Джин для ванн

Внимание! Полиция Чикаго информирует: благожелательность часто служит ширмой для тех, кто скрывается от правосудия. Остерегайтесь незваных гостей, мораль не терпит соседства с беззаконием, — из радиоэфира станции WGN.

Утро. Пришедший на смену дождям зной плавит город. Воздух в моей комнате густой, как деготь. Лежу на кровати и изучаю потолок. На нем ровно пять мелких трещин. Под люстрой поселилась жирная муха. Обои выцвели. В шкафу брюки, шляпа, пара одинаковых рубашек и шоферская куртка. Я называю это спартанскими условиями, а тетка — стабильностью. Работы нет, теперь даже нелегальной. Деньги кончаются. Я будто вернулся в начало, так ничего и не нажив, кроме неприятностей. Каждый вдох дается с усилием. Я говорю: «Просто жара». И сам же в это не верю. Думаю о двух вещах: где подешевле урвать кукурузной муки и как избавиться от мыслей-паразитов. Вспоминаю облаву на «Флегетон», арест и недолгое, но позорное заключение. Дома тетка не ругалась, но каждый следующий день смотрела все с большим недоверием. За завтраком она молча расставляла чашки и блюдца, звон фарфора напоминал о выстрелах. За обедом моя старуха театрально охала и причитала, заставляя искать оправдания. «Знакомая прелестница предложила прикончить пару стопок, а я не сумел отказать» — что-то такое слетало тогда с языка. «Прикончить человека было так же легко!» — коварно добавлял разум. За ужином я говорил о влюбленности, о том, что девушка, понравившаяся мне, вообще-то очень порядочная. Просто обстоятельства неудачно сложились. Тетка не верила ни единому слову. Потом был звонок от Криса. Его голос в наушнике звучал подозрительно бодро, с раздражающим итальянским оптимизмом. — Тед, как дела? Это я! Не вешай трубку. Помню, как сильно злость вскипела в груди. — Что тебе нужно? Почему ты ушел перед самой облавой? Ты бросил нас с Айви! — Madonna! Заткнись и выслушай, шнурок. Так совпало. Можешь верить, можешь нет. Я увидел законников и сразу дал деру. Сам посуди, какой от меня был бы толк? Все, что в моих силах, я сделал: увел «Лиззи» в гараж и сменил номера. Да если бы копы нашли машину! Только благодаря мне вы с Чаттерлей сейчас не примеряете полосатые пижамы. — Айви… Где, черт возьми, она? — Извиняй, этого я не знаю. Не переживай, уж кто, а наша чертовка не пропадет. Скоро все наладится и будет как прежде. — Да ни черта уже не будет… Крис успокаивал меня, повторял, что дела не так уж плохи. Мол, облавы сейчас по всему Чикаго, а Дионисий рано или поздно снова откроет спикизи. Слова макаронника постепенно превращались в сплошной бессвязный гул. Больше мы не созванивались. Через пару дней тетка принесла утреннюю газету. На глаза попались колонки о задержаниях за нарушение сухого закона. Среди серых строк я увидел фотокарточку Айви: застывший взгляд, номер на груди, синяки под глазами. Помню, как лишился покоя, как звонил в полицейские участки, не получая никакой информации. С каждым днем эта пытка становилась все тяжелее. Я часами бродил вокруг общежития моей пичужки, мучил расспросами выходящих оттуда студенток. Все как одна отвечали, мол, Айви тут больше не живет, даже вещей своих не оставила. Ушла тихо, никому ничего не сказав. Я знал: они что-то недоговаривали. Жаль детектив из меня такой же паршивый, как и племянник. Каждое возвращение домой превращалось в допрос: где и с кем был, что делал, не угодил ли снова в беду… Тетка и дальше пыталась окружать меня заботой, словно я маленький Тедди, у которого всего лишь разбита коленка, а не целая жизнь пошла под откос. Апрель сменился маем, а май июнем. К июлю я засыпал и просыпался в клетке из невысказанных упреков и ложных надежд, зачеркивая даты в календаре. «Сегодня все точно изменится!» — так говорил я себе и каждый раз разочаровывался. «Ну все, хватит витать в облаках!» — с этими мыслями поднимаюсь с постели. Я не рад новому дню. Подхожу к зеркалу, буднично надеваю лицевой протез. В отражении словно два разных человека: один — послушный мальчик, другой — убийца. Обоих я одинаково ненавижу. Дверь распахивается без стука, ударяясь ручкой о стену. Я вздрагиваю, едва не выругавшись, зачем-то прикрываю протез ладонью. — Мой несмышленыш, солнце уже высоко! Тетка заходит, сложив руки на переднике. На морщинистом лице привычное выражение — смесь жалости с подозрением. Она рассматривает мои всклоченные волосы, губы сжимаются в тонкую бледную линию. — Приведи уже себя в порядок! И сходи позавтракай, пожалуйста. Ты совсем ничего не ешь в последнее время. — Попробую. — Опять потом пойдешь в гараж к Верецци? — в голосе отчетливо слышен сарказм. Натягиваю дежурную полуулыбку, которая из-за протеза наверняка выглядит, как гримаса. — Запамятовала? Я же говорил, макаронник на мели. И вряд ли скоро побеспокоит нас. — Ох-ох, точно… Знаешь, на все воля Христова. Значит, так этому Верецци и надо. — Но ведь благодаря ему у нас водились деньги! В ответ на это тетка морщит лоб, строго смотрит в глаза. Чувствую, как потеют ладони. Она всегда все знала и про гараж, и про Верецци, и про мои ночные исчезновения. Или все же нет? Спросить напрямую не хватает смелости, поэтому я в спешке меняю тему. — Погода сегодня ясная, думаю прогуляться до бакалеи. Там работает одна приятная девушка, обещала скидку на овощи. — Уж не она ли искала тебя? — В смысле? — Какая-то оборванка минут десять назад крутилась у порога, — тетка брезгливо фыркает, поправляя высокую прическу. — Худая такая, глазки одичалые, брюки, как у мальчика. Одним словом — бесстыдница. Все мое тело вдруг застывает. — Где она? Ты что, не впустила ее? — Конечно, нет! — тетка всплескивает руками. — У нас же не проходной двор. Эти слова бьют наотмашь. Айви. Это точно была Айви! Она пришла ко мне за помощью, а ее выставили вон, как попрошайку. Я бросаюсь к платяному шкафу, нечаянно роняю несколько вешалок под аханье моей старухи. — Куда эта девушка пошла? В какую сторону? — Бог мой, какая разница? Иди лучше поешь! — В какую сторону?! — повторяю с грубым нажимом. — К остановке… Не испытываю стыда за дерзость. Лихорадочно натягиваю рубашку, пуговицы не слушаются пальцев. Похоже, Айви совсем некуда идти! Шляпа криво садится на голову. Застегиваю брюки, кое-как завязываю шнурки, а потом едва не сбиваю с ног перепуганную родственницу. — Тедди! Ты куда в таком виде? На улице же люди! Возмущенный вскрик перекрывает грохот захлопнувшейся двери. Проношусь по коридору, выбегаю из дома. Солнце слепит, отражаясь от стекол. Мчусь по тротуару, расталкивая прохожих. На переходе передо мной резко тормозят автомобили. В легких пожар, пот застилает глаза. «К остановке», — крутится в голове, как единственная зацепка. Только бы успеть. Только бы Айви не уехала! Поворачиваю за угол и пытаюсь отдышаться. Взглядом ищу пичужку. Хочу вспомнить ее веселой, сияющей, но перед глазами лишь блеклая фотокарточка из криминальной хроники. Каждая тень, каждый промелькнувший вдали силуэт заставляют меня дергаться и поворачивать голову. Какая-то дама вскрикивает, когда я нечаянно задеваю ее, смеется мальчик, ворчит седой почтальон. Всюду пыль, жара, люди, и никого хоть сколько-то похожего на Айви. У остановки пусто. Трамвай с грохотом уезжает прямо из-под носа. Сердце падает куда-то в желудок. Неужели опоздал? «Не смей сдаваться, Теодор! — мысленно отвешиваю себе затрещину. — Айви могла и не поехать на этом проклятом трамвае!» Ноги несут меня дальше. Заглядываю в каждый переулок. На веревках сохнет белье, в тени гогочут беспризорники. Вижу низкий женский силуэт и не раздумывая кидаюсь к нему. Вздох. Изумленный взгляд. Это оказывается прачка, выливающая мыльную воду в сток. Интуиция ведет меня к самой дешевой гостинице. Догадываюсь, что там не задают вопросов и наливают джин. На бульваре чистильщик едва не ставит мне подножку. Чертыхаюсь, перепрыгивая через разлитые помои. Под брань регулировщика перебегаю дорогу, затем лавирую сквозь толпу демонстрантов. «Мы хотим есть!», «Долой сухой закон!», «Дайте работу!» — лозунги перемежаются, как в калейдоскопе. Асфальт под ногами горячий и вязкий. Так я и оказываюсь на окраине квартала. На ветру раскачивается вывеска «Отель Компас». У входа дебоширят пьяницы. Само здание — серое, облезлое, с кое-где побитыми стеклами. И прямо в шаге цветет небольшой сад. Заросли белой акации облепляют кованую ограду. В тяжелом чикагском воздухе чувствуется сладковатый, еле уловимый армат. Он кажется здесь совсем неуместным. И тут я вижу ее… Пичужка идет медленно, кренясь на бок. В руке саквояж, кажущийся непомерно тяжелым. На ней те самые брюки и мятая сорочка со шляпкой. Солнце нещадно печет. Я делаю шаг, потом другой, опасаясь, что это мираж. — Айви! Она оборачивается. Саквояж выскальзывает из пальцев, глухо ударяясь о тротуар. Вся остальная улица для меня перестает существовать. Остается лишь Айви на фоне белых цветов. Ее лицо покрыто тональной пудрой, губы трепещут в попытке улыбнуться. Я наклоняюсь, сжимаю ее в объятиях и носом зарываюсь в волосы. Напарница ласково гладит меня по спине. Плевать на изумленных прохожих. Главное — я чувствую тепло Айви. Весь этот кошмар последних месяцев, застенки полиции, ледяные взгляды тетки — все это отступает. — Решил устроить утреннюю пробежку, Тедди? — Айви чуть отстраняется. — Ты опять похудел, но тебе даже идет. — Чаттерлей, бога ради… — я перехватываю ее огромный саквояж. — Тетка сказала, ты приходила. Почему не дождалась меня? — Твоя тиранша смотрела на меня, как на прокаженную. Я решила исчезнуть, пока она не позвала полицию. Копы нынче не в моем вкусе. Мы медленно бредем вдоль ограды. Айви прихрамывает, но старается чеканить шаг, держа нос по ветру. — Недавно подвернула лодыжку. Скажи, несчастье? — Где ты была все это время? Думал, свихнусь, пока отыщу тебя! Я видел статью и… фотографию в газете. — О, я на ней вышла очень эффектно, — она фальшиво хихикает, и это ужасно режет слух. — Почти Луиза Брукс! Меня продержали в участке пару суток. Казенные простыни, трехразовое питание, — одним словом, курорт. Потом выпустили за прилежное поведение и красивую улыбку. — Меня вот тоже. — Ты все-таки не удрал… Пытаюсь взять Айви за руку, но та ловко ускользает. Ее лицо на мгновение искажается, обнажая то, что не скроешь пудрой. Под слоем косметики у самого уха виднеется шрамик. Откуда он только? Да и взгляд кажется выгоревшим. — Спасибо, что попыталась спасти меня. Храбрая ты. Ловко тогда взяла на себя законников. — Перестань, Тедди, — Айви отмахивается. — Просто знала, что лучше тебя играю на публику. — Я перед тобой в долгу. Скажи, ты правда хочешь поселиться в «Компасе»? По всему кварталу молва, какой там клоповник. — Зато там наверняка не читают нотаций, — едко парирует Айви, но голос слабеет. — Я туда только на пару деньков загляну. Потом найду какую-нибудь работенку и буду жить… в офисе. — А как же учеба? — Не переживай, все под контролем. Тут она спотыкается. Я подхватываю Айви, не давая упасть, усаживаю на удачно подвернувшуюся скамейку, ставлю саквояж рядом. Моя пичужка пытается выпрямиться и расправить плечи, дерзко вскидывает подбородок, но это выходит у нее крайне неловко. — Под контролем, значит? Я сажусь рядом. Она молчит. Пальцы вцепляются в край скамейки и немного подрагивают. Взгляд направлен куда-то сквозь меня. — Айви, пожалуйста, не лукавь. Что случилось после ареста? — Хочешь узнать, как меня выставили из медицинской школы? — надломленно шепчет она. — То еще было зрелище. Если в прошлый раз меня простили, то в этот… Декан сказал: «Руки, прикасавшиеся к бутылке, не могут прикасаться к инструментам». Сказал, мне место на панели, а не в операционной. Вот прямо так, перед всем курсом! — Тише, милая. Айви закрывает лицо руками, и я слышу тихий всхлип. Знаю, она не плачет, она слишком стесняется слез. Пытаюсь подбодрить, аккуратно глажу ее плечи. — Я хотел помочь, я столько раз ходил к общежитию… — О, и оттуда меня выставили! Вещи швырнули прямо на обочину! Кое-что успели растащить бродяги, пока я наблюдала за этим, как идиотка. Соседкам было жутко весело. — Почему же ты сразу не пошла ко мне? — Не хотела быть обузой, — успокаивается и вздыхает Айви. — Кстати, помнишь мою подругу Конни? Коротко киваю, хочу заглянуть напарнице в глаза, но она упорно рассматривает носки своих ботинок. — Конни посоветовала неплохой отельчик на Мичиган-авеню. На пару месяцев денег хватило, а теперь… я могу позволить себе только «Компас». Наконец, она поднимает глаза. На лице столько печали, что у меня перехватывает дыхание. — Послушай, — я беру Айви за локоть. — Ты не обуза. Ты важна мне. У меня есть дом. Можешь жить с нами, сколько захочешь. Тетка, конечно, немного повозмущается, но… — Есть идея получше, — она щелкает пальцами. – У тебя же остались ключи от гаража? Там не так плохо, да и крыша вроде крепкая. Кристобалю сейчас не до «Лиззи», верно? Вспоминаю о тех самых ключах: они спрятаны в моем альбоме со счастливыми семьями, рядом с фотографией Айви. Мне больно представлять, как напарнице придется засыпать на сидении катафалка, в окружении гроба, коробок и запаха моторного масла. Нет! Все-таки ключи лучше не трогать. — Гараж? Чаттерлей, ты с ума сошла? — мой тон филигранно копирует теткин. — Хоть представляешь, во что он превратился за время нашего отсутствия? — А во что, собственно? — Послушай, — я наклоняюсь к ней, переходя на почти заговорщический шепот. — Я бы с радостью отдал ключи. Но когда я был там в последний раз, видел крыс. — К-крыс? — в ярко-голубых глазах проскальзывает испуг. — Ага. Огромных и голодных. — Ну и дрянь! — фыркает Айви. По правде сказать, максимум, на что можно наткнуться в гараже — пара ленивых клопов в старой ветоши. Просто я больше не хочу видеть возлюбленную украдкой, не хочу снова терять и искать ее. — Тебе нужно к нам, — накрываю ее ладонь своей, — это будет самым верным решением. Тетка… она только с виду колючая, но сама постоянно плачется, что ей не с кем поболтать. — Охотно верю, — невесело усмехается Айви. — Из тебя порой слов не вытянешь. — Ты ей понравишься, надо будет лишь немного подыграть. На самом деле представляю, какой скандал закатит старуха, если Айви ненароком выдаст одну из своих фирменных острот. Пичужка долго молчит, закусив губу. Взгляд то рассматривает силуэт гостиницы, то нерешительно возвращается ко мне. Я же всем видом пытаюсь внушить уверенность, которой у самого кот наплакал. — Ладно, Тедди, — наконец сдается Айви. — Твоя взяла. Пообещай только, что не дашь меня в обиду. — Клянусь, — на душе становится тепло и даже немного радостно. — Верю тебе. Но если твоя тиранша начнет читать нравоучения, то я выброшусь в окно. — Договорились, — я снова подхватываю саквояж. — В крайнем случае буду подыгрывать, чтобы ее отвлечь. «Компас» остается позади. Мы идем окольными путями, чтобы бы не пересечься с полицией и демонстрантами. Солнечные лучи бьют прямо в лицо, кожа потеет, и мне хочется снять протез… Нельзя! Айви ужаснется, увидев то, что осталось от моей щеки. После такого она будет считать меня жалким. Ныряем в тень, и я начинаю нарочно замедлять ход. Делаю вид, будто мне чертовски неудобно тащить вещи Айви. На самом деле, просто хочется растянуть эти минуты. В голове полнейший сумбур: как объяснить тетке возвращение «бесстыдницы»? Как не превратить эту встречу в катастрофу? — Сорочку поправь и шляпку сними, как придем, — само вырывается на ходу. — Постарайся сегодня побыть паинькой, ладно? — Обижаешь, Тедди, — Айви подмигивает. — Когда надо, я само очарование. Следующие десять минут тянутся невыносимо долго. Перед нами, дымя, проползает грузовик, и за переходом показывается мой дом. В этот момент хочется перекреститься. Вот знакомое крыльцо, герань в горшках, выпестованная теткой с маниакальным упорством. Чувствую, как ладони становятся влажными и липкими. Поднимаюсь по ступенькам, Айви следует за мной, рассматривая фасад с нескрываемым любопытством. Дверь распахивается прежде, чем я успеваю коснуться ручки. Тетка, очевидно, караулила меня у окна все это время. Она стоит на пороге, и в руках у нее зажато верное оружие — кухонное полотенце. Глаза округляются до размеров кофейных блюдец при виде гостьи за моей спиной. — Теодор Вильсон Лоуренс, — голос колеблется от негодования. — Потрудись объяснить, что все это значит. Зачем здесь эта… — Мисс Айви Чаттерлей, студентка-медик и моя добрая подруга, — всеми силами пытаюсь сгладить углы. — Она попала в затруднительное положение. Общежитие закрылось из-за кризиса, и я счел своим долгом предложить ей кров. — Медик? — тетка взмахивает полотенцем, как карающим мечом. — Не припомню, чтобы доктора так одевались. — Мэм, — тут же вклинивается Айви, — если бы вирусы обращали внимание на одежду, я бы непременно надела кринолин. — Позвольте полюбопытствовать, мисс, — цедит тетка с напускной вежливостью, — кем вы приходитесь моему племяннику? И главное, — она указывает подбородком на брюки, — скажите на милость, вы женщина или мужчина? Мельком смотрю на напарницу. Как же она напряглась! Еще немного — лопнет от гнева. И это ужасно. Я в спешке пытаюсь придумать, как можно спасти ситуацию. — О, мэм, — щебечет Айви издевательским тоном, — я сильно сомневаюсь, что ваш племянник предпочитает мальчиков. Вам будет спокойнее знать, что я девушка. Моя бедная старушка охает, роняя полотенце. Ее непомерно большие очки вот-вот съедут на самый кончик носа. — Тетушка, — выдавливаю самую обезоруживающую улыбку, на которую способен. — Дамские брюки вообще-то последний писк моды. — Что ты такое говоришь, мой несмышленыш? — В Париже! Там сейчас все передовые леди так одеваются. Этот стиль называется «гарсон». Только невежды об этом не знают. Волшебные слова «Париж» и «невежды» действуют обезоруживающе. Тетка еще раз осматривает фигуру Айви — от смольных, коротко остриженных волос до ботинок, и, наконец, неохотно отступает в сторону. Я легонько подталкиваю Айви ко входу. — Ну, раз в самом Париже… — бормочет тетка, неясно от чего отряхивая передник. — Проходите, только ноги вытирайте тщательнее. И пусть эта деточка все же переоденется. Не хочется пугать соседей. Она хмурится, провожая нас в коридор, но больше не возмущается и не протестует. Быстро веду Айви мимо кухни, откуда еще веет луком с арахисовой пастой. Захожу в свою комнату первым, ногой придерживая дверь, пропуская гостью. Свет из окна падает на альбом, на журналы, на ковер, выделяя каждую пылинку в воздухе. — Пустовато у тебя тут, — Айви бросает шляпку на стул и присаживается на край кровати, пробуя матрас на прочность. — Даже не верится, что хозяин — известный гонщик. — В прошлом, дорогая, в прошлом. Оставляю саквояж у стола и сажусь рядом с любимой девушкой. Ее присутствие здесь кажется чем-то нереальным. Так и хочется погрузиться в фантазии, как мы будем встречать рассветы. — Слушай, Тедди, — Айви хлопает ресницами, — я все гадаю: «Парижская мода», «гарсон»… Где ты вообще нахватался этого? Небось по ночам рассматриваешь женские каталоги? Кончики ушей начинают гореть. Протез, кажется, вот-вот сползет, но я заставляю себя не отворачиваться. — Смейся-смейся, Чаттерлей. Я просто много читаю. Ты ведь тоже откуда-то узнала про двигатель и кривой стартер. — Ну ладно, не дуйся, ты меня выручил, — она касается края маски, дарит мне неожиданный и короткий поцелуй. — Про «невежд» хорошо вышло. Я бы так не придумала. — Это был мой единственный козырь. — Тедди Лоуренс — знаток европейского шика и защитник бездомных медичек, — она толкает меня плечом. — Ну кто бы только мог подумать! Из коридора доносятся приглушенные, но чертовски понятные слова тетки: «За обедом потолкуем». — Рано расслабились, — роняю, поднимаясь с кровати. — Ничего, я уже начинаю вживаться в роль. Айви открывает саквояж, доставая оттуда пару платьев. Одно — неприлично короткое, золотистое, очень знакомое мне. Другое — длинное, розоватое, в мелкий цветочек. Напарница с сомнением встряхивает его. — Прикрой глазки, Тедди. Пожалуй, это единственная подходящая вещь в моем гардеробе. Я все понимаю и отворачиваюсь, глядя на кое-где порванные обои. По правде сказать, все равно вижу отражение Айви в зеркале шкафа. Слышу шорох ткани и как расстегиваются пуговицы… В горле саднит. Один короткий взгляд на изгиб ее плеча или оголенные ключицы — и я перестану держать себя в руках. Сердце предательски громко стучит. Хочется обернуться, притянуть пичужку, ощутить ее тепло не через грубое сукно, а по-настоящему. Но в затылок будто бы дышит тетка. Я буквально слышу: «Порядочный мужчина — это скала, а не раб низменных инстинктов». Сжимаю кулаки до белых костяшек, упрямо продолжая изучать рисунок на обоях. Нельзя. Не здесь. Не с Айви, когда она так уязвима. — Можешь смотреть. Поворачиваюсь немного нервно. Замираю. Непривычно видеть ее такой… Скромной, с покорно сложенными руками, словно сошедшей с обложки учебника по домоводству. — Тебе идет. — Ложь, — грустно улыбается она. — Но зато приятная! Обед начинается через час: в молчании, прерываемым лишь стуком вилок о дешевый фаянс. Тетка сидит во главе стола, прямая, как шомпол, изучает пичужку взглядом энтомолога. В платье Айви выглядит непривычно хрупкой и уязвимой. Она ест аккуратно, почти аристократично, и это совсем сбивает мою старуху с толку. — В наше время, мисс Чаттерлей, — теткин голос нарушает тишину, — девушки хлопотали по хозяйству. Надеюсь, обучение не лишило вас женской кротости? — Боюсь, мэм, кротость плохо помогает в моей профессии. А вот твердая рука — весьма. Чувствую, как под столом у меня подгибаются пальцы ног. — Твердая рука, это, конечно, хорошо для кухни. Вы ведь умеете готовить, мисс? — Вообще-то мисс Чаттерлей печет потрясающие пироги! — слова вылетают раньше, чем я успеваю сообразить: моя напарница и кухня — как полиция Чикаго и честность. Тетка безэмоционально кивает на это и, вперившись взглядом в Айви, задает вопрос, которого я боялся больше всего: — И все же, мисс Чаттерлей, хотелось бы ясности. Насколько именно вы планируете здесь задержаться? Воздух в кухне будто заканчивается. Я готов вклиниться с оправданием про пару дней, но Айви опережает меня. Она медленно отодвигает тарелку, смотрит на тетку в упор — спокойно, без тени напускного паясничества. — Ровно столько, мэм, сколько пожелает ваш племянник. Тетка застывает с открытым ртом, так и не донеся чашку до губ. Под столом Айви едва ощутимо задевает своим коленом мое. — Пока не разживемся деньгами, — честно подытоживаю я. Моя старуха понуро качает головой. Доедаем мы опять в тишине. Айви начинает обживаться в моей комнате с той же уверенностью, с какой входила в повороты на «Резвой Лиззи». Сначала забрасывает подоконник россыпью заколок-булавок, потом на столе вырастает гора конспектов. На вешалках появляется ее застиранная одежда. — Ты же не против? — Айви отодвигает пуфик для ног, не дожидаясь ответа. Мой альбом с фотографиями идеальных семей оказывается погребен под стопкой учебников. Напарница переставляет кресло к окну, чтобы было больше света. К вечеру кругом удивительно пахнет духами и пудрой, а не табачным перегаром. Стоит мне ненадолго выйти из комнаты, как тетка перехватывает меня и обреченно спрашивает: — Теодор… это ведь та самая пигалица, из-за которой ты оказался в участке? Отрицать бессмысленно. — Да, тетушка. Это она. Мне дорога эта девушка. Она опускает руки. В мутных глазах странный отблеск — тетка хочет понять мои чувства, но десятилетия пуританской выправки разделяют нас, как стена. — Я бы никогда не пустила ее. Но я люблю тебя. Так и быть, пусть эта пигалица остается, пока не найдет другое жилье. Попробую к ней привыкнуть. Но если снова увижу твою подругу в штанах — оба отправитесь в гувервилль, ясно? Странно, но в этот момент я чувствую облегчение. Вернувшись, застаю Айви за изучением моей коллекции фотографий в альбоме. Подмечаю, как здорово она смотрится в своем легком цветочном платье. — Зачем ты собираешь чужие фото, Тедди? — напарница завороженно перелистывает страницу. — Секрет. Но там, между прочем, и твое имеется. — Может, и наше добавишь когда-нибудь? Приятно думать, что мы больше не бутлегеры. Что я не убийца. Мы просто двое самых обычных людей. Влюбленных и в будущем, возможно, счастливых. Моя комната — наше убежище. И пускай тетка выгоняет Айви ночевать на кресло в прихожей, никак не реагируя на мой протест. Пускай я и сам понимаю, как аморально наше сожительство, но... С приходом темноты Айви возвращается, жалуется, мол диван страшно жесткий. Она будет спасть со мной... Вернее рядом со мной. На кровати. Гашу свет, ложусь на матрас, не снимая протеза. Каждый звук обретает исполинские масштабы: шорох одеяла, когда Айви поворачивается на бок, ее мерное, чуть прерывистое дыхание. Нас разделяет несколько дюймов, но для меня это расстояние кажется непреодолимым рвом. — Ты там не свалишься? Голос Айви звучит слишком близко. Я чувствую жар, запах тела, и это пьянит, как вино. Хочется протянуть руку, коснуться плеча, убедиться, что она здесь, что она настоящая, а не очередной морок бессонных ночей. — Все в порядке. «Повернись. Прижми к кровати так крепко, чтобы она забыла про погони, про полицию, про исключение из школы», — мысли снедают меня. Чувствую себя юнцом, который боится совершить любое лишнее движение и быть непонятым. Объятия, которые казались такими естественными на улице, в стенах этого дома кажутся чем-то глубоко запретным. Мои глаза привыкают к сумраку. Я вижу изгиб талии Айви под ночной рубашкой, представляю, как нависаю над ней, чувствуя горячее дыхание на собственной щеке. Как покрываю поцелуями шею… Но страх сковывает меня. Примет ли Айви ласки от того, кто сам боится своего отражения? Маска на лице — вечное напоминание о том, что я поломан. — Тедди, ты не спишь? — Нет, — выдавливаю, понимая, как хрипло звучит мой голос. — Знаешь, здесь так спокойно… В общежитии вечно кто-то орал или хлопал дверями. — Это все позади. Спи, милая. Она смотрит в мою сторону. Неловкость становится еще более осязаемой. Мы привыкли доверять друг другу жизни под свист пуль, привыкли к грубым шуткам, но эта интимная обстановка вгоняет в краску обоих. Если притяну Айви к себе сейчас — то уже не смогу отпустить. Пальцы немеют от напряжения. Заставляю себя думать о чем угодно: о беспорядке в гараже, о Крисе, о фондовой бирже — лишь бы не поддаться искушению. Так мы и лежим, спина к спине. Я борюсь с собой до самого рассвета, пока сон не забирает остатки сил. Быть так близко и одновременно так далеко — пытка, к которой я не был готов. На следующий день жизнь обретает странный, тихий и мирный ритм. Айви берет на себя роль прилежной ученицы, когда тетка рядом: помогает убираться и накрывать на стол, выслушивает поучения, забавно подмигивая мне за спиной старушки. Потом я помогаю зубрить конспекты, а Айви накладывает бинты на мои здоровые руки ради практики. Она понимает: медиком ей больше не стать, но зачем-то упорно продолжает учиться. К полудню жара становится удушающей, еще хуже, чем в прошлые дни. Воздух в комнате застывает, превращаясь в густое марево. И только тетка зачем-то затевает большую стирку. Из кухни тянет влажным паром, от которого рубашка липнет к телу. Протез кажется раскаленным клеймом на щеке. И откуда у тетки взялось такое рвение? Откуда силы? Даже муха под люстрой не хочет жужжать, плавясь в лучах беспощадного солнца. — Ты глянь на улицу, — Айви сидит у распахнутого окна, обмахиваясь тетрадным листом. — Там все живое молит о потопе! Только на Мичигане сейчас хорошо. Платье выглядит измятым, а на лбу выступают капельки пота. Я вижу тот самый блеск в глазах, который обычно не предвещает ничего хорошего. У Айви всегда так: чем проще обстановка, тем безумнее идеи. — Хочешь развеяться? — Конечно! — заявляет она, надевая туфли. — Мы просто обязаны убежать на пляж. Послушаем чаек, насладимся бризом. Может, хоть он выветрит запах утренней стряпни. Я смотрю на Айви с сомнением, но в коридоре тетка заводит привычную шарманку вслух: «Молодежь совсем обленилась» и «Неплохо бы перебрать антресоли». Все это, конечно же, сопровождает гул радиоприемника. Понимаю: участь провести остаток дня, вытирая пыль, напрягает меня сильнее, чем полиция нравов на набережной. — А пойдем! — соглашаюсь, рывком встав со стула. — У меня родилась идея, как разжиться наличностью… — Айви осекается и тут же добавляет с нажимом: — Но об этом не здесь. Берем с собой купальники и полотенца, крадемся, стараясь не привлекать внимания. Тетка окидывает нас подозрительным взглядом поверх очков. Я машу ей — мол, идем в магазин, и после этого стремительно ускоряюсь, утягивая за собой пичужку. Путь до озера кажется бесконечным марафоном через раскаленную сковороду. Машины еле ползут, прохожие движутся, ссутулившись. Смог оседает на губах. Мы стараемся держаться узких полосок тени от зданий, покупаем хот-доги и ледяную содовую. Денег все еще мало, но я в кой-то веке не думаю о них. Айви идет впереди, довольно чавкая. В этот момент я думаю, что готов следовать за ней хоть на край света, лишь бы не возвращаться домой. — Доедем на поезде, так быстрее. На станции толкотня и шум. Вагон наземного метро напоминает огромную духовку. Зайдя, я хватаюсь за поручень, стараясь загородить Айви от других пассажиров. Она прижимается ко мне, едва доставая макушкой до плеча. Состав скрежещет на поворотах, пересчитывая стальные ребра эстакады. Город проплывает мимо серыми пятнами домов и лабиринтов пожарных лестниц. Все время в пути Айви о чем-то думает, рассеянно рисуя пальцем узоры на запотевшем стекле. Я наблюдаю за ней, гадая, какую авантюру она предложит. Городские джунгли расступаются, впереди вспыхивает синева. Мы выходим на Норт-авеню, и через квартал набережная встречает нас многоголосым гулом и спасительным дыханием Мичигана. Идем по горячему песку, пробиваясь сквозь пеструю толпу отдыхающих. Пляж похож на муравейник: сотни людей в полосатых купальниках и легких сарафанах ищут спасения от жары. Кругом царит странная, почти забытая мной атмосфера безмятежности: кричат продавцы мороженого, где-то распевается патефон, слышен детский визг и шум прибоя. Озеро кажется бескрайним, почти как океан, и его бирюзовая гладь ослепительно блестит на солнце. Находим свободный пятачок у кромки воды. Я кладу полотенца на песок, глядя, как Айви сбрасывает туфли и идет переодеваться. Ветер небрежно треплет волосы. Город позади — с его интригами, безденежьем и бесконечными теткиными упреками — кажется декорацией к страшному фильму. Но все же я ощущаю себя чужим среди праздной, полураздетой толпы. Люди кругом громко общаются, не стесняясь своих тел, несовершенств, а я стою в рубашке, застегнутой на все пуговицы, и прячу лицо. Дверца деревянной кабинки со скрипом отворяется. Айви выходит, и мир вокруг на мгновение теряет четкость. На ней купальник цвета морской волны, ткань подчеркивает каждый изгиб: тонкую талию, которой я так любовался ночью, плоский живот и стройные ноги. Солнце играет на коже, оттого она почти сияет на фоне золотистого песка. Айви подходит, покачивая бедрами, и я теряю дар речи. Сейчас она не кажется той измученной девочкой из газетной хроники. Теперь она — само воплощение жизни. — Чего застыл? — Айви грациозно поправляет бретельку. — Ослеп от моей красоты или думаешь о высоком? — Ты выглядишь просто потрясающе! — Сам-то почему не переодеваешься, дамский угодник? Невольно касаюсь пальцами края протеза. — Тут слишком много людей, а я буду смотреться нелепо. — Глупости! Либо ты сейчас переодеваешься, — Айви указывает в сторону кабинок, — либо я раздену тебя прямо здесь. Выбирай, Лоуренс! — Ты сумасшедшая, Чаттерлей, — улыбаюсь в ответ, не в силах противостоять ее напору. Минут через пять выхожу из кабинки, ощущая себя до жути неловко. Мне кажется, что без брюк и рубашки мои старые, чудом зажившие ожоги бросаются в глаза каждому. Я сутулюсь, пытаясь скрестить руки на груди, слышу звонкий голосок пичужки: — Ну вот, совсем другое дело! Смотри, какой атлет. Крис точно тебе позавидует! — Хватит издеваться. Пойдем уже плавать, а то передумаю. — Только попробуй! — она хватает меня за руку и тянет к воде. Набегающая волна лижет лодыжки, и я ежусь от резкой прохлады. Айви, не раздумывая, бросается вперед, обдавая меня брызгами и весело смеясь. Больше всего я боюсь потерять свою маску. Все делаю аккуратно, придерживая дужку декоративных очков. Мы окунаемся одновременно, капли на плечах Айви сверкают, словно крохотные бриллианты. Плаваем, то соревнуясь в скорости, то просто дрейфуя и любуясь бездонным небом. В эти минуты хочется верить, что впереди целая жизнь. Яркая и беззаботная. Наконец, порядком измотанные, выходим на берег. Вода течет с нас ручьями, а песок липнет к ступням. Айви ложится на полотенце, прикрыв глаза и подставив спину палящему солнцу. Я сажусь рядом, вытираюсь. Некоторое время мы слушаем, как перекрикиваются чайки и болтают люди неподалеку. Просто наслаждаемся моментом. — Ты хотела что-то предложить, — решаю первым нарушить молчание. — Насчет денег. Ты же не просто так затащила меня сюда? Айви приоткрывает один глаз и хитро ухмыляется. — Ну да. Недавно видела объявление, что в павильоне у пирса будет танцевальный марафон. Тринадцатого числа. Это завтра вечером. — Марафон? — переспрашиваю, вскинув бровь. — Ты же догадываешься, как я танцую? — Навык — дело десятое. Надо просто продержаться дольше остальных. Перерывы каждые два часа. Последняя оставшаяся пара забирает приз. Тысяча долларов, Тедди. Тысяча! — Не хочу работать клоу… Айви прислоняет указательный палец к моим губам. Она смотрит прямо в глаза, но прежнее озорство куда-то испаряется. — У нас ведь нет других вариантов, и вряд ли появятся, — голос предельно серьезен. — Дионисий черт знает где, а твоя тиранша рано или поздно выставит меня за дверь. Тысяча долларов — вот, что нам нужно! Смотрю на ее решительное лицо, на шрамик у уха, который она так старательно прятала, на беспечных людей вокруг. Внутри все сжимается. Айви ведь дело говорит! Пичужка всегда оказывается права, когда речь заходит о выживании. — Что ж, придется подыскать новые туфли, Чаттерлей. Старые не выдержат подобного надругательства. Домой мы возвращаемся с первыми звездами, когда духота наконец спадает. Переступаю порог, держась прямо и делая вид, что наше отсутствие — всего-навсего затянувшаяся прогулка. — Ну и где же покупки? — тетка спешит навстречу, сжимая скалку. — Я уж хотела звонить в полицию! Айви пытается изобразить невинную растерянность, но делает только хуже. Из-за подвязки, которую она наспех затянула в кабинке, выскальзывает фляжка. Раздается звон, потом повисает неудобная тишина. Тетка переводит взгляд с фляги на Айви, и лицо становится цвета спелой свеклы. — Потрудитесь объяснить, милочка. Это что, алкоголь? — Ну это, как бы… — Айви еле шевелит губами, пытаясь собрать слова в предложения. Я снова беру ситуацию в свои руки: — Холодный чай. Днем стояло такое пекло! Главное в этот момент не засмеяться. — Чай во фляге? — тетка щурится, брезгливо оглядывая нас обоих. Собравшись, Айви подыгрывает мне: — Ну да. Для укрепления нервов. Хотите глоточек? Самое то после хлопот. — Оставьте свой «чай» при себе, мисс, — тетка фыркает, выбитая из колеи такой наглостью. — Чтобы больше я такого не видела! Махнув ладонью, она уходит к себе, а мы снова закрываемся в моей комнате. Айви едва не сползает по двери от хохота. — Чай, Тедди? Серьезно? Ты превзошел себя! — Тсс, — сам едва сдерживаю усмешку. — Если бы тетка учуяла запах бренди… — Там не было никакого бренди. — Правда?! — Он сейчас ни к чему. Ночь наступает быстро, принося с собой знакомую пытку. Айви ложится на диване в прихожей, но вскоре прокрадывается обратно ко мне. Она делает это, пока не видит тетка, и вот мы уже снова лежим в одной постели. Лампа погашена, и только лунный свет полосой ложится на одеяло. Айви мгновенно проваливается в сон. Зной, пляж и моя родственница измотали ее. Она мило посапывает, придвигаясь все ближе и ближе, рука нечаянно ложится мне на грудь, а теплое дыхание щекочет шею. Каждая клеточка моего тела кричит от желания. Айви так близко… Нужно всего-то начать шептать непристойности на ухо, нужно просто избавиться от пижам. Перед глазами возникает листок с объявлением о марафоне. Тысяча долларов. Наш единственный билет в нормальную жизнь. «Подумай о танцах, Лоуренс», — приказываю себе. Я должен быть опорой Айви, партнером, который не упадет через несколько часов. Каждое движение сейчас — растрата энергии, которая понадобится, чтобы выжить на паркете. Я закрываю глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вдох, выдох. Впереди — адская пляска. А близость… Близость подождет момента, когда не надо будет унижаться на публику. Утро превращается в сплошную лихорадочную репетицию. Мы начинаем с восходом солнца, когда тетка уходит к соседям. Отодвигаю обеденный стол к стене, игнорируя протестующий скрип ножек. Весь наш «танцпол» — пара футов между плитой и комодом. — Главное — минимум движений, максимум равновесия, — поучает Айви, поворачивая катушку радиоприемника. Беру ее за талию. Одна рука на лопатке, другая сжимает ладонь. Речь президента Гувера сменяет старенький фокстрот, и мы начинаем двигаться. Шаг, приставить, скольжение. Раз-два, раз-два. — Расслабься, пожалуйста, Тедди. — Я вообще-то шофер, а не балерина! — бурчу, стараясь не отдавить ей ступни. Икры ноют уже через полчаса, и я с ужасом представляю, как на марафоне придется кружить так часами. Айви учит меня вешать голову ей на плечо, переносить вес с одной ноги на другую так, чтобы мышцы отдыхали по очереди. Тетка застает нас в самом разгаре упражнения: мы стоим посреди кухни, тесно прижавшись друг к другу, и едва шевелим ногами под очередную мелодию. — Это еще что за пляски?! — Мы сегодня идем на благотворительный бал, — сочиняю, не выпуская Айви из объятий. — В честь святого… Кристобаля. Тетка явно хочет покрутить пальцем у виска. Каким чудом она не закатывает скандал — я знать не знаю. — Ну что, — говорит Айви в ту же минуту. — Вечером мы либо разбогатеем, либо окончательно сотрем пятки. Крепко сжимаю ее руку. Знаю одно: пока будет играть музыка, я не отпущу напарницу. Последние часы перед уходом превращаются в хаос. Я мечусь по комнате, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь удобную обувь, пока Айви невозмутимо подводит глаза. Тетка постоянно заглядывает к нам, ее комментарии с каждым разом раздражают только сильнее. То золотое коктейльное платье Айви кажется ей слишком развратным, то не устраивает моя нестиранная рубашка. — Это так теперь одеваются на бал? Мы набиваем туфли мягкой ветошью, чтобы меньше натирало. Флягу наполняем ледяной водой. Тетка все наблюдает за нашими сборами, постоянно что-то бубнит, бросая на Айви колючие взгляды. — Эх, вот в наше время завивали локоны, а не щеголяли общипанным затылком! И тут лопается струна, что натягивалась все эти месяцы. — В твое время и на повозках ездили, — не выдерживаю я. — Думаешь, мы собрались развлекаться?! Моя старуха непроизвольно кивает, но потом явно хочет сказать «нет». — Айви единственная, кто предложил что-то путное. Тебе по радио рассказывали о марафонах? Так вот, мы идем заработать денег. Или ты хочешь, чтобы я опять угодил в беду? Тебе же так нравится смаковать это! — Но Тедди… — тетка не находится, что добавить. — Либо пожелай нам удачи, либо прекрати это шапито, умоляю! Она страшится меня. Я вижу. Я чувствую это. Тетка опять в положении, когда не может ничего возразить, и это терзает ее сильнее, чем любые мои исчезновения. Она судорожно сжимает передник и отступает в тень коридора. Я же подхватываю Айви под локоть, и мы вылетаем во двор. На улице пичужка шумно выдыхает. Чувствую, как ее руки, бывшие до этого каменными, расслабляются. Во взгляде гремучая смесь уважения и восторга. Я все понимаю без слов. Айви стало намного легче, ведь в этом проклятом доме наконец прозвучала правда. Над городом сгущаются ночные тучи. Вагон метро дрожит, искры токоприемника время от времени освещают лица пассажиров. Они страшно устали от духоты и неопределенности. Чикаго за окном зловещ и торжественен: высотки сияют пестрыми огнями, а темные переулки внизу напоминают выгребные ямы. — У нас все получится, Тедди, — Айви кладет руку мне на колено. Осторожно целую ее, когда поезд проносится между зданий и тьма скрывает нас от посторонних. Я вкладываю в это всю свою нежность и самую крупицу отчаяния. Так я обещаю, что все будет хорошо. Выходим на той же станции, что и вчера. До пирса идем несколько дольше, чем до пляжа, и каждую минуту я борюсь с нарастающей тревогой. Впереди неоновые огни реклам. Ясно вижу, как в черной воде отражается грустная дама с плаката. Небо окрашено кроваво-алым заревом. Грохот джаз-бэнда уже доносится из павильона, который напоминает амбар для скота. Прямо у входа к нам подбегает мужичок в канотье и жилете в полоску. В руках у него какие-то ленты. — Вы такая необычная пара! — он без спроса дотрагивается до моего протеза и чуть не получает по зубам. — Хотите заработать десять долларов прямо сейчас? — Толкай эту чушь реднекам, приятель, — хмурюсь я. — Никакого подвоха! Просто нацепите ленты через плечо. Будете представлять лучший зубной порошок в штате. Весь марафон вы — лицо чистоты и здоровья! — Деньги сразу? — Само собой. — Тедди, — Айви хлопает меня по спине, — это же самый простой куш в нашей жизни! Неохотно соглашаюсь, надевая дурацкую ленту, будто ярмо. Тетка бы точно лишилась чувств: теперь я не просто «несмышленыш», а еще и ходячая реклама зубного порошка. Мужичок в канотье отсчитывает две мятые пятерки, и я тут же прячу их. Этого хватит на пару недель скудного пропитания. Входим в павильон, и нас тут же оглушает музыка. Джаз-бэнд на возвышении играет так, будто нарочно хочет свести с ума. Воздух пропитан запахом дешевых духов, жареного арахиса и бриолина. Танцплощадка — огромный деревянный помост, огороженный канатами, — напоминает ринг. Зрительный зал уже заполнен наполовину. Под слепящим светом прожекторов десятки таких же участников глядят друг на друга волком. — Вон регистрация, — Айви ведет меня к длинному столу. Нам выдают номер «67» на белом картоне. Прикалываю его к спине напарницы, а она к моей. — Внимание, участники! — распорядитель с непомерно крупным цветком в петлице встает к микрофону. — Слушайте правила. Подошвы не должны отрываться от пола надолго. Никаких коленей на паркете. Если партнер упал — пара выбывает. Поехали! Звучит гонг. Толпа взрывается веселым криком. Музыканты заводят бодрый чарльстон. Под ногами вибрирует пол, то там, то тут мерцают вспышки фотокамер. Десятки пар начинают движение, сталкиваясь локтями, ища свободное пространство. — Ну что, пичужка, — говорю, стараясь не сбиться с ритма, — зададим жару? — Мы всем утрем нос! — кивает она, пританцовывая. Глядя на нее, я готов поверить абсолютно во все. Даже в нашу победу. Первые сорок минут проходят без последствий. Мы движемся легко, обмениваясь шутками. Что, если это будет проще, чем кажется? Только когда оркестр начинает шестую мелодию, я замечаю, как у некоторых пар на лицах проступает испарина. Оказывается, дневной зной – ерунда по сравнению с этой парилкой. Протез мучительно натирает щеку. — Ты как? — переживает Айви. — Только разогрелся, — отвечаю, борясь с одышкой. — Главное не смотреть на часы. Часов здесь нет. Только мы и эти дурацкие трубы. Смотрю поверх ее головы на трибуны, там сидят люди в дорогих костюмах, что-то едят и делают ставки. Мы для них, как беговые лошади. Первый час перетекает во второй, в ногах закономерно появляется тяжесть. Рубашка липнет к лопаткам, превращаясь в мокрый ком, а музыканты лишь ускоряют темп. Они хотят поглумиться над нами. Мои движения становятся механическими, как мы заучивали: шаг, приставить, перенос веса. — Ты бледный, — лицо Айви совсем рядом, сквозь слой косметики проступает лихорадочный румянец. — Это с непривычки, — вновь делаю вид, будто все в порядке. Жюри — троица лощеных господ — вальяжно прогуливается вдоль канатов. Один из них, с тараканьими усиками, задерживается у четырнадцатой пары. — Какая грация! Истинные американцы! Не то что всякие рекламщики. Он брезгливо косится на мою ленту. Ему хорошо… Жрет попкорн, высматривая «грацию» там, где люди продают последние силы за право не сдохнуть. Проходит еще два часа. Мои колени начинают дрожать. С непривычки мышцы сводит судорогой, и каждый шаг отзывается вспышкой боли в пояснице. Я чувствую слабость. Голова кружится, огни прожекторов сливаются в одно тошнотворное желтое пятно. — Обопрись на меня, Тедди, — Айви подставляет плечо, ее хрупкий корпус напряжен до предела. Я переставляю ноги по инерции. Взгляд опять цепляется за жюри. Они дают комментарии прессе, принимают жетоны от зрителей. Четырнадцатая пара наигранно улыбается, хоть у девицы уже потекла тушь. Судья кивает им, пока мимо проносят парня, у которого кровь идет носом. — Хватит! — выкрикивает Айви. Ее голос прорезает гул саксофонов в моей голове. — Что?.. — пытаюсь выпрямиться, еще чуть-чуть и перед глазами все поплывет. — Мы уходим. Ты весь серый, Теодор. В задницу деньги, ты мне живой нужен! — Нет, мы должны заработать. Тысяча… Айви резко останавливается, нарушая ритм. Я пошатываюсь, и, если бы не ее мертвая хватка, наверняка бы поцеловал паркет. Распорядитель тут же возникает рядом, вскидывая руку с хронометром. — Номер шестьдесят семь! Вы остановились! Айви не сводит с него яростного взгляда. — Да подавитесь своим призом! За судейским столом раздается дружный хохот. Один из жюри указывает на нас пальцем, едва не опрокидывая бокал. — Гляньте-ка! У «Зубного порошка» истек срок годности! С трибун отовсюду звучит издевательский смех. Я бы мог подойти. Мог проучить как следует… Но нас с Айви выталкивают за канаты, как мусор. Осторожно переставляю ноги, не давая ни ей, ни себе рухнуть. Порывистый ветер бьет в лицо, когда мы оказываемся на пирсе. Кругом горят фонари, позади еще слышится гогот и неприлично веселый джаз. — Прости, пичужка, — шепчу, опираясь на перила. — Я не сдюжил. — Ты прости. Паршивая была затея... Айви снимает позорные ленты и бросает их в воду. Смотрю, как ярко-белое полотно с рекламным слоганом медленно оседает на гребень волны, чернеет и исчезает в пучине Мичигана. Вместе с ним уходит и наша надежда на легкие деньги и беззаботное лето. Какая-то жуткая горечь одолевает меня. — Отвлекись, пожалуйста. Айви берет мое поникшее лицо в свои ладони. Ее пальцы холодные, но это прикосновение обжигает. Она бережно поправляет дужку моих очков, маску… Черт, а ведь я запросто мог лишиться ее на этих танцульках! — Мы не проиграли, слышишь? — Айви прислоняется лбом к моему лбу. — У нас теперь есть десятка. — У Дионисия мы получали гораздо больше за меньшие унижения. — Забудь уже о нем. Нужно начать все сначала. Издаю саркастичный смешок, больше похожий на хрип. — Я вот думала, стану медсестрой. Помню, отпрашивалась у миссис Грин, мол иду в библиотеку, а сама мчалась к вам с Крисом в гараж. Прогуливать пары, знаешь ли, было сложнее, чем уходить от копов. А теперь – в глазах ни намека на грусть — этого нет. Но я не отчаиваюсь, ведь есть еще масса вариантов, как продержаться на плаву. — Мы с тобой сильные, — слова соскальзывают с языка. — Можно потом сходить на кинопробы или попробовать устроиться в… офис. Полная чушь. Но зато приятная. — Да, вполне сносно, надо попробовать. — Хотя мне кажется, мы не созданы ни для чего такого. — Мы созданы быть счастливыми, несмышленыш, — Айви игриво ворошит мои волосы. — Пошли уже домой! Колени по-прежнему гудят. Какое-то время кажется, что я никогда не смогу ходить прямо. Только в метро это гадливое чувство и отступает. Вагон совершенно пуст. На горизонте, там, где стальные рельсы уходят в туман, начинает светать. Айви сидит рядом, закинув ногу на ногу так, что подол платья вызывающе приподнимается. Смотрит на меня из-под густо накрашенных ресниц с тем же обожанием, что и до танцев. Она начинает шептать какие-то романтические глупости, отчего у меня по коже пробегают мурашки. Она вертит в пальцах локон, отражаясь в темных окнах. — Не думай о поражении, лучше взгляни, как красиво! Чуть поворачиваю голову. За исписанным окном полоса ядовито-розового света разрезает горизонт. Первые лучи солнца, еще холодные и робкие, отражаются от стекол небоскребов. Мы мчимся навстречу этому свету — без планов, без гарантий, но вместе. Домой возвращаемся, когда город окончательно заливает предрассветная синь. В прихожей крадемся, как воры. Из теткиной спальни доносится грубый, словно мужской храп. Не дыша, боясь оступиться, провожу Айви в свою комнату, с облегчением закрываю дверь. За окном догорают последние звезды. Пичужка устало опускается на край кровати, матрас издает гулкий скрип. Не дай бог моя старуха проснется! Мы напряженно вслушиваемся в тишину коридора. Ничего. Все по-прежнему. — Нужно снять это, — шепчет Айви, потянув за бретельку. — Тедди, помоги. Пальцы совсем не слушаются. Она просто хочет разрядить обстановку, но у меня в груди что-то вспыхивает, притупляя накопившуюся боль. Тот страх, что сковывал меня все эти ночи, та невидимая стена, которую я сам же воздвиг, сыпется в прах. Опускаюсь на колени и аккуратно дотрагиваюсь прохладной ткани, поддевая бретельки. Пульс так и колотится. Веду кончиками пальцев по открывшейся полоске кожи. Руки спускаются ниже и ниже, очерчивая изгибы. Платье соскальзывает на пол бесформенным золотым облаком. — Тедди?.. Мои губы скользят по острым ключицам. Айви подается вперед, и я чувствую жар, ответную страсть. Она прижимается ко мне всем телом, ища опоры и нежности. Завожу свои руки ей за спину, нащупывая застежку бюстгальтера. Один щелчок — и обнаженная грудь тяжело и горячо прижимается к моей рубашке. — Продолжай… — в шепоте Айви столько желания, что кружится голова. Ладонь скользит по животу, ниже, к тонкой полоске шелка. Аккуратно поддеваю край и тяну вниз, оставляя Айви в одних чулках. Это не похоть, это желание принадлежать ей и владеть ею. Айви тянется к моей рубашке, и ловко расправляется с пуговицами. Дыхание перехватывает, когда ладони напарницы спускаются к пряжке ремня. Я помогаю избавиться от остатков одежды, и мы оказываемся друг против друга — абсолютно безоружные и жаждущие. Подхватываю ее под бедра, кладу на одеяло, матрас вновь отзывается жалобным скрипом. За дверью слышится кашель и грузные шаги тетки. Они затихают у самой нашей двери. Секунда, вторая… шаги удаляются в сторону кухни. Мы переглядываемся и тихо смеемся. Этот риск лишь подливает масла в огонь. Айви тянется к моему лицу, к протезу, но я перехватываю ее руку, целуя пальцы. Мне не страшно. Только она видит меня настоящего — не калеку, не убийцу, а мужчину, который ее любит. Просто не хочу, чтобы она отворачивалась. Мои губы находят ложбинку между грудей, и Айви издает тихий, едва слышный вздох. Cжимаю ее бедра, провожу пальцами по внутренней стороне, заставляя выгнуться навстречу. Начинаю двигаться — медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм. Айви едва не вскрикивает, закусывая губу, тело дрожит. Темп нарастает, я ощущаю капельки пота на ее животе. Слышу, как бьются наши сердца — в унисон, под шум просыпающегося города. Напарница жадно ловит мои губы, заглушая собственные стоны поцелуями. Веки дрожат, а зрачки расширены так, что почти не видно радужки. Закидываю ее ноги себе на плечи, притягивая еще ближе и глубже. Движения становится грубыми и напористыми. Айви извивается, блаженно шепчет что-то, когда я ускоряюсь, доводя нас обоих до предела. Воздух становится невыносимо густым и горячим. Взрыв наслаждения накрывает меня в тот же миг. Я выдыхаю ее имя в изгиб шеи, чувствуя, как расслабляются мышцы. На кухне звенит посуда — тетка начала свой утренний ритуал. Город за окном окончательно проснулся: слышны гудки автомобилей и далекий лязг трамвая. Яркий солнечный луч пробивается сквозь шторы, освещая нас — двух изувеченных жизнью, но не сломленных людей. Мы лежим, не распуская объятий. Айви проводит ладонью по моей груди, успокаивая сердце. — По-моему, — выдыхает она в самое ухо, — твоя старушка решит, что в комнате завелись большие и очень похотливые мыши. — Пусть думает, что хочет. Мне теперь все равно. Приподнимаюсь на локтях, рассматривая раскрасневшееся лицо и растрепанные волосы Айви. Перебираю пальцами ее тонкие локоны и хочу закурить… Вдруг понимаю: не нужно. Сейчас и без того хорошо. В голове нет ни криков бандитов, ни выстрелов, ни голосов жюри. Я закрываю глаза, проваливаясь в глубокий, спасительный сон. Мы с Айви лишились работы, проиграли марафон… Но я впервые за долгое время ощущаю себя победителем. И пока мы вместе, ни один закон — ни сухой, ни божий — не сможет нас разлучить.