фитиль и пошел жечь долговые расписки. В итоге спалил к чертям все здание. Ему полштата «спасибо» должно было говорить… Ну а после папа вернулся домой, взял ружье и… — Айви медленно приставляет два дрожащих пальца к виску и показывает очень понятный, недвусмысленный жест. — Это случилось у тебя на глазах? — благодаря выпитому спиртному мой тон предельно спокоен. — Нет, слава богу, — она издает нечто среднее между пьяным смешком и всхлипом. — В тот день я уже тряслась в поезде до Чикаго. Папа отдал все без остатка деньги в дорогу. Все прочее вычитала уже в газетах. Это тогда я начала представляться не своей фамилией… — В смысле? — Ну, Чаттерлей. Так звали леди из одной пошлой книжки. — А твоя настоящая фамилия, значит… — Какая теперь разница? — напарница снова берет бутылку и делает резкий глоток. — Той Айви давно нет. Осталась только никчемная, разбившая машину, никому не нужная Чаттерлей! — А мне ты очень нужна, вообще-то… Наше дыхание становится почти синхронным, превращается в малозаметные облачка пара. Я боюсь нарушить хрупкое равновесие этого момента, а одурманенный мозг прямо-таки требует: «Утешь!» Сейчас я, как никто другой, необходим Айви, а она необходима мне. Вдвоем не так холодно. Даже не так страшно не увидеть рассвет. Я осторожно касаюсь талии, затем куда решительнее притягиваю напарницу к себе. Ладонь поднимается выше, и наконец я обнимаю ее. Айви не сопротивляется. Ее щеки вспыхивают багряным румянцем, который почти скрывает полумрак. Закрываю глаза, в деталях представляю и домик в Огайо, и совсем юную пичужку, и ее папу, и все, что она рассказала. Айви утыкается носом в мягкий воротник моей куртки. Я слышу сладковатый аромат ее духов, чувствую, как холод постепенно отступает. Это все алкоголь… или нежные чувства? — У нас все будет хорошо, — лгу во благо. — Мы как-нибудь спасемся… Я не вижу ее реакции, взгляд направлен на приборную панель, на едва освещенную дорогу. Мне кажется, мисс Чаттерлей согласно кивает. Мир вокруг постепенно утрачивает остроту углов и резкость звуков, превращаясь в мягкое обволакивающее марево. Присутствие Айви рядом — единственный якорь в плывущем пространстве. Это редкое опьянение, когда мысли не путаются, а становятся легкими, как хлопья снега за ветровым стеклом. В голове остается только блаженная тишина, исчезают тревоги и недосказанные слова. С каждым следующим вдохом тело ощущается все тяжелее, наливается приятной негой. Мои веки становятся неподъемными. Бороться с дремотой больше не хочется. Сознание стремительно соскальзывает в бездну сна, где нет ни холода, ни страха — только запах духов Айви, стук ее маленького сердца и покой. Мне чудится, что наступило ласковое безоблачное утро, что мы с мисс Чаттерлей танцуем, не касаясь земли, и каждое движение оставляет в воздухе золотой мерцающий след. Кругом ледяные сады с хрустальными деревьями, а где-то вдалеке весело поет невидимый патефон. Наши волосы трепещут на ветру, снег под ногами похож на россыпь бриллиантов. Моя возлюбленная выглядит потрясающе в новеньком лазурном платье: точно таком, о котором мечтала в дайнере. Нам весело аплодируют люди. У всех по машине, и каждый любезно готов подбросить до города. В толпе легко различить и Криса Верецци, и моих старых коллег из мастерской, и даже печальную негритянку — миссис Кэтти. «Едемте с нами!» — уговаривают они. Мы не торопимся убегать. Айви смеется — и этот смех превращается в едва видимые глазу золотые искры, что разлетаются, касаясь кожи теплыми покалываниями. Мы все парим в воздухе, поднимаемся выше и выше. Светит солнце, и моя возлюбленная счастливо щурит густо накрашенные глаза. Я же сперва отдаляюсь, затем снова тянусь к ней, забываю обо всем на свете. Я признаюсь Айви, что хочу остаться с ней навсегда. Она же отчего-то кричит… — Проснись, Тедди! Открой глаза, прошу! Что-то мычу под нос, с трудом открываю глаза; алкоголь еще гуляет в крови, оттого движения тягучие, словно патока. Снежная крупа липнет к лобовому стеклу, салон пропитался едким запахом табака. К горлу подкатывает тошнота: терпимая, но чертовски неприятная. — У нас гости, — в широко раскрытых глазах Айви подлинный ужас. Сперва думаю, ей просто приснился кошмар. Потом гляжу в зеркала заднего вида и начинаю трезветь. Что-то гремит, рокочет неподалеку. Между качающихся деревьев гуляет тусклое желтоватое пятно, растет, потом дробится на два четких огонька. Они медленно, но неотвратимо плывут по лесной дороге. В морозном воздухе раздается характерный завывающий шум сирены, приглушенный сугробами. А еще говорят, мол законники подкрадываются, как волки… — Черт возьми! — язык еще немного заплетается. — Почему ты раньше не разбудила меня, Чаттерлей?! — Да ты дрых, как убитый! — ее зрачки расширяются, но испуганное лицо постепенно разглаживается и принимает задумчивый вид. — Придется все же бросать машину, — с трудом признаю. — Надо бежать, не то утро встретим в наручниках! — Стой! — Айви второпях хватает меня за рукав куртки. — Не надо никуда бежать, есть одна идея, — уж чего, а этих слов я от нее совсем не ожидал. — Только доверься мне, ладно? Сердце бухает в ушах, как кузнечный молот. Огоньки все приближаются. Свет фар выхватывает из темноты стволы сосен, превращая лес в частокол из длинных теней. Патрульная машина идет уверенно, разрезая шинами свежий наст. В отличие от нас с напарницей, копы никуда не спешат. Что-что, а им никакие валуны не страшны уж точно. — Какая? Какая у тебя на этот раз идея, Чаттерлей?! — не выдерживаю и говорю так громко, что дрожат стекла. — Тебе она понравится, — лукаво подмигивает она. — Ты, главное, подыграй. Дистанция между «Резвой Лиззи» и полицейским автомобилем сокращается пугающе быстро. Еще минута — и копы будут здесь. Что тогда делать?! Нестись сверкая пятками в самую чащу леса? Сдаваться? Хватать карабин и стрелять в несчастных законников? Ну уж нет! Наверняка они неплохие люди. Возможно, даже порядочные. Наверняка их ждут жены и орава детишек… Может, эти копы нормальные ребята, которые закроют глаза на нелегальный груз, если мы угостим их виски? Нить размышлений бесцеремонно обрывает Айви. Она подается вперед, зачем-то обвивает мою шею ледяными руками. Дыхание учащается, во взгляде теплится благоговение. Подлинное ли? Я без понятия. Но теперь безумно хочу узнать. Вдруг слышу натужный скрип тормозов и звяканье бутылок в гробу. Черно-белый полицейский «Шевроле» поравнялся с нами, взрыв колесами снег. Лязгает дверца. Доносятся мелкие шаркающие шаги. В салон катафалка бьет свет фонаря, выхватывая лицо милой пичужки. И тут ее губы прижимаются к моим с неожиданной страстью. Я ощущаю жар, бешеный трепет, чувствую вкус помады: сладковатый и дерзкий. Напряжение растет, и я не замечаю, как съезжает проклятый протез. Айви запускает пальцы мне в волосы, целует медленно, нарочито глубоко и отчаянно, всем телом прильнув к моей груди. От наслаждения я забываю про спиртное в кузове, про карабин и даже про наблюдающих за всем этим копов. Весь мир сужается до мягкости губ Айви и тепла ее дыхания. — Эй, ребята! — слышу совсем юный, чуть ли не детский голосок. — Вам лучше ехать домой. Так себе место для свидания вы выбрали. Напарница отстраняется, прерывисто дышит, неохотно переводя затуманенный взгляд с меня на полицейского. Она открывает окно, кокетливо поправляет выбившуюся прядь волос и натягивает виноватую улыбку. Ее рука под приборной панелью крепко сжимает мое колено, заставляя молчать. — Офицер, мы просто немного сбились с пути, — произносит Айви ласковым, чуть трепещущим голосом. — Мой папа — гробовщик и жуткий пуританин! Он запрещает целоваться до свадьбы. Поэтому мы с другом взяли отцовскую машину и решили развлечься втайне. Смекаешь, парниша? Молодой полицейский, чье лицо едва ли знало бритву чаще раза в неделю, замирает на месте, смущенно кашляет. Строгие темно-синие бушлат и фуражка смотрятся на нем довольно неуклюже. Чаттерлей умница! Благодаря ее смекалке мальчишка видит в нас не двух горе-бутлегеров, а влюбленных безумцев. — Вы превысили скорость там, на дороге, — патрульный пытается придать голосу строгости, но щеки так и розовеют. — За это полагается штраф. — Папка мой хорошо стреляет из дробовика, — вставляет глупую шуточку Айви, — поэтому мы удирали, как могли. Да, Тедди? Не могу выдавить из себя ни слова и лишь осторожно киваю. — А в кузове что? Ваша машина сидит подозрительно низко для обычного багажа. — Это имеет какое-то значение? — несобранно отвечает Айви вопросом на вопрос. Полицейский хмурится. Еще одна подобная фразочка — и он точно полезет обыскивать катафалк. Я понимаю: пора перехватывать инициативу, причем срочно. — Офицер, у нас вообще-то в гробу мистер Вильям Маккой, — говорю, словно читаю панихиду. — Сорвался с крыши и разбил себе голову. Родственники просили как можно скорее отвезти труп на кладбище Грейсленд. — Грейсленд? Это же в самом Чикаго! — Так желал сам мистер Маккой. Там покоится его бабушка. — А-а-а. — Но, если хочешь, проверь, — пытаюсь надавить. — Вскрой гроб, дружище… Мальчишка-патрульный неловко усмехается и чешет в затылке: — Пожалуй, не стану брать грех на душу. Видите ли, мой напарник приболел, и я сегодня один на посту. А тут вы. Ох, и пришлось же вас поискать в этой темени! — И ты нас все-таки нашел, — задорно вклинивается Айви. — Молодец! Скоро повысят до шерифа. — Смущаете, мисс, — хихикает он, прикладывая руку к сердцу. — До шерифа мне еще, как до луны! Еще немного, и разговор окончательно превратится в долгую несмешную буффонаду. Если бы можно было снова глотнуть виски, я бы в ней даже поучаствовал. Но так как мозг теперь пьянят воспоминания о поцелуе, а не алкоголь, хочется поскорее закончить все это. — И все же скажите, — никак не унимается молодой коп, — у вас есть бумаги на перевозку тела? — Послушай, офицер… — Максимилиан, — представляется тот и зачем-то жмет мне руку через открытое окно катафалка. — Макс… Мы тебя поняли. Мы с подругой заплатим штраф. Будь добр, не мучай глупыми расспросами. Лучше подсоби. У нас сломался топливный шланг, бензина ни капли, — с этими словами я протягиваю ему две десятидолларовые купюры. Знаю — это значительно больше, чем штраф, и понимаю, что это окончательно вскружит голову наивному пареньку. Как мне когда-то вскружили деньги от Криса за опасную поездку… — Тут неподалеку дайнер, — голос юнца начинает подрагивать на усиливающемся ветру. — Там и заправка, и мастерская рядом. Правда хозяйничает черномазая. — Нам все равно, хоть вождь краснокожих. Просто помоги добраться туда. Полицейский берет купюры с блаженной улыбкой, прячет в карман, а потом то и дело проверяет его. Пока он возится с буксировочным тросом и крепит крюки, пока морщит от холода длинный нос с горбинкой, я без конца возношу хвалы всем святым. Имен их я правда не помню. — Кажется, пронесло. Выкарабкались, — говорю расслабившейся на сиденье Айви. — Ты погоди, — роняет она, закидывая ногу на ногу, — до Чикаго тринадцать миль. Вот будем у Дионисия — там и отпразднуем спасение. Мы с ней меняемся местами: я снова сажусь на водительское, она — на пассажирское. Проходит несколько минут, и вот уже сквозь снежное марево плывет наш катафалк, привязанный толстым тросом к патрульному «Шевроле». Я сижу, по привычке вцепившись в руль, хотя сейчас от меня не требуется ничего, кроме как вовремя нажимать на тормоз. Чувствую себя тигром в клетке, которого на веревочке тащит маленький щенок. Каждый рывок буксира отзывается глухим раздражением. Я вспоминаю, как совсем недавно Айви млела в моих руках, как дарила страстный поцелуй со вкусом запретного виски. Этот поцелуй до сих пор обжигает губы… Такой отчаянный, горький и до безумия искренний в своей фальши. Я смотрю на напарницу теперь — а она назло делает вид, будто ничего между нами и не было. Будто наш маленький секрет так и останется в злополучном лесу. Вот кому сейчас действительно хорошо, так это юнцу в форме с медными пуговицами! Гордо везет нас к цивилизации, искренне веря в то, что спас заблудившихся голубков. — Глянь-ка на него, — киваю на маячащий впереди «Шевроле». — Малыш Макс думает, что получит благодарность от шерифа за помощь гражданским. Знал бы он, что у нас карабин и патроны, гнал бы в другую сторону, не оглядываясь. Айви тихо смеется, и этот смех среди шума заснеженной дороги звучит, словно приятная музыка. — Расслабься, Тедди. Он просто очаровательный дуралей. Разве не видишь? Он хочет быть героем. Прямо как ты. Так дай же ему эту возможность! Пока он чувствует себя рыцарем, он не станет заглядывать в кузов. Мы снова выезжаем на главную дорогу. Снаружи свирепствует метель и торжествует буква закона, а внутри «Резвой Лиззи» царит наш собственный с Айви мирок, пахнущий опасностью и недавней страстью. Пичужка двигается ближе, устало кладет голову мне на плечо. Снова ощущаю божественное тепло, ловлю взгляд, чувствую ее руку у себя на бедре. Айви едва заметно прикусывает нижнюю губу, и я понимаю: ей нравится вся эта игра. Впереди показываются огни — тусклые желтые пятна заправки, дайнера и мастерской. На этом заканчивается наш снежный плен и начинаются новые злоключения. Нужно будет расплатиться с мастером, не привлекая лишнего внимания. Нужно будет отделаться от назойливого «спасителя» прежде, чем тот опять проявит излишнее рвение. Нужно будет… Много чего еще сделать, в общем. А потом мы снова заведемся. Снова поедем. Мы наконец преодолеем мучительные тринадцать миль и въедем в Чикаго, как победители! Это будет нескоро, но, честно признать, я мало обеспокоен этим. В данный момент мысли заняты совершенно другим. На меня загадочно смотрит мисс Чаттерлей, и в глубине ее глаз мелькает нечто такое, что заставляет забыть о минувших невзгодах и тех, что еще только предстоят. Это взгляд сообщницы, девушки, которая выбрала дорогу в никуда вместе со мной и ни разу об этом не пожалела.