Release my soul

— Ты все же решил их сбросить в одну реальность? Тайсс, с чьих испещренных складками губ сорвался вопрос, недовольно проследил за передвижением каменных фигур по доске. Несогласие не просто читалось на его лице — оно расходилось волнами от фигуры, облаченной в тяжелый камзол, похоже, стянутый из какой-то эпохи, в которую Тайсса вновь занесло в его попытках развлечься. Правда, и выдернуло из этой же эпохи, видимо, слишком резко: время вышло чересчур быстро, или кто-то забыл его отмерить. Хотя регламентированный волей Трехликой срок недолгих видов в чужие миры из этой стеклянной клетки, где трое Высших были заперты навечно, давно должен был въесться в их сознание. — Восемьсот тридцать шесть перерождений, — подбрасывая на ладони маленькую фигурку, выточенную из обсидиана, отозвался его собеседник, — я устал. Все это время они спасали лишь свои жизни. Это было неплохо на первых порах, но надоело. Хотя, вот та история с прервавшимся императорским родом оказалась неплоха, но все равно завершилась казнью. Тоскливо. — Не боишься, что они слишком быстро все вспомнят? Тогда эта история окажется одной из тех, где в конце все рыдают от счастья и заставляют травиться их радостью, — Тайсс скривился. Раздосадованный своим ранним возвращением в стеклянную тюрьму, успевшую за несколько тысячелетий набить ему оскомину, он был готов срываться на всех, кто попадется на глаза. К несчастью, помимо старших братьев здесь никого не присутствовало и появиться не могло. — А мы усложним задачку, — подал голос молчавший до этого момента Эфрен, лениво развалившийся на кушетке и вертящий в пальцах прозрачный маленький шарик сиреневого цвета, — введем в игру девчонку. — Иногда мне кажется, что ты скоро до Агнуса дорастешь в своих замыслах, — Тайсс нахмурился. — Она здесь вообще не при чем. — Когда в тебе заговорило милосердие? — Агнус, старший из троицы, одобрительно кивнувший секундой ранее на предложение Эфрена, удивленно посмотрел на Тайсса. — Идея очень даже дельная. — Все равно не сработает, — пожал плечами тот, отчаянно желая сказать что-нибудь против. — Вся ваша схема рухнет через пару лет, и что дальше? Опять тащить народ из других миров, забрасывая в этот, чтобы было за кем понаблюдать? Да они в своих реакциях не отличаются совершенно: то предназначение себе ищут, начиная выслеживать следы Мирового Зла, то просто оседают где-нибудь и плодятся безостановочно. Скоро количество жителей на квадратный метр заставит открыть курорты в Бездне или давать сразу там вид на жительство. — Тебя опять вышвырнуло из чужой реальности в самый ответственный момент? — догадался о причинах своеобразного бунта со стороны брата Агнус, улавливая нехарактерные для межмирья слова. — Схема не рухнет, даже если я сейчас разобью одну из печатей. В их подсознаниях сейчас — память восьмисот тридцати шести жизней, о восемьсот тридцать седьмой так быстро они не сумеют вспомнить. И разгадать среди множества цепей верную — тоже. Хрипло рассмеявшись, старший из троих Высших вернул обсидиановую фигурку на алый пятиугольник. Просто наблюдай.

***

Стены двухэтажного особняка, сложенные из древнего, напитанного магией самого межмирья камня, никогда не слышали криков отчаяния и боли. Ни в день, когда началось восстание на западе Ирльхейна, и к его подавлению привлекли молодого лорда. Ни в день, когда правое крыло охватило пожаром, явно не естественного происхождения — потушить его удалось лишь к вечеру. Штат слуг поредел, безвозвратно были уничтожены драгоценные книги, которые собирал еще предыдущий глава рода. Ни в ночь, когда он скончался. Но сегодня могли бы услышать — если бы самообладание первой леди рода Д’Эндарион оказалось самую малость слабее. Потому что все прочие потрясения меркли перед смертью ее ребенка. В момент, когда в просторный зал внесли тело маленькой девочки, изучавшая утреннюю корреспонденцию леди Орлэйт побледнела и пошатнулась; крик ужаса застыл в горле. Черные волосы, когда-то блестящие и живые, сейчас были спутаны и запачканы подсохшей кровью, что была везде — на искореженном когтями и клыками зверя теле, на обрывках бледно-лилового платья, на покрывале, что использовалось в качестве носилок. Скорпионохвостая иррла ощерилась, зашипев и выдав этим свою принадлежность к семейству кошачьих, когда ее хозяйка резко поднялась с кресла, потревожив мирный сон животного. Сейчас было не до этой тонкой натуры, почивавшей на взбитой умелыми руками Бри подушке. Чувствуя, как к горлу подкатывает ком, леди Орлэйт на негнущихся ногах медленно подошла к телу дочери, стараясь не выдавать своего состояния и мысленно благодаря супруга, который шел рядом, поддерживая ее. Она не имела права на ту реакцию, что можно было узреть у женщин ниже по рангу. А потому, сохраняя маску полнейшего бесстрастия, опустилась на колени перед пострадавшей старшей дочерью, надеясь, что младшая — Айне — еще не знает ничего. Ей было бы слишком сложно объяснить произошедшее. — Кто это сделал? — властный голос лорда Ардала заставил вздрогнуть всех находящихся в зале и сделать шаг назад. Слуги, доставившие дитя, запинаясь на каждом слове, начали убеждать, что ничего не видели: работали себе в саду, занятые привычным делом, а тут на них наткнулись перепуганные дети, прибежавшие явно со стороны Леса, и потащили их с собой. А там – вот, пожалуйста — хозяйская дочь, которую они только по платью-то да рисунку на запястье в виде двух сплетенных полумесяцев опознали. Лорд Ардал, мало что понимающий в сумбурных оправданиях челяди, резко велел им замолчать и обернулся к супруге, с прикрытыми глазами держащей в своих руках холодную ладошку дочери, чуть сдавливая ногтями ее запястье. Даже сейчас, получившая такой удар, леди Орлэйт выглядела соответствующе своему положению: она не билась в истерике, не захлебывалась в рыданиях, требуя выдать ей виновного — загнав вглубь скорбь и боль утраты, она отсчитывала. Отсчитывала секунды с момента происшествия. И это молчание терзало лорда Ардала сильнее, чем любая другая реакция: он не мог ничего сделать, кроме как ждать. Силы их рода когда-то давно поделились так, что возможность чувствовать душу перешла к женщинам, в то время как мужчины получили способность убить эту самую душу, отправить прямиком за Грань, а не в туманное ничто. — Мне нужен ребенок с тем же окрасом дара, — хриплым, но уверенным тоном, произнесла она, ни к кому не обращаясь, но, тем не менее, облачив свои слова в форму непреложного приказа. Приказа, невыполнение которого могло обеспечить муки, несравнимые ни с одной смертью. — У нас есть шансы? — прекрасно понимая, что именно она имела в виду, нахмурился лорд Ардал. Он был готов ради дочери пойти на многое, — после рождения трех сыновей появление на свет Кейры стало истинным чудом — но неужели придется пожертвовать чьим-то?.. Жесткий взгляд женщины, с которой однажды он пообещал провести всю свою жизнь, дал единственно возможный ответ: жизнь их дочери была бесценна и стоила любых смертей. Даже если ради этого придется отправить за Грань тысячи невинных душ. Если имелась хотя бы одна стеклянная бусина среди океана мелкой гальки, они найдут ее. Только бы не стало поздно. Только бы отыскать сейчас ту, которая станет идеальным равноценным обменом. — Я лично проведу ритуал, — отпуская ладонь дочери и поворачиваясь спиной к ней, сообщила леди Орлэйт. У них было не так много времени, а потому стоило поторопиться. И она искренне надеялась, что супруг успеет вовремя.

***

Дразнящий ноздри аромат черных тюльпанов, смешанный со сладким запахом смерти, дурманил и вызывал отвращение. Туман, не позволяющий увидеть ничего даже на расстоянии вытянутой руки, раздражал и вынуждал двигаться вперед. Хотя… туман ли? Попытайся Дэй сделать шаг назад, упрется спиной в незримую стену, потому что здесь нет пути обратно. Только туда, откуда тянет вечным холодом. Его путь, как и для большинства тех, у кого больше не существует вариантов, прост и хорошо известен: прямо и прямо, до самых Врат. Куда бы он ни пробовал свернуть, все равно придет в единственно верную точку. Третий раз одно и то же, убедился уже, что вариантов нет. Вот только первые два были лишь проверкой на выживание — в двадцать один день с момента рождения и по достижении отрочества. А, кажется, было еще что-то на вступительном экзамене, но тогда он мало что понимал. Сейчас же, если он не сумеет договориться, визит к Грани станет последним. И ладно бы только для него, но ведь и для нее тоже. Для его драгоценной младшей сестры, так безжалостно убитой кем-то. Он даже не имел понятия, где находится ее труп. Просто почувствовал глухую боль, как если бы от него оторвали заживо половину, а теперь открытая рана кровоточила, и внутрь задувал ветер. И был лишь один способ не чувствовать эту боль всю оставшуюся жизнь и посмертие — потому что они могли и не встретиться даже там, в царстве черных тюльпанов — не пустить ее за Грань. Найти ее здесь, в туманном нигде, где души не имеют возможности видеть друг друга — этот путь, до высоких кованых ворот, что ведет во владения Трехликой, должен преодолеть каждый самостоятельно. До момента, пока душа не ушла за Врата, она находится в подвешенном состоянии, проходит свой последний путь, который может занять три минуты, а может и три дня. И если успеть поймать душу в этот момент, есть шанс не пустить ее за Грань и вернуть обратно в тело. Но если же захлопнутся Врата за спиной — уже ничего не попишешь. В подавляющем большинстве случаев, при попытке «воскресить» пребывающую в чертогах Трехликой душу есть шанс создать качественного зомби высшего порядка, но не разумного человека. Есть исключения, но они столь редки, что стали утопией. Даже некромантия не всесильна. Как бы того ни хотелось. И будь он хоть трижды великим магом, ничем помочь не сможет. Для него, плутающего по коридорам в нежелании пресекать Грань, был лишь один шанс из тысячи на удержание души любимой сестры. Будь он сам жив, он бы сейчас уже метался в поисках компонентов для redire d’anim, но в нынешнем положении единственное, что несчастный некромант мог сотворить — просто держать ее цепь крепче и стараться не достигнуть Врат самолично. Возможно, она придет в себя раньше него, и тогда сумеет вытащить его отсюда. А быть может, и он быстрее вернется в реальность, что еще больше упростит задачу. В любом случае, он не собирался расставаться с ней. Потерять того, кто находится на другом конце цепи — хуже смерти. Все, что он мог — это попытаться очутиться у Врат до того, как там окажется она. И он был готов отдать Высшим все, что угодно, за исполнение его желания. Но он опоздал. Commut’tio f’act. Victim’a acc’pit. Anim’ad animam. Mort’mad mort’m. Обмен совершен. Жертва принята. Душа за душу. Смерть за смерть.

***

Короткая усмешка коснулась черных губ, выделяющихся на мертвенно-белом лице. Если бы не такие же черные глаза без белка, собравшие в себе весь мрак Бездны, и не сшитые грубыми нитями половины лица, существо казалось бы почти человеком. Левая его сторона с закрытым глазом и оплывшим контуром не двигалась вообще, и эмоции, владеющие Высшим, удавалось прочесть лишь по правой, сейчас довольно усмехающейся. Взгляд, направленный на невысокий стеклянный столик, был знаком каждому, находящемуся в этой комнате, заполненной туманом и ароматом жженых цветов ирлеи. Так мог смотреть только Агнус в минуты очередного хода, путающего карты его младшим братьям. Эфрен, откровенно скучающий в кресле напротив, накручивал на палец пепельно-белую прядь, пуская из приоткрытого рта колечки ароматного дыма. Прозвучавшие несколькими ударами сердца ранее фразы раздробились о стены, смешавшись с хриплым смехом младшего из Высших, Тайсса, уже предвкушающего новый виток истории, что они втроем вели несколько тысяч лет. На пятиугольной доске, исчерченной такими же мелкими пятиугольниками алого и белого цвета, расположились фигуры. Все они были окрашены в черный, разницы в том, кто владеет одной из них, не существовало. Вся игра велась не ради победы какой-либо стороны, а ради созерцания и ставок. Кто на этот раз обагрится кровью или побелеет и рассыплется прахом? Кто из кукол, что развлекают Высших, не выдержит своего испытания, оборвет ниточку? И кто из них выдаст наиболее интересный сюжет, что прогонит скуку бессмертной троицы, пережившей даже их создательницу? Агнус облизал правую половину губ, переставляя невысокую фигуру, изображающую дракона, на белый пятиугольник. Пространство под ней засветилось, принимая жертву и заставляя искусно выточенный кусок камня мерцать, становясь прозрачным. Однако своей формы он от этого не терял. Стойкий. Эфрен, оценивший ситуацию, тронул пальцем маленькую человекоподобную фигурку, чье тело обвивал массивный хвост, а выставленная вперед рука держала крохотный синеватый шарик, покачнул творение неизвестного скульптора, а затем перенес на самый край доски, располагая на алом пятиугольнике. Расстояние между ней и драконом, бывшее незначительным, резко увеличилось. Алая полоса расчертила ногу фигурки, разрастаясь, переползая с щиколотки на бедро. И почти тут же затягиваясь. Упрямая. Смешок Тайсса, пока что не вмешивающегося в ходы братьев, вновь рассыпался в воздухе. Небо над Альтеррой сотряс громовой раскат.

***

Десять лет спустя

Маленькая девочка, спрятавшаяся от старших братьев, прижималась к холодному камню, стараясь слиться с ним, скрыться полностью за выбитыми искусным скульптором складками плаща. Она любила эту статую, что украшала сад родового поместья. Статую, что олицетворяла воплощение Трехликой, которую никто никогда не имел чести лицезреть. Просто эту женщину с миндалевидным разрезом глаз, длинными волосами и в странной накидке, с кулоном в виде двух полумесяцев — прям как вышитый на гобелене в ее спальне рисунок — когда-то посчитали земным образом одного из ликов Девы. Девочка плохо помнила легенду, лишь в голове крутились обрывки о каких-то «зверях», что вышли из-под ее руки, отчего и посчитали ее Трехликой, решившей посмотреть на то, как живут ее дети, и покарать непослушных. Как говаривали взрослые, именно тогда закатилось солнце Холма и уступило место Алой Луне. Саму Деву после этого, кажется, убили. В этом была какая-то нелогичность. Но единственное, что сейчас волновало девочку, по привычке бросившую восхищенный взгляд на статую, — удастся ли добраться до старого святилища вовремя и не попасться братьям, которые возвращались домой. И обманется ли горничная созданным мороком, который должен ее убедить, что госпожа уже почивает. Ведь не пристало леди ночами где-то бегать аки низшей. Вот только как можно спать в такую чудную ночь, когда на небосводе встречаются Алая и Белая луна, и есть шанс увидеть свое будущее? Даже если она и верит, что матушка и впрямь поговорит с отцом, и ее однажды выдадут замуж за Уалтара Эр’Кростона, до дрожи в руках хочется божественного подтверждения. А потому, убедившись, что троица братьев, всегда и везде держащаяся вместе, прошла мимо и скрылась за поворотом, девочка, накинувшая для большей конспирации капюшон темного плаща на слишком приметные черные волосы, выскользнула из убежища и торопливым шагом направилась в сторону заднего входа в святилище, не забывая держать спину и не срываясь на бег: не пристало леди носиться, словно горная лань, как бы ей этого ни хотелось. Только за запертой дверью святилища сердце перестало встревоженно колотиться. Капюшон соскользнул с горделиво вскинутой головы. Аметистовые, с вытянувшимся зрачком, как у всех экров, глаза смотрели на собравшихся в святилище с обычным для детей старших родов превосходством. — Итак, — девочка обвела присутствующих взглядом. — У вас есть еще одна минута на то, чтобы сбежать отсюда. В голосе звучала насмешка и вызов, который не могла проигнорировать ни одна из тринадцатилетних девочек, собравшихся в небольшой темной комнатке, освещаемой лишь семью черными свечами, расположенными в точках-узлах нарисованного на дощатом полу круга. В его центре стояла чаша с водой, ожидающая своего часа. Единственное окно было плотно зашторено, чтобы через него не пробивался свет двух лун, а тяжелая скрипучая дверь, на данный момент охраняемая худенькой девочкой с копной вьющихся волос цвета индиго, вскоре будет запечатана на всю ночь. И сейчас у тех, кто не чувствовал в себе достаточно мужества, был последний шанс покинуть это место. Но никто не шелохнулся. Одна Несса хотела было улизнуть, пока не поздно, но, заметив, что остальные все так же сидят на широких скамьях, пристроенных вдоль стен, подавила в себе малодушный порыв, сделав вид, что привстала лишь для того, чтобы оправить смявшуюся юбку из грубой ткани, выдающую принадлежность к слугам. — Что ж, — подвела итог Кейра, ставшая зачинщицей этого собрания. — С этого мгновения каждая из вас самостоятельно отвечает за все, что с ней произойдет. Вам был предложен выбор, и все случившееся дальше — лишь результат вашего решения. Соединив ладони лодочкой и выдохнув два слова, она заставила на поверхности водного зеркала в чаше расцвести лилию из голубого, мертвенного огня. По лицам девочек проскользнул страх. Ни одна из них еще не видела, как творит магию их старшая подруга, а все синие оттенки пламени считались прерогативой Высших. Если бы здесь соткалось нечто из нитей цвета сапфира, и вовсе ни одна запечатанная дверь бы не остановила опасающихся за свои жизни детей. Наверное, лишь в этот момент они начали осознавать, во что ввязались. Пока ошеломленные девочки перешептывались между собой, решая, кто пойдет первой в центр круга — ни одной не хотелось испытывать Судьбу, не зная, что будет дальше, — Кейра, усмехнувшись, преодолела барьер, ощущая, как он с неохотой впускает ее, но все же признает хозяйку, и подошла к чаше. Пусть эти пугливые мышки трепещут, пока она впитывает их страх, чувствуя удовлетворение — она сейчас докажет, насколько все безобидно, если такое определение вообще применимо к магии. Это ведь всего лишь гадание. Пусть и одно из самых якобы опасных и редких в силу сложности условий. Но это всего лишь гадание, а не вызов Высших. Да и последних бояться бесполезно: она видела их лично, даже говорила с одним, когда пребывала в туманном нигде. Из дернувшегося вверх языка пламени выпорхнула ультрамариновая бабочка, севшая к ней на палец. Подушечку уколола игла холода, и по коже вдруг потекли разводы-линии, оплетающие кисть фантастическим узором и зажигающие метку на запястье: из обычной, почти пепельно-серой, она стала того же цвета, что и бабочка. Искренне надеясь, что рисунки не останутся с ней на всю жизнь — хватит чешуи, проглянувшей на скулах и отмечающей взросление экры, — она ждала, когда едва ощутимое жжение превратится во что-то более существенное, ради чего она здесь. Когда боль усилилась, рисуя перед глазами цветные круги и всполохи, Кейра опустилась на колени, понимая, что ей не устоять на ослабевших ногах. Едва повинующиеся ей губы прошептали заученную к этому дню фразу, после которой голова взорвалась гулом различных голосов, что добрую минуту не желали стихать, но все же уступили главенство одному, лишенному половых признаков. Тому, что согласился ответить на ее вопрос, свистящим шепотом насмехаясь над девочкой. Тому, что разбил детскую надежду. И все же, она нашла в себе силы сохранить достоинство, не показать всех эмоций и выдавить одно-единственное слово, прежде чем финальная вспышка боли заставила стиснуть зубы и сжать с обеих сторон ладонями виски, даже не замечая, как в нежную кожу впиваются отросшие когти не способной еще контролировать вторую сущность экры. — Неправда. Отрицание существующего порядка. Противопоставление своего желания Высшим силам. Обнуление предписанной Судьбы — свой путь будет строить она. Стирание традиций, которые давно пора перекроить. Несогласие с услышанным, идущим вразрез с ее мечтами. Никто не заставит ее поверить в божественную чушь о заключенных на заре существования этого мира браках. Тем более, матушка говорила, что еще при рождении, когда ей составляли Путь, провидица указывала на связывающую ее цепь с тем самым юношей, который впоследствии захватил ее сердце. А такие вещи не меняются. Глупое, глупое гадание! Дождавшись, когда узор на кисти руки посереет и осыплется пеплом, с привычным выражением собственного превосходства над окружающими Кейра пересекла барьер, выходя из круга и жестом приглашая следующую девочку испытать свою судьбу и узнать будущее. Она знала — сейчас они все налетят на нее, прося рассказать все в подробностях, и она обязательно распишет, приукрасив действительность. Нет ничего приятнее, чем видеть их удивленные и перепуганные мордашки. Ощущать себя хозяйкой положения: именно сегодня она особенно сильно зависела от эмоционального фона. И, быть может, то, что наплел бесполый голос, не сбудется, если она не произнесет этого вслух.