Джин для ванн

«Il diavolo fa le pentole ma non i coperchi» (с итал. — Дьявол делает горшки, но не крышки) — поговорка, применяемая к людям, совершающим нечестные поступки, думающим, что никто не обратит на это внимания.

Ветер срывает листья и гонит по мостовой вслед за трамваем. Стук колес, обычно успокаивавший меня, сейчас нервирует. Надеваю шляпу, проверяю, плотно ли сидит протез. Думаю об Айви. Думаю, как там она наедине с теткой. Отвратительно, что мы так и не нашли постоянной работы. Я пару раз волочил мешки, Айви полчаса работала манекенщицей, показала язык, и была уволена. Мы так и не поладили с моей домашней тираншей… Вопрос времени, когда все это обернется катастрофой. Я еду спасать положение. Солнце уплывает за горизонт, и Чикаго окрашивается в цвета меди и ржавчины. Трамвай закладывает вираж. Выхожу в деловом квартале, следую мимо витрин, отражаясь нескладным силуэтом. Пальцы сжимают края шоферской куртки. Крис наконец-то назначил встречу, оттого в груди теплится робкая надежда на перемены. Неужели все станет, как до облавы? Неужели макаронник предложит нормальную работу? Останавливаюсь перед дверьми с латунными ручками, кафе называется «Мона Лиза». Внутри целое облако ароматов: густой запах арабики, нотка табака и сладость корицы. Да-а… Это не теткина кухня с вонью прогорклого жира, и не моя комната, пропахшая цикорием. Здесь все дышит свободой, которую дают только хорошие деньги. — Сэр, прежде чем занять место, ознакомьтесь с нашими ценами, — говорит метрдотель. — Я к другу. Он будет платить. Играет патефон. Оглядываю зал, заставленный столиками с накрахмаленными скатертями. Крис действительно ждет меня. Сидит у окна, идеально вписанный в интерьер, словно Депрессия — досадная помеха в его расписании. В пальцах желтая газетенка, на столике шляпа и чашечка эспрессо. Когда я подхожу, Крис поднимает глаза, расплываясь в невеселой ухмылке. — Двести тысяч долларов! — бросает он мне прямо в лицо. — Кто-то так много платит за рейс? — Нет же! Столько Капоне прятал от налоговой. Его сегодня упекли за решетку. Неужели не слышал? — Краем уха. — Ладно, давай, располагайся. Отодвигаю стул, и тот скрежещет по паркету, привлекая ненужное внимание. Сажусь, пряча руки под стол. Чувствую себя, как уличный пес в бельэтаже. Макаронник выглядит чертовски неспокойным, и это дурной знак. Он откладывает газету и подается вперед, переходя на заговорщический полушепот. — У моего босса Кальвино теперь развязаны руки. Раньше я ставил на то, что Большой Аль проглотит его, не подавившись. Но, как видишь, вышло иначе. Хорошо, что никто в итоге так и не узнал о наших с тобой и Айви… делах. — В честь этого ты сегодня так нарядился? — указываю на его в тонкую полоску костюм. — В том числе. Слушай, я устал от двойной жизни. Решил, буду дальше работать на Кальвино. В конце-то концов я сицилиец и сын славного отца. Мое место с другими сицилийцами. Тебя я позвал, потому что хотел отблагодарить. За все, мистер шофер. — Крис достает из внутреннего кармана конверт, но почему-то не спешит отдавать. В груди колет. Мысли снова об Айви, о ее грустных глазах, когда тетка в очередной раз будет сыпать нравоучениями. О протухшем рагу из рыбьих голов, которое мы зальем горчицей. Мне нужны деньги, и Крис это знает. Но неужели встреча закончится подачкой? Неужели не будет никакого нового дела?! В патефоне меняют пластинку, и на заднем плане начинает плакать скрипка. Это похоже на чью-то злую шутку. — Крис, я не понимаю. «Резвая Лиззи» ведь на ходу! Я думал, все это время ты искал нам нового работодателя, заместо Дионисия. Макаронник качает головой и наконец кладет конверт на скатерть. — Видишь ли, Тед, в этом теперь нет смысла. Копы с ума посходили. — Думаешь, они не достанут твоего Кальвино? — Кальвино точно прикроет зад. Я знаю. Он наплаву потому, что всегда умел договариваться. Накрываю конверт ладонью. Это не просто деньги — это дни без ворчания тетки, это солонина и бобы, это цветы для Айви, это возможность не смотреть в пол, когда вернусь домой. Крис хочет сделать глоток эспрессо, но обжигает губы и фыркает. — Слушай, как там Чаттерлей? Вы видитесь? — Ее отчислили из-за облавы. Мы живем с моей теткой. Приятного в этом мало, знаешь ли. — Хм, может тогда вам уехать? Говорят, в Голливуде работы непочатый край. Устроитесь, поженитесь, нарожаете деток. Ты же о чем-то таком всегда мечтал, да? Эти слова как пощечина. Сжимаю кулак под столом и неосознанно повышаю голос: — Какой, к черту, Голливуд? Ты пустозвонишь, как мой босс из мастерской! Увольняешь меня — так и скажи, а не разыгрывай комедию. — Я не увольняю, а спасаю твою шкуру, cretino! Джентльмен за соседним столиком роняет вилку. Дама поодаль бросает на нас возмущенный взгляд. Это злит меня только сильнее. — Ты называл меня своим другом, Крис. Героем. В конце концов, ты у меня в долгу. Может, тебе потолковать с боссом? Может, он найдет для меня какую-то работенку? В глазах макаронника мелькает нечто среднее между жалостью и раздражением. — Тед, тише. На нас вообще-то люди смотрят. Лучше бери деньги и езжай домой. — Вот как ты заговорил! Кофейное блюдце тихонько позвякивает. Метрдотель делает шаг в нашу сторону, чтобы попросить вести себя тише. Думаю, ничего хуже этого уже не будет… Я ошибаюсь. Снаружи, прямо у панорамного окна, с визгом тормозит машина. Вроде бы новенький «Форд» или «Крайслер». Патефон в этот миг затихает. Двери автомобиля синхронно распахиваются, и из него выходят двое крепких мужчин. Оба в черных пальто, шляпы надвинуты на самые глаза. Они заходят в кафе, и люди расступаются. Какая-то леди испуганно прижимает ожерелье к груди. Метрдотель, что хотел сделать замечание, опускает глаза и с фанатичным усердием начинает протирать чистую скатерть. Крис бледнеет, вся его спесь стирается вмиг. Один из «гостей», здоровяк с перебитым носом, кладет ладонь на спинку моего стула. От него явно несет оружейным маслом. — Привет, Верецци, — голос гангстера звучит почти без акцента. — Синьор Кальвино велел доставить тебя в тратторию. Рука Криса дергается и тут же замирает. — Здравствуй, Томазо. Какое совпадение, я и сам планировал проведать дона. Но только не сейчас… — Тебя никто не спрашивает, полукровка. Давай сюда пистолет и поехали. Прячу конверт за пазуху, встаю из-за столика, в спешке соображая, как можно быстро и незаметно убраться из «Мона Лизы». Это все не мои игры. Пытаюсь обойти здоровяка, но его напарник преграждает мне путь. — Ты тоже поедешь, парень. — Его еще зачем брать? — А если он побежит стучать копам? Сердце пускается в галоп. Тело прошибает ледяной пот, когда гангстеры начинают искать у меня оружие и зачем-то отбирают конверт. Я поправляю протез. Нужно держать лицо перед этими сволочами. Они не убьют нас… Не посмеют же? Черт! Что делать?! Бежать? Быть пристреленным прямо на пороге кафе? Если сяду в машину… бог знает, вернусь ли к тетке и Айви к ужину. Но выбора, кажется, нет совсем. Крис поднимается, его руки колотит дрожь, когда он надевает шляпу. Мы идем к выходу под гробовое молчание зала, все ускоряя шаг. Еле сдерживаю поток скопившейся брани на языке. В салон автомашины нас заталкивают, как свиней в скотовоз. Щелчок замка — и я понимаю: выбраться будет сложнее, чем могло показаться. Я зажат на заднем сиденье между Крисом и одним из громил. Машина трогается с места. Смотрю в окно, лихорадочно думаю, как его разбить и выпрыгнуть, не поломав ребра. А если здоровяк-охранник не даст этого сделать? Как его вырубить? А если я упаду под встречный автомобиль? Что тогда? — Слушай, Том, — сквозь шум мотора прорезается голос Криса. — Мой друг Теодор не при делах. Он просто водила, capisci? Мы кофейку зашли выпить. Высади его что ли… Гангстеры не отвечают. Машина набирает ход, пока я рассуждаю, как вернуть деньги и спастись. Темнеет. Первые огни Чикаго сливаются в сплошную грязно-рыжую полосу. — Знаешь, Крис, — неосознанно хватаю его за рукав, — мог бы и предупредить, что в конверте были похоронные… — Просто наслаждайся поездкой, шнурок, — он издает тревожный смешок. — И не мешай мне думать. — Ты пытаешься думать? Что-то новенькое. Машина подпрыгивает на выбоине, и я едва не влетаю локтем в ребра громиле справа. Тот даже не вздрагивает. Только скалится, показывая позолоченную фиксу. — Эй, Том, — в пустой голове Криса все же созревает план, — к чему спешка? У тебя вроде недавно был День Рождения. Может, я угощу тебя? А потом, так и быть, двинем к Кальвино. В ответ тишина. Шофер просто крутит руль, и кожа его перчаток противно скрипит. — У меня и подарочек есть! Крис машинально лезет в карман, но громила справа бьет его по рукам. — Будешь дальше чесать языком, Верецци, и мы тебя так угостим… через трубочку в госпитале. Я тихо смеюсь. Не могу удержаться. Долбаные нервы… Желчь так и подступает к глотке. Не могу не уколоть Криса: — Ежу понятно, ребята не станут пить с тем, кто уже одной ногой в цементе. Но ты хотя бы попробовал меня спасти. Не как тогда у Дионисия… — Нашел, что вспомнить. Я уже говорил, это было совпадение. — О, конечно. Совпадение. Ты просто решил, нам с Айви нужна интимная обстановка, поэтому улизнул за несколько минут до облавы. — Если не заткнетесь, я вам обоим головы раскрошу! — рявкает громила. Заткнуться… Он прав. Лучше правда заткнуться. И думать о чем-то… нормальном. Естественном. Не страшном. Я пытаюсь вспомнить, какой была Айви, когда мы весело брызгались на Мичигане. Какой была тетушка несколько лет назад, называя меня честным и работящим… А потом разум снова настойчиво требует вырубить гангстера и разбить окно. Если правильно сгруппироваться при прыжке — вполне можно отделаться парой ушибов. Мы едем по каким-то трущобам. В них будет несложно затеряться… Автомобиль минует мост, ныряя в лабиринт длинных теней. Твою мать! Это «Маленькая Италия». Теперь точно бессмысленно что-то делать. Взгляд Криса застывает. Он не замечает ни прохожих, ни фонарей. Мне думается, перед ним проносится жизнь, утекающая, как песок в часах. — Интересно, — Крис толкает меня локтем и шепчет едва-едва, — в «Траттории Пепе» сегодня подают галантин из дичи? Помнишь, как здесь все началось? — Помню. Я тебя во все и втянул, — цежу, глядя, как на горизонте вырисовывается знакомая вывеска. Машина не тормозит у фасада. Колеса подпрыгивают на битом кирпиче. Мы сворачиваем в узкий, заставленный мусорными баками и коробками переулок. Тормозим. Над черным ходом мерцает лампочка, облепленная дохлой мошкарой. Томазо, шофер, достает связку ключей и открывает замки. — Пошевеливайтесь! — командует он. Нас с Крисом выталкивают из салона. Гангстеры заламывают мне и ему руки. Прямо как копы. Заходим в здание, идем через адский жар, через кухню. Повара даже не поднимают голов, ножи ритмично стучат по доскам. Тук-тук-тук. Прямо, как во «Флегетоне». — Эй, Крис, — роняю у чана с кипящей водой. — Тут до нас кого-нибудь варили заживо? — Очень смешно, — огрызается он. — Я планирую договориться. Кальвино ценит меня. — Ну да. А под конвоем тебя привезли в качестве розыгрыша. Впереди лестница. Каждая ступенька стонет под весом громил. Коридор второго этажа застелен ковром из оленей шкуры, стены увешаны картинами. Сплошные святые и мученики. Останавливаемся у двустворчатого входа. Один из сопровождающих коротко стучит — три четких удара. Пот выступает на спине, протез словно прирастает к щеке. Двери расходятся, и нас впихивают внутрь. Я ожидаю увидеть пыточную, но почему-то попадаю в сад. Буквально. Кругом душно и пахнет сырой землей. На высоких подставках теснятся папоротники и какие-то алые цветы. Дон Кальвино стоит у окна с ножницами в руках, сосредоточенно подрезая сухой лист на монстере. Одет на удивление скромно. Взгляд неподвижен. На голове седые мягкие кудри. Если бы не шрам во весь лоб, принял бы его за садовника. — Синьор Кальвино, — выдавливает Крис. Дон лениво поворачивается. Его лицо все в глубоких морщинах, но глаза на удивление живые и ясные. — Кристофоро, мальчик мой, — голос у Кальвино тихий, шелестящий. — Ты не спешил. А кто это с тобой? — Мой шофер… — Его дружок, — уточняет один из громил. — Присаживайтесь, мужчины, в ногах правды нет, — Кальвино опускается за стол с лампой в зеленом абажуре. Эти самые ноги слушаются отвратительно. Кое-как сажусь на самый край кресла. Крис располагается рядом. Вид у него будто чуть что — и сорвется с места. Кальвино не смотрит на нас. Он откладывает садовые ножницы и тянется к ножу для колки льда. — Желаете выпить чего-нибудь холодненького? Мы с Крисом почти синхронно отказываемся. Громилы за нашими спинами нависают, как голодные гаргульи. — Как твоя супруга, Кристофоро? Наверное, молится о твоем здравии святой Варваре? — О да, синьор Кальвино. Благодарю за заботу. Она молится и за вас. Крис вытирает вспотевший лоб, пробует улыбнуться. Они с доном переходят на родной язык, говорят быстро, и я перестаю что-либо понимать. Догадываюсь: разговор пока идет о пустяках. Вроде как о погоде, о каких-то приятелях. Вдруг слышу сухой металлический лязг за стеной. Кто-то отводит затвор. Следом звучит тяжелый щелчок. У меня кровь отливает от лица. Кальвино же и бровью не ведет, продолжая рассуждать ни то о качестве вина, ни то о женской красоте, ни то о вкусе пасты. — …ах, и еще, — дон переходит обратно на английский, все вращая в пальцах нож. — Я тут решил привести документы в порядок. Не хотел допустить ошибок этого юнца Капоне. К тебе, между прочим, накопились вопросы, Кристофоро. Твоему другу тоже будет интересно послушать. — Я весь внимания, синьор, — Крис едва не кланяется ему. Нож остается лежать на столе. Кальвино надевает пенсне, пододвигает к себе толстую стопку бумаг. Его пальцы, желтые от табака, начинают вальяжно перебирать листы. — Тут весьма забавная арифметика. Согласно отчетам, в прошлом году тебя почти не было в траттории, Кристофоро. Ты много болел, так? — Да, дон Кальвино. Какая-то зараза мучила нашу семью. — Предположим, — в голосе появляется хрипотца. — Еще я заметил, накануне Рождества ты не внес десять процентов сборов. Нехорошо. — Дурная голова! — Крис пытается изобразить один из своих фирменных жестов. — И правда совсем запамятовал. Кальвино выуживает из стопки очередной листок и внимательно вглядывается в него через пенсне. — Ох! Тебя постоянно замечают в заведении моего недруга, Вернера Кляйна. Тебе он больше известен, как Дионисий. Наведываешься пропустить по стаканчику? Воздух в кабинете делается густым, как клейстер. Вижу, что у Криса начинает дергаться веко. За стеной снова раздается какой-то звук, похожий на щелчок предохранителя. Начинаю второпях вспоминать все молитвы, какие читала моя тетка на ночь. — Синьор, я бываю там, потому что сопровождаю добрую подругу, мисс… Чаттерлей, — Крис уже откровенно и неубедительно мямлит. Мнет галстук. Мне кажется, я придушу его раньше, чем это сделает Кальвино. — Ты заводишь подруг под носом у жены? — голосу дона вторит издевательский смех громил. — Нет, все не так. Я люблю мою Анджелу, а мисс… Дон поднимает руку, приказывая замолчать. Он разглядывает еще одну бумагу, и на лице проступает некое подобие скорби. — В апреле этого года погибли мои люди. Славные были парни. Хоть и болваны. Ты, кажется, раньше много общался с одним из них. С Винченцо Пелоси. Отчего же не явился на похороны? Крис похож на выброшенную на берег рыбу, только рот не хватает раскрыть. Ладонь судорожно хватаются за подлокотник. Он пытается выдавить что-то про туман, про бандитов с пристани, но я уже просто не слушаю весь этот бред. Я смотрю на Кальвино. В его спокойном, будто отеческом взгляде, нет ни капли сомнения в том, что Крис лжет. Каждый вопрос, как уже вынесенный приговор. Своими выдумками мой друг-макаронник лишь сильнее затягивает петли на наших шеях. — Il diavolo fa le pentole ma non i coperchi… — подытоживает дон, устав от дешевого спектакля. Криса теперь, кажется, уже ничто не расшевелит. Застыл и опустил глаза в пол. — Ну а вы, мистер… — Лоуренс. Кальвино сводит брови, отчего мне становится не по себе. — Вы кажетесь более разумным, чем этот любитель «приболеть», Лоуренс. Что вас вообще связывает? Оба путались с Капоне? Или с этим паразитом Дионисием? Скажите, как есть — и поедете домой. — С Дионисием… Язык все-таки предает меня. Всему виной гляделки, паузы! И это фальшивое предложение поехать домой. — Ну, ш-ш-шнурок! — шипит Крис, смотря на меня гигантскими от ужаса глазами. — Да-а, для Капоне вы действительно мелковаты, мальчики. Пусть тюрьма будет отчим домом Альфонсо. Я не хотел. Ей-богу не хотел проболтаться! Теперь нужно думать, как спасти ситуацию. В голове, как назло, полнейший сумбур. В кабинете становится так тихо, что слышу тиканье хронометра на жилетке одного из громил. Кальвино снимает пенсне, начинает протирать стекла. Это действие кажется бесконечным. Под протезом зудит старая рана, но я не смею пошевелиться. — Ценю, когда люди говорят правду, — дон качает головой. — Но иметь дела с Дионисием — низко. Он человек без чести и не заслуживает даже пули. Только тупой старый нож. — Дионисий скользкий тип, — Крис вновь неумело пытается спасти ситуацию. — Но в этом городе все такие. Он бизнесмен, и он зарабатывает. Как и вы, синьор. Как и мы с Тедом. Разве это порицается на американской земле? — Бизнесмен? — Кальвино резко откладывает платок, которым протирал пенсне. — Это, пожалуй, верно. Так-то он тебя и продал. — То есть? — Дионисий даже не торговался. Я закрывал глаза на твои делишки на стороне, потому что мне нужны были солдаты. Когда воюешь с Капоне — на счету даже крысы. Теперь пришла пора чистить наши ряды. Здоровяк с перебитым носом сует руки в карманы. Если сейчас он выхватит револьвер, то я даже пикнуть не успею. — Синьор, — голос Криса ломается, — клянусь Мадонной, такого больше не повторится. — Ты и раньше клялся. Больше тебе веры нет. Дон встает и пугающе плавно обходит стол. Я понимаю: это конец. Точно конец! Было бы что завещать — написал завещание. Я мог бы запаниковать, мог закричать, мог бы найти миллион причин, почему меня стоит пощадить… Но замершее сердце подсказывает: это бессмысленно. Расправы не миновать. Смерть надо встречать по-мужски. — Знаете, в чем беда молодежи, мальчики? — Кальвино снова берет нож для колки льда, любуясь бликами на стали. — Вы думаете жизнь — игра, где можно отыграться. Кристофоро, ты был мне как сын, но даже господь разгневался на любимого ангела, когда тот возомнил себя хитрее творца. Дон слегка наклоняет голову, словно прощаясь со скучными гостями. Двое громил за нашими спинами тут же приходят в движение. Жесткие пальцы Томазо впиваются в плечи, заставляя подняться. Ну все… Сейчас поволокут в подвал! Сволочи! Крис дышит так часто, будто бежал марафон. Это не мешает ему попытаться вырваться, рявкнуть: — Мне есть еще что сказать! — он выпрямляет плечи, пытаясь сбросить подхалимскую шелуху, которую носил годами. — Дон Кальвино, вы постоянно рассуждаете о чести и равенстве, но вы и ваши люди всегда смотрели на меня сверху вниз! Томазо хочет ударить его, но Кальвино слегка приподнимает подбородок. Я понимаю: это знак остановиться. Заглядываю Крису в глаза и вижу сплошное отчаяние, смешанное с яростью загнанного зверя. — Вам всегда было тесно со мной, правда, синьор? — Крис горько усмехается. – Будем честны, семья Кальвино ценила меня только тогда, когда нужно было делать работу, за которую «чистюли» браться не хотели. И как бы я не старался, а за спиной только слышал, что полукровка и сын испанской шлюхи. — Ты заговорил о крови, Кристо… баль, — тихо произносит дон. — Забавно. Но смело. — Моя кровь не хуже вашей, — Крис показывает короткий жест, и Томазо на этот раз его не осаживает. — Да, мой отец взял в жены иностранку. Вам ли не знать, помимо этого он погиб за народ. Когда Муссолини решил, будто Сицилия в его лапах, отец устроил встречу, которую дуче не забудет до самой смерти, — в голосе Криса слышится боль, хоть и с нотками актерства. — Отец не стал стрелять в Муссолини, он велел людям спрятаться по домам. Когда фашистский индюк пришел толкать речь, его ждали три дурачка и глухая старуха. Отец показал: настоящая власть не мундир, а народ. И за это мою семью казнили. Стою, боясь выдохнуть. Не знал, что Крис умеет так говорить… Он и стоит сейчас словно перед расстрельным взводом на Сицилии, а не перед кучкой уродов в Чикаго. — Я приехал сюда с гордостью, дон Кальвино, — продолжает Крис, немного понизив голос. — А нашел только презрение. Кальвино долго подбирает слова. Напряжение в комнате такое, что, кажется, чиркни спичкой — и все взлетит на воздух. — Знавал я твоего отца, — наконец досадно цедит дон. — Если бы не он — ты бы здесь не работал. Гордый был человек. Глупый в своей храбрости, но гордый. Ровно, как ты, Кристобаль. Кальвино зачем-то переводит взгляд на меня, потом обратно на Криса. Кладет нож для колки льда на стопку бумаг. Острие блестит под зеленой лампой. — Пожалуй, я дам шанс доказать, что кровь Луки Верецци еще не остыла в твоих жилах. Чувствую, как тяжесть в плечах понемногу отступает, но тут же холодею от следующей фразы дона. — Возьми нож, Кристобаль. — Но он чтобы колоть лед, синьор. — Тебе теперь я могу доверить только такой… Хочу, чтобы ты вонзил его в брюхо Дионисию. Мне донесли, он снова открывает свой притон. Я спускал на него законников, но он выкрутился. Должно быть, завел дружбу и теперь будет стучать шефу полиции… Пусть же узнает, что тюрьма могла стать спасением. Крис смотрит на нож и тяжело сглатывает. Злая ирония налицо: Дионисий, подававший напитки с идеально колотым льдом, встретит смерть от знакомого инструмента. На губах макаронника появляется слабая, почти безумная улыбка. Он брезгливо берет недо-оружие и оборачивается ко мне. В глазах читаю одно: иначе никак. Либо мы играем по обозначенным правилам, либо идем на дно кормить рыб. — Я сделаю это, синьор, — звучит на удивление твердо, хоть я и вижу, как подрагивает левое веко Криса. Кальвино кивает, на его изуродованном шрамом лице проступает подобие ухмылки. Он берется за садовые ножницы, возвращаясь к привычному занятию, к своим чертовым папоротникам и цветам. Мы же для него — просто сорняки. — Томазо подвезет вас до кладбища Грейсленд, мальчики. Вам этот маршрут хорошо знаком. И, упаси Мадонна, вы надумаете бежать… Меня не пугает то, что стану свидетелем очередной расправы. Меня пугает, в насколько самоубийственное задание нас отправляют. Старик не дает Крису шанс, он просто избавляется от него более изящным способом. Дон что-то сказал про копов и Дионисия… Уже представляю, как на месте убийства найдут наш след, как полиция вскоре примет тепленькими. А дальше… Дорога на электрический стул под аплодисменты прессы. Посеревшие глаза Криса смотрят в пустоту. Он тоже все понимает. Томазо дает знак следовать за ним. У самого выхода он решает задержаться, лезет в широкий карман и выуживает мой конверт — тот самый, что отобрал в кафе. — Держи, водила, — Томазо почти впечатывает бумажный прямоугольник мне в грудь. — Марко Кальвино не обирает нищих. Считай это авансом за предстоящую работу. Пальцы механически сжимают бумагу. Деньги. Жаль теперь они воняют смертью. Прячу их, чувствуя, как кожа горит под тканью куртки. Крис идет впереди, сжимая рукоять ножа так сильно, что бледнеют костяшки. Нас снова заталкивают в салон злополучного автомобиля. Знакомый щелчок замка, что лязг тюремной решетки. Томазо садится за руль, его напарник тоже устраивается на прежнее место, чтобы контролировать каждое наше движение. Удивительно, но теперь они не угрожают, сидят неподвижно, глядя в лобовое стекло. Мы с Крисом больше не досадная помеха, а полноправные участники грязной игры. Мотор рычит, и машина срывается с места, вылетая из переулка. Чикаго за окном окончательно тонет в сумерках. Спускаемся с горки, и мне начинает казаться, что мы не едем, а падаем в глубокий колодец. Мимо проносятся силуэты домов и редкие трамваи. Улицы Маленькой Италии вот-вот сменятся промышленными районами. Оттуда до Грейсленда еще минут пять. Есть время все обмозговать… Крис сидит рядом, привалившись к двери. Я осторожно поворачиваюсь к нему и произношу одними губами: — Про отца и Муссолини правда эффектно вышло. Где ты научился так заливать? — В Трапани, в двадцать четвертом году, шнурок, — цедит он, даже не глядя в мою сторону. — Когда тебе шестнадцать, а на пороге bastardo в черных рубашках, ты либо учишься подбирать слова, либо гниешь в земле. Гангстерам теперь плевать, о чем мы судачим. Они просто курят, выдыхая дым в приоткрытые окна. Ну и слава богу! — Что будем делать, Крис? — я стараюсь, чтобы голос не задрожал. — Мы же едем на бойню! У Дионисия всегда ошивался этот хмырь с дробовиком. Крис аккуратно поворачивает голову ко мне. В глазах отражаются огни проносящихся фонарей — лихорадочные, злые и в то же время отрешенные. — Хмырь? — он издает сухой, трескучий смешок. — Тед, ты плохо слушал дона. Дионисий только-только собирается открыть контору. Охрана стоит денег, старина Гейл тоже. Думаешь, жадный грек наймет кого-то, пока джин для ванн не принесет хоть цент прибыли? — Странно, что он не позвал нас. Кто-то же должен привести выпивку… — Наверняка есть другие желающие. Такие же дурачки. Дионисий вычеркнул тебя и меня, как старую накладную. Обидно, не так ли, шнурок? — Обидно, — качаю головой. — Прямо как ты вычеркнул нас с Айви, удрав перед облавой. — Слушай, — выдыхает макаронник, когда на горизонте вырисовываются кованные решетки кладбища. — Парни Кальвино накануне правда шептались, мол у Дионисия будет жарко. Мол, дон подмазал копов. Но я не знал, что все будет так, шнурок. Просто… — он мнется, подбирая слова, будто мелочь в дырявом кармане. — Я уже говорил, у меня чуйка на такие вещи. — Чуйка у него… — только и могу фыркнуть. Автомашина сбавляет ход, въезжая за распахнутые кладбищенские ворота. Шины шуршат по гравию. Маршрут до боли привычный. Мы сворачиваем с главной аллеи, где деревья сплетаются ветвями, заслоняя без того тусклый свет луны. Еще немного — увидим сгинувший «Флегетон». Место, где река забвения лилась по сорок центов за пинту. Мимо проплывают надгробия и стелы. До чего же еще свежи воспоминания, как мы тут петляли с Айви! Как нелепо попались законникам и… Автомобиль тормозит, поднимая облако пыли. Вот он — знакомый склеп в греческом стиле. Побитые высокие колонны, портик, ангелы без крыльев. Дуболомы-законники постарались. Я оглядываюсь по сторонам, все ожидая увидеть старину Гейла с двустволкой, но его действительно нет. Один ветер свистит в пустых глазницах статуй. — У вас пять минут, герои, — басит Томазо, не глуша мотора. — Либо вы возвращаетесь с результатом, либо заходим мы и доделываем работу. Но тогда живым не уйдет никто. Его напарник открывает замок, посмеиваясь, демонстративно надвигая на лоб шляпу. Крис выходит первым, а я ковыляю следом. Волна мурашек проносятся по коже. Это не от страха. Просто стемнело, похолодало… Гангстеры остаются в машине, закуривая еще по одной. Огоньки в полумраке, как глаза хищников. Мы заходим в склеп, приближаемся к каменным ступеням. Потайная дверь — та самая, замаскированная под плиту — распахнута настежь. Из глубины привычно тянет сыростью и внезапно резким, бьющим в нос запахом масляной краски. — Идем же, Тед, — Крис хлопает меня по спине, и я чувствую, как нервно стучат его пальцы. Спускаемся, стараясь не шуметь, слышим захлебывающийся плач, за ним какие-то фальшивые, дребезжащие звуки. Кто-то надрывно и криво пытается играть на трубе, путая ноты. Кто-то пьяно хохочет. Черт! Как-же мало понадобилось «Флегетону», чтобы стать еще большей дырой. Никакой маскировки, никакой охраны. Все, как и предугадал Крис. Мы заходим в зал. Стены кое-как помазаны дымчато-белой краской прямо по копоти, оставшейся от пожара. Повсюду валяются пустые ящики, обрывки газет и битое стекло. У сцены топит горе в бутылке одна из девиц-близняшек, в углу дудит «Беспечных победителей» музыкант-негритенок. Посреди всего этого безобразия возвышается стремянка, а на самой верхней ступеньке, пошатываясь, балансирует Дионисий. На поясе болтается кобура. Он без пиджака, в одной перепачканной сорочке возится с гигантской, кричаще-роскошной люстрой. Сотни хрустальных висюлек звенят и переливаются в свете строительной лампы, смотрясь, как золотые зубы во рту нищего. — Еще чуть-чуть… — бормочет Дионисий, совсем не замечая нас. — Это будет, мать его, дворец! Ему в тон трубач выдает очередную фальшиво-бравурную трель. Крис нерешительно шагает вперед. Зажатый в его пальцах нож отражает хрустальные блики. — Гляньте-ка, ребятки! — Дионисий жестом обводит трубача и танцовщицу. — Кристобаль Верецци тоже заглянул на огонек! Я уж думал они с шофером совсем закисли, пока законники трясли тут все. Дионисий едва не валится со стремянки, пыхтя и пытаясь спустится. В какой-то момент он даже хватается за цепь люстры, и та отзывается протестующим звоном. Боров неуклюже перепрыгивает через последние две ступеньки, выглядит откровенно помятым, хотя во взгляде все та же лукавая искра. — Какого хрена, Дио? — голос Криса звучит раздосадованно и глухо. — Ты снова открываешься, но зовешь каких-то обрыганов, вместо нас с Тедом и Айви. — А зачем вас звать? Чтобы снова качали права? Чтобы опять притащили копов на хвосте? — Ты ведь как-то называл меня правой рукой, Дио… — Правой рукой? — он едва не закатывается лающим смехом. — Моя правая рука собирается пересчитывать прибыль. А тебе я просто польстил, итальянец. Этикет, понимаешь? Дионисий подходит к наскоро сколоченному бару — просто доске на двух бочках. Он достает бутыль и три грязных стакана. — Ну чего встали? Выпейте, помяните былые времена. Сегодня я угощаю! Со дня на день тут будет нормальная публика. Дионисий тянется к виски, и в этот момент его взгляд падает на руку Криса. Нож для колки льда предательски сверкает. И тут тишина становится такой плотной, что слышно, как разбиваются о пол слезинки танцовщицы. — Ого… — пальцы грека останавливается в паре дюймов от бутылки. — Какой интересный инструмент, Верецци. Ты понял, что бутлегерство — не твое? Решил помогать с напитками? Я-то не против, но учти, лед привезут только утром. Крис не прячет импровизированное оружие. Наоборот, выставляет нож перед собой. Пальцы по-прежнему дрожат, но лицо спокойно. — Кальвино передает привет, Дионисий. Боров недоуменно складывает руки. Испуга нет. Больше ядовитое любопытство. — Как предсказуемо! Ты понимаешь, друг-Кристобаль, что этот ножик тебя и похоронит? Знаю я нравы Кальвино… Может, лучше поищем компромисс, как джентльмены? Назови свою цену. — Я не продаюсь, Дио. — А ты, малыш-шофер, — Дионисий стремительно переводит взгляд на меня. Глаза сужаются. — Тоже в этом учувствуешь? Бред! Тебе-то зачем? Только глянь на своего дружка-итальяшку! Он тащит тебя за собой в преисподнюю! Вас же все равно потом пристрелят. На душе кошки скребут. Смотрю на Криса, потом снова на Дионисия. Ощущаю вес конверта с деньгами у себя под курткой. Эта сумма — спасение для меня и Айви. Нужно только вернуться домой… Черт. А если Дионисий прав? Если Кальвино нас не отпустит? — Крис точно покойник, но тебя, дружище-шофер, я могу спасти, — грек словно пытается добить. — Врежь-ка макароннику и оставайся со мной. Будешь дальше водить катафалк и кормить семью. Я удвою ставку, обещаю! И никаких убийств. Будешь тем же трудягой, что раньше, а не трупом в канаве. Земля уходит из-под ног. Слишком хорошо звучит предложение Дионисия. Это ведь шанс снова вырваться из нищеты… Его слова звучат так логично, так правильно… Гляжу на Криса. Он на меня нет. Макаронник напрягся, готовясь к атаке, и только страх не дает ему сделать выпад. Из-за него я оказался в этой мерзкой ситуации. Он лгал, он недоговаривал. Но ведь он — мой друг. Он и Айви единственные, кто судили меня по поступкам, а не по кривой морде под протезом. Мы вместе глотали пыль дорог и делили последнюю сигарету. О, совесть! Паршивая штука. Она душит сильнее удавки. — Тед… — едва шевелит губами Крис. — Ты что, послушаешь его? В шепоте столько отчаяния, что все мои колебания разлетаются в прах. — Нет. Давай прикончим жирдяя. Дионисий слышит это, и выражение лица моментально меняется. Вместо доброжелательности — грубый оскал. — Ну что ж, — цедит он, ища путь к отступлению. — Верность дворняги сильнее здравого смысла. Прискорбно… Эй, шофер! А помнишь, как я за даром поил вашу пьянчужку? Чаттерлей же, да? — Заткнись! — вырывается у меня. — Просто заткнись. Крис, делай то, зачем пришел. Внутри закипает глухая ярость. Дионисий опрокидывает стойку прямо на нас, и в это же мгновение зал взрывается криками, трубач и танцовщица бросаются к выходу. Пульс бьет в виски: все надо сделать быстро, пока сирены снова не взвыли над Грейслендом. Крис преодолевает препятствие, замахнувшись ножом. Он метит Дионисию в горло, но тот, несмотря на пузо, уворачивается. Грек движется на удивление проворно. Он перехватывает руку Криса и выворачивает с такой силой, что я слышу хруст суставов. Потом добивает макаронника коленом в живот, тот сгибается и роняет недо-оружие. — Решил поиграть в убийцу, сын шлюхи? — хрипит Дионисий. Здоровенная рука ныряет в кобуру. Секунда — и в ней возникает «Кольт». Ствол смотрит прямо в лоб Крису. Мой друг застывает, глядя в черную пустоту дула. Перебарываю ужас. Тело действует само, вспоминая давние кабацкие драки. Прыгаю вперед, резко сокращая дистанцию. Хватаю влажную ладонь Дионисия обеими руками, наваливаясь всем весом. — Не сегодня, урод! Боров жмет на спуск. Оглушительный грохот рикошетит от стен. Я из последних сил выкручиваю его кисть, направляя ствол в потолок. Еще один выстрел! Второй! Третий! Вспышки слепят, горечь пороха забивается в легкие. Пули вгрызаются в лепнину наверху, прямо в место, где крепится цепь люстры. Хрустальная махина вздрагивает. Металл стонет, а каскад висюлек начинает раскачиваться, будто бы выводя похоронную мелодию. Дионисий ревет, все пытаясь меня оттолкнуть. Бьет свободным кулаком в челюсть. В голове мутиться, протез слетает вместе с очками. Но я держусь. Мы сцепляемся в бешенном танце посреди мусора. Этот гад сильный, но от него уже воняет поражением. Он хочет схватить меня за горло…. Сверху раздается сухой, окончательный треск. — Назад, шнурок! — кричит Крис. Потолочная плита не выдерживает. Огромное кольцо люстры, перебитое пулями, начинает заваливаться. Отталкиваю Дионисия и ухожу в перекат. Локти обдираются о битый кирпич. «Бах!» Грохот такой, словно небо рухнуло на Чикаго. Тонны хрусталя и литого железа обрушиваются на хозяина «Флегетона», вмиг обрывая яростный вопль. Облако мелкой крошки накрывает зал. Еще через миг снова наступает тишина. Тяжелая, даже звенящая. Кое-как приподнимаюсь, отплевываясь от известки. Весь пол усеян прозрачными блестящими осколками. В лихорадочном мерцании кое-как уцелевшей лампы кажется, будто рассыпали тонну колотого льда. Из-под нагромождения хрусталя виднеется рука Дионисия, пальцы еще конвульсивно дергаются. Крис, прихрамывая, подходит к обломкам. Напоминает призрака. Он нащупывает свой горе-нож и делает следующий шаг к придавленному телу. Лицо, как ритуальная маска. Крис наклоняется и одним точным, профессиональным движением вонзает острие в грудь уже бездыханному врагу. Голос вибрирует от пафоса: — La vendetta è un piatto che va servito freddo. — Хватит глумиться, мясник из Трапани! — только и нахожу, что сказать. — А ты, по-моему, чуть не переметнулся на сторону этого хряка. Что удержало тебя? — Ты мне за бензин не отдал. Щека ужасно ноет. Ощупываю разбитую скулу. Грек знатно меня приложил. Вожу ладонью по полу, пока пальцы не натыкаются на дужку очков. Вот и он! Мой протез. Мое уродство и моя броня. Кое-как нацепляю его обратно, игнорируя вспышки боли. Одна линза в паутине трещин, но это лучше, чем ничего. Поднимаю глаза. Взгляд Криса безумен. Он вытирает руки о костюм, хотя крови на них нет — люстра сделала всю грязную работу. — Ладно, Тед. Главное, теперь мы чисты перед Кальвино. — Ни черта. Теперь мы по уши в дерьме, Крис. Снова невольно смотрю на то, что осталось от Дионисия. Меня не выворачивает наизнанку. Я жду того парализующего ужаса, того отвращения, что накрыло меня в прошлый раз, когда машина налетчиков сорвалась в пропасть. Но сейчас... Мне мешают думать только усталость и звон в ушах. Смерть не кажется чем-то отвратительным. Может, потому что боров сам напросился? Или я привыкаю быть чудовищем… Крис сидит на корточках рядом с люстрой, зачем-то роется в карманах мертвеца. Он выуживает кошелек, достает сложенную вдвое бумагу, вчитывается. Брови отчего-то лезут наверх. — Ну и ну. Наш потомок Одиссея и правда уроженец Мюнхена. Вернер Кляйн. Как и заявил Кальвино. — Германец? — сплевываю густой налет пыли. — И для чего был маскарад? Впаривать пойло под соусом античной трагедии? — Грекам в этой стране веры больше, чем бывшим поданным кайзера. — Крис поднимается, пряча документы. Понимаю: они станут доказательством убийства. — Давай уже уберемся отсюда. — Да, ты прав шнурок. Вот наш план: прыгаем к Томазо, получаем благословение дона и катимся на все четыре стороны. Я — к Анджеле, ты — к Айви. — Если Томазо на радостях не изрешетит нас из пулемета, — ворчу, вытирая кровь с подбородка. Подставляю Крису плечо. Он стискивает зубы, крепко держась за вывихнутую руку. Кое-как переставляем ноги, идем мимо брошенной трубы, мимо разлитого виски. Запах масляной краски и мертвечины преследует нас до самой лестницы. Она теперь кажется бесконечно высокой. Я готовлюсь увидеть желтые фары и суровую мину Томазо, но на улице нас встречает лишь тьма. Кругом ни души. Только следы колес и ядовитый запах бензина. Ясно! Подонки не стали ждать. Увидели беглецов, услышали грохот, выстрелы и удрали. — Figli di puttana! — Крис хватает шляпу и с силой швыряет о землю. — Да не ори так, прошу! — оглядываюсь по сторонам, вжимая голову в плечи. — Может и к лучшему, что уехали. — Сюда вот-вот слетятся зеваки… и копы, — держась за грудь, произносит Крис. — Есть идея, как незаметно уйти, шнурок? Я горько ухмыляюсь. Идея правда есть. Как-никак перед глазами вырисовывается злополучная апрельская ночь. Айви прижималась ко мне совсем неподалеку отсюда. Моя бедная… Тряслась, но не плакала. Щебетала о проломе у северной ограды, где-то за старым вязом и памятником. — Главный ход отпадает, — рублю, хватая Криса за невывихнутую руку. — Там нас точно примут. Я вспомнил, как еще уйти. Давай за мной и не вздумай ныть. Ковыляем по гравийной дорожке, потом резко сворачиваем. Узнаю этот путь к окраине Грейсленда. Главное теперь не заплутать в лабиринте надгробий и склепов. Хорошо, что память подбрасывает ориентиры, словно куски карты. Ноги путаются в переплетенных корнях и высокой пожухлой траве. Мимо проплывает одинокий мраморный ангел. Это возле него нас с пичужкой окружили весной. Это здесь она приняла удар на себя… А я дал слабину. — Сюда, — шепчу, спускаясь со склона. Замечаю силуэт старого вяза. Ветви походят на кости, тянущиеся к звездам. Чуть дальше на пригорке высится памятник. Вроде бы полководцу времен гражданской войны. — Проход там! — Ты уверен, Тед? — Еще как, черт подери… Моя Айви все-таки смекалистая девочка. Хоть порой и пытается казаться дурехой. Она изучила это чертово кладбище вдоль и поперек, узнала про все ходы и щели. А что я? Я всегда только молча смотрел, рефлексировал и крутил руль. Тоже мне герой! Даже Дионисия прибил не я, а люстра. И почему мне становится так обидно от этой мысли? Подходим к высокой с зазубринами ограде. Я опускаюсь на колени, разрывая плющ у основания каменной кладки. — Нашел! Тут лаз! Айви не соврала. — Айви? Естественно, Крис не знает всех подробностей. Он ведь тогда уехал… Как кошки просачиваемся сквозь узкий проход, еще сильнее пачкая одежду. Крис рычит сквозь зубы, хватаясь за вывихнутую руку. Каждое следующее движение дается все тяжелее. — Потерпи еще немного! Свобода… Впереди действительно свобода. И пахнет она, внезапно, креозотом с сырым железом. Мы вылезаем около узкой насыпи, над которой тянутся провода. Нарастает и нарастает гул. По путям, разрезая мглу желтым глазом, бежит старенький трамвай. Он не сбавляет ход, только протяжно звенит, громыхая на стыках рельсов. — Запрыгиваем, Крис! Другой возможности не будет! Каким-то чудом вовремя хватаюсь за поручень задней площадки, с силой затаскивая внутрь стонущего макаронника. Мы падаем на вибрирующий пол, тяжело дышим. Уносятся прочь кресты и надгробия, Дионисий, Кальвино и прочие фантомы этого вечера. Похоже, трамвай катится в сторону центра… Быть может, даже к кафе «Мона Лиза». Прислоняюсь к стенке вагона, тщетно пытаюсь успокоить трясущиеся колени. Разум шепчет: сейчас вагоновожатый вдарит по тормозам и позовет патрульных. Уж больно мы с Крисом подозрительно выглядим. Вся одежда в известняке. У меня разбито лицо, у него неестественно висит рука. Странно, но этого так и не происходит. В трамвае только группа чернокожих работяг. Вздыхают, едут со смены. Один из них, устав на нас глазеть, фыркает: — Белоснежки, тут вообще-то места для цветных. Топайте в начало вагона! Ну надо же! Нас чуть не убили, мы провоняли бог знает чем, а негра волнуют только правила сегрегации. Что ни говори, Чикаго не только жесток, но и пугающе безучастен. — Идем, шнурок, — лепечет Крис, морщась от боли. — Лучше не злить этих парней. Кое-как пробираемся в начало, к деревянному сиденью с пятном от пролитой газировки. Садимся. Старые обиды вновь напоминают о себе. — Почему ты не внес залог за нас с Айви? Тогда, в апреле, — спрашиваю, наблюдая, как Крис прижимает локоть к груди. — Ты мог вытащить нас через пару часов, но мы гнили в участках бог знает сколько! Моя бедная тетушка рассталась с обручальными кольцами! Крис закрывает глаза и откидывает голову на спинку сиденья. — Ты так и не понял, Тед? — выдыхает он. — Если бы я засветился в участке, об этом наверняка узнал бы Кальвино. Я не хотел подвергать опасности мою Анджелу. Надо было затаиться. Теперь capisci? Он открывает один глаз и впивается в меня тяжелым взглядом. — И сейчас, шнурок… после того, что мы устроили в склепе… план тот же. Не отсвечивать. С Кальвино я что-нибудь придумаю. — Собрался идти к нему? Ты с ума сошел?! — Иначе никак. Иначе придут к моей семье. Так я докажу свою верность, и еще… вас с Чаттерлей не тронут. Точно не тронут. Я киваю, никак не обдумывая его слова. Адреналин постепенно утихает и тело расслабляется. Все на что меня хватает — считать остановки. И только когда трамвай заныривает под мост, я вновь слышу тихий, взволнованный голос: — Город все-таки спятил… Капоне за решеткой, Кальвино у руля, Дионисий в могиле. Тут скоро станет нечем дышать. Кучка проносящихся мимо бледных огоньков очерчивает острое лицо макаронника. — К чему ты клонишь, Крис? — Да так. Помнишь, я говорил про выкуп фермы Даффа? Может, все-таки навести о ней справки? Представляешь, если у нас будет собственное производство? Свобода. Я молчу, разглядывая свои грязные ногти, но Крис уже не может остановиться. Его несет. — Представь, если мы выкупим ферму, подождем, пока все уляжется, а потом начнем гнать джин! У нас будет свой аппарат и никаких синьоров с боссами. Да и полиции за городом немного. На старика Даффа ведь не было ни облавы! — А деньги мы где возьмем, умник? — Придумаем что-нибудь. — Придумаем, как же… — все смотрю на него сквозь треснувшую линзу очков, прищурившись. Так макаронник смотрится еще более нелепо. — Ты только что добил человека ножом для льда, а я чуть не сдох под люстрой. Жизнь висит на нитке, а ты все строишь замки из навоза с паленым спиртом. Крис отстраняется, словно я ударил его по больной руке. Глаза моментально тускнеют. Он отворачивается к окну и больше мы не произносим ни слова. Трамвай выплевывает меня уже на следующей остановке, а макаронника везет дальше к золотым небоскребам. До дома топать около мили. Кругом гаснут окна. Я иду на красный свет, и зачем-то достаю конверт из куртки. Сколько же там денег? Не отберут ли его снова какие-нибудь негодяи? Иду только по светлой стороне улицы. Бог с ним, что фонарей мало. Я знаю, что в доме, в моей комнате сияет слабый свет. Айви ждет и не может уснуть. Она не в курсе про Криса, про Кальвино, про окончательную гибель «Флегетона». Она знает только, что я обязательно вернусь. И я возвращаюсь. На сегодня этого более чем достаточно.