Лишний

Пройдет пара поколений – и наши дети будут стыдиться того, чем гордимся мы сегодня. 1 Я работаю школьным учителем, вернее, работал. До недавнего времени. Уволился «по собственному желанию». Так говорят, когда не хотят афишировать открытый конфликт между работодателем и сотрудником. И теперь я мертв. Мертв в социальном плане, а не в личностном. То есть, вполне могу наслаждаться обществом самого себя и даже предпочитаю именно такую жизнь, но в плане приложения своего интереса, энтузиазма, потенциала, творческой инициативы, знаний и умений на арене общественной жизни я мертв. Абсолютно лишен каких-либо точек соприкосновения с социумом, где качества личности хоть как-то ценятся и этой самой личностью не приходится жертвовать в угоду экономической стагнации государства, членом которого я являюсь. Являюсь лишь номинально, поскольку ничего общего с его природой и перспективами не имею. Так получилось, что меня тоже привели сюда без ведома и вынудили стать частью огромного механизма, заведенного бог знает, когда, и существующего своим собственным ритмом, где отдельный индивид является элементом колоссальной конструкции, своей жизнью должный продлить ее агонию. Я понял, что быть собой и одновременно продуктивной частью общества, не в ущерб себе, невозможно. Когда ты устраиваешься на работу, тебя принимают не для того чтобы ты смог реализовать свою творческую ипостась, не для того чтобы ты освежил структуру, привнес новизну в процесс ее функционирования, тем самым расширив спектр предоставляемых ею услуг и возможностей. Нет, тебя берут, чтобы ты стал частью организации и способствовал ее развитию в русле, в котором она течет. Полностью подчинился уставу и действовал в строго установленных рамках. Хочешь больше получать? Так нагрузи себя по самую макушку, породнись с работой, прояви инициативу, но действуй согласно заданному курсу. Понятное дело, ничем близким к творчеству при таких условиях здесь и не пахнет. Креатив, помноженный на подчинение, рождает человека системного, но ощущающего себя полностью автономным и самостоятельным, с присущим чувством важности за выполнение большого объема возложенной работы. Йозеф Геббельс являл собой, возможно, самый яркий пример извращенного диктатом творчества. Мы живем по принципу «человек для государства», а не «государство для человека», несмотря на все громогласные заявления об обратном и о приоритете личности, особенно ребенка, человеческом и семейном благополучии и счастье. И возражать против сказанного я посчитал бы проявлением наивности, когда девизом любого предприятия является фраза «незаменимых людей нет». Тот же подход распространяется на государство, потворствующее повальному деторождению, оправдывающее свою фиктивную социальную программу демографической проблемой, которая чревата вырождением нации, ее порабощением караулящими возле политических границ врагами, и отречением от исторической памяти народа, которому ты принадлежишь. Что и говорить, само словесное выражение такого отношения к человеку свидетельствует о конвейерности всего уклада жизни общества сегодня, равно как и его будущности. Одно и то же из года в год строго по минутам. Современная школа – это конвейер по переработке поступающего материала в подходящие производству продукты. Учитель, чью функцию в общественной жизни я исполняю, единица образовательной школьной системы, призван переломать природу ребенка – его непосредственность, непоседливость, любопытство, непризнание авторитетов, самостоятельность – и создать нечто безвольное, не системообразующее, но системное, кроткое и послушное – раба или солдата. Мы – сепараторы, отделяющие «наших» детей от «других», призванные разрушать общечеловеческие ценности и биологические связи, прививая идеалы патриотизма. Единственное, что насыщает жизнь, наполняет ее яркими красками и делает человека счастливым – это интерес. Интерес к познанию, к открытию нового и приобщению к открытиям. Без интереса жизнь становится в тягость и долгом. И именно такую подмену мы и осуществляем. Мы просто сажаем детей в лодки без весел и отправляем в море на авось, чтобы течение несло их в определенном, заданном направлении, вместо того, чтобы они сами избрали путь и гребли в соответствии со своим выбором. Сама школа не ориентирована на нужды ребенка. Напротив, она подчиняет его интересы своим. Государство устанавливает стандарты, по которым его следует учить и предписывает эти запросы образовательным учреждениям, а учителя и преподаватели их реализуют. По факту просто выполняют госзаказ. Государство не заинтересовано в свободных людях, творческих личностях, счастливых семьях – лишь в рабочей силе, причем дешевой. А в школе идет целенаправленное, комплексное воздействие на сознание ребенка. И она как элемент государственного аппарата обслуживает интересы правящего класса, к службе которому детей и готовят. Их растят для того, чтобы все силы употребить на сохранение, поддержание и укрепление существующей системы и, когда потребуется, превращают в пушечное мясо, чтобы отстоять интересы этой системы. Все, что от них требуется государству, это покорность, время и силы. Поэтому школьное образование учит не жить, а выживать, приспосабливаться к, увы, неизменяющимся условиям существования человечества, вместо того чтобы создавать новые. И я вторю, вторю наставлению Вольтера: «осмельтесь мыслить самостоятельно». На самом деле, я не хочу сказать, что только лишь учителя ответственны за стагнацию и деградацию интеллекта в стране – они находятся ровно в том же положении, что и все остальные члены общества, попускающие регресс, на который их (или они сами?) обрекли народные избранники. Учитель – лишь роль, которую играет индивид в определенном акте спектакля под названием Жизнь. Он находится в коллективе. В коллективе, руководимом извне, а сам является только функцией, от которой ждут известного результата. Обстановка изначально располагает к конформному поведению, и благородный девиз такой обстановки: «Мы – команда. А в слове «команда» нет буквы «я». «Но эта буква есть в словах «самостоятельность», «воля», «порядочность», – сказал бы покойный комик. Увы, твое «я» размыто. Внешние отличия налицо: цвет глаз, длина волос, размер ноги, рост, тембр голоса, но в голове у всех одно – выполнение утвержденной свыше программы. С детьми то же самое. И так повсюду. Команда вместо «я». План вместо инициативы. Поэтому выходит, что у нас не учителя плохие, а система в корне. Просто они чаще остальных попадают в прайм-тайм. Особенно в период выборов. На них стоит злиться столько же, сколько и на шахтеров, продолжающих работать, когда им по полгода не платят зарплату. Как и на врачей, соглашающихся лечить пациентов в отсыревших коридорах и проводить операции ржавым скальпелем в одноразовых перчатках, которые они ежесменно моют и сушат на протекающих батареях. Ну а про полицейских-уголовников и говорить ни к чему. Да и злиться-то всем этим профессиональным кастам приходится друг на друга. Удобная подача. Ладно, что-то я заговорился. Добавлю только, что примерно за такие взгляды меня и поперли с недолго насиживаемого места. Но рассказать мне хотелось немного о другом. Мой друг оказался в беде. Совершенно случайно эта новость дошла до моих ушей и глаз. Поскольку телевизор предпочитает обходить такие темы, как внутренние проблемы страны, а целиком сосредотачивается в режиме 24/7 на обсуждении ужасов, творящихся у стратегических партнеров, политических конкурентов и заблудших братских народов, то информацию о том, что происходит у тебя под носом, приходится черпать самостоятельно или собирать по крупицам от фоновых шумов, блуждающих вокруг. Моя добрая подруга, когда наш диалог на день исчерпал себя, принялась присылать мне отдельные новостные сводки из различных интернет-источников. Среди вороха новых абсурдных принимаемых законов, призванных наложить очередные запреты; перманентных многомиллиардных откатов государственным строительным подрядчикам; обнаруженных дворцов, вилл, пятиэтажных квартир у покорных слуг народа; разогнанных пикетов и митингов; стрельбы в школах и церквях; выброшенных в мусорный бак новорожденных; случаев педофилии и изнасилований малолетних; расчленения мужей или жен; каннибализма; коленопреклонениях обманутых дольщиков с мольбой о помощи к поддерживаемому ими узурпатору власти – среди будничных проявлений ставшего привычным настоящего затерялось сообщение об уголовном преследовании школьного учителя. Так, уж, вышло, что Лео после долгих сомнений и мной расписываемых плюсов преподавательской деятельности в сравнении с другими сферами занятости все же решил причалить к этой бухте. Множество раз мы встречались в моей затхлой лачужке, усаживались на мешки под настенным фонарем, я доставал бутылку пива, наливал ему кофе с молоком, и мы часами предавались разговорам не всевозможные темы, начиная с М-теории и заканчивая рептилоидами с кабельного, на которых переходили через квантовую запутанность. Спектр обсуждаемых тем был чрезвычайно широк. Нас не прельщала тусклая болтовня о размерах зарплат ближайших знакомых или случайных, новых выпущенных моделях автомобилей, сложности приобретения или аренды жилья, женской психологии и прочих тривиальных штуках. Нет, этот сукин сын с самого начала показал, что данный, от поколения к поколению не меняющийся тренд светской беседы, навевает на него лишь скуку. Постепенно он включил меня в свой водоворот идей и образов, на который я подсел очень быстро. Не знаю, видел ли он наперед последствия своих действий, когда открывал себя мне, но только мое пристрастие к спиртному заметно усилилось с тех пор, как начались наши посиделки. Тогда-то я и понял причины его нелюдимости, скрытности и толках о его «чудачествах». К последней нашей встрече я ощутил где-то в глубине сознания, что с ним обязательно что-нибудь приключится. Что-то опасное, глубоко неправильное, возможно, даже трагическое. Но одно дело умозрительные представления, которые, пусть и можно начертать неимоверно ужасными, и совсем другое – воочию столкнуться с суровой действительностью. Глаза вновь и вновь пробегали по знакомым буквам, складывающимся в слова со страшным смыслом. «…обвиняется в попытках подорвать государственный строй по статье Экстремизм. А также в доведении учащегося до самоубийства…». Я прекрасно сознаю, в каком обществе выживаю. Знаю на отлично, что своемыслие если не всегда приводит к инкриминированию уголовного преступления, то, по крайней мере, к пересудам в любом месте, где присутствует хотя бы одна посторонняя душа. А после «эффект бабочки» все сделает за вас. Знал это и Лео. Только этот пассионарий весь надуманный смысл своей жизни видел в самоактуализации. Мне ли об этом не знать. Сколько часов мы провели вместе, когда на его лице красовалась каменная физиономия рашморского барельефа Тедди Рузвельта, стоило лишь разговору перетечь в закоснелость сиюминутных треволнений. Я не злился на него. Да и мог ли? Свою позицию на подобное он выражал ежесекундно, каждым своим словом, каждым своим действием, каждым вопросом или предложением. Холостяк, одиночка, чуждый общества и любящий человечество. По-другому он не мог. И здесь я с ним согласен. Человека можно любить только на расстоянии – вблизи это как обниматься с кактусом, стоит чуть подпустить, как укол последует незамедлительно. А я, хоть и не понимал всей глубины его философии, внутренне обретал какое-то умиротворение, лишь только он переступал порог моей хибары. И не смотря на то что произносимые им вещи были нелицеприятными, пронзающими, резкими, холодными, колючими – все это составляло предмет его сокрушения и искреннего переживания, хоть он и не посыпал голову пеплом. Глупо терзаться над тем, что тебе не подвластно. Он дорос до такого состояния сознания, а потому спокойно, с виду могло показаться, что даже безразлично, относился ко всей разыгрывающейся на Земле комедии. Помню, что ни разу не видел его удивленным, ничто не повергало его в состоянии шока или изумления, а ведь каждый день подкидывал многочисленные поводы поразиться очередному проявлению людской тупости. Вместо этого он часто выуживал различные новости из многомерного мира науки: пересадка человеческой головы; открытия в лечении рака; поиск новых экзопланет с, возможно, похожими на земные условиями обитания; создание молекул, способных годами аккумулировать солнечную энергию; как воплощение человеческого интеллекта, космический странник «Вояджер» покинул пределы солнечной системы и расширил границы людской экспансии; клонирование организмов; генная модификация человека; развитие робототехники в «Boston Dynamics»; фотография черной дыры; запуск новых сверхмощных телескопов и зондов; размещение на геостационарной орбите Земли искусственных спутников для опоясывания интернетом всей планеты; исследования мозга в попытках найти ответ на вопрос о загадочной природе сознания; создание искусственного сердца и использование новых методов протезирования; изучение потенциальных возможностей применения стволовых клеток и прочее и прочее. Но главным предметом, занимавшим все его внимание, отчего очень часто Лео можно было обвинить в отстраненности – это абсурдность человеческого мироустройства. Все остальное, что являлось лишь частными проявлениями этой пестрой в своей серости картине, его нисколько не занимало, за что часто Ивлева называли скучным. Он давно разрешил проблему бессмысленности человеческой жизни как явления, порожденного случаем, примирившись с ней. Но отношения, выстраиваемые этим животным и везде мешающие ему жить, он считал вполне решаемым вопросом, который по сознательно допускаемой лени остается камнем преткновения со времен появления вида homo. Человеческая природа – вот что составляло предмет его измышлений. Почему человек поступает так, как поступает? Что сильнее и ближе этому, довольно далеко отошедшему в развитии от своих предков, существу: инстинкт или рациональность? Есть ли способ как-то примирить столь разные по своим функциям, но, тем не менее, находящиеся в тесном причудливом взаимодействии механизмы, составляющие основу нашей личности? Возможно ли создать такие условия, при которых они как можно реже вступали бы в противоречия и не откатывали человечество к праотцам, над повадками которых мы посмеиваемся все чаще? Как ликвидировать чудовищный разрыв между неукротимым техническим прогрессом и статичными поведенческими реакциями? Подобно Антони ван Левенгуку, полировавшему до совершенства свои линзы, Ивлев так же старался докопаться до микромира человеческих мотивов. И, подобно голландскому ремесленнику, не обладавшему технологиями современности, выросшими из его кропотливого труда, и не имевшему никакого понятия о квантовом мире, Ивлев, располагающий знанием Сократа об отсутствии всякого знания, и не являющийся деятелем науки, а пользующийся исключительно наследием античной мысли и последними наработками ученых, мог использовать только умозрительные построения, рано или поздно ограничивающиеся одной лишь логикой. Он хотел узнать причины возникновения войн, а не довольствоваться нескончаемыми диспутами о том, что принято называть причинами, но на самом деле являлось лишь поводами. Каждая из причин была не более чем следствием предшествующих событий, а потому не могла быть основанием в самой себе. Кому-то хотелось вернуть утраченные территории. Кому-то смыть клеймо позора и восстановить через резню будущих поколений попранную честь. Кто-то желал расширить сферу влияния, защитить национальные интересы. Были и те, кто желал просто стать императором мира под маской объединения всех земель под своим началом. И все объяснения выглядели чересчур поверхностными, опирающимися на минувший опыт и поставленными в полную зависимость от него. Получалось, что каждое кровопролитие отсекали временными ножницами от остальной истории, ища причины в коротком хронологическом промежутке. Но так как мир – замкнутая система, каждое событие, в особенности, когда роль в нем играет государство, влияет на циркуляцию этого организма. Таким образом, по-хорошему, если принимать подобный метод объяснений, пришлось бы распутывать этот клубок братоубийства до появления первых государств, как минимум. И все равно, полученные объяснения не давали сколь-нибудь мало-мальски приемлемого ответа. Все сводилось бы к банальным претензиям на почве дележа «твое-мое». Ему же хотелось докопаться до самых глубин человеческой природы, выявить, что провоцирует асоциальное поведение человека, какие факторы влияют на формирование деструктивной личности, какую роль здесь играет среда и воспитание, как культурные, политические, экономические и идеологические тенденции создают конформное общество, с которым можно делать, все, что заблагорассудится, а оно, при этом, будет еще и поддерживать тлетворные установки, господствующие над ним. Собрать весь комплекс воздействий, чтобы попытаться объяснить, хотя бы просто объяснить, почему человек проявляет ни с чем не сравнимую жестокость по отношению к себе подобным. И, исходя из полученных сведений, ответить раз и на всегда на извечный вопрос: действительно ли человечеству на роду написано до конца своих дней воевать против себя? Но как это сочеталось с инкриминируемыми Ивлеву обвинениями? Краткая сводка из интернет-канала не давала никакой конкретики. Нужно было штудировать множество страниц поискового запроса. Новость застала меня в метро. Wi-Fi работал паршиво, а потому я, подавляя нежданно охватившее меня волнение, убрал телефон в карман и нетерпеливо принялся ждать, когда поезд пристанет к нужной остановке. Ладонь вспотела, только не знаю, оттого ли, что я слишком сильно держался за поручень или же от уткнувшихся в свои телефоны и планшеты пассажиров, вцепившихся в сеть общего доступа, словно огромный кошачий выводок в свою мать и отрезавший доступ к ней мне. В голове, не смотря на вихри хаотичных образов, царил вакуум. Мыслительная машинка ни на чем не могла сфокусироваться. Наконец, стальная гусеница причалила к моему порту, двери распахнулись, и я быстрым шагом направился к дому. Он находился в пятнадцати минутах ходьбы от станции, но мне потребовалось не более восьми. По дороге опять повстречался тот, кого сейчас принято называть «промоутером». Хотя такое ретуширование лишь подчеркивает, насколько унизительна подобная функция. Стоять с протянутой рукой и всучивать рекламу какой-либо продукции, монотонно горланя как попугай, набор из пяти-шести слов. Или раздавать газеты о приеме на работу, на которую тебя не берут. Вообще, ретушь только и делает, что пытается прикрыть недостатки. Если их нет, то и в маскировке нет надобности. Дерево узнают по плодам его – к венцу эволюции стоит применять тот же критерий. На меня накатывает озадаченность, когда я вижу такие проявления занятости. Они свидетельствуют о системном производственном кризисе. Крайне сомнительными получаются стремления человечества, если оно готово таким образом задействовать потенциал своих индивидуумов. Ладно, если б мы уперлись в потолок собственного развития, обеспечили необходимым минимумом каждую дрожащую тварь, устали от работы и теперь каким-то чересчур активным персонам приспичило расширять сферу своей деятельности, для чего они и решили через третьих лиц зазывать к себе на службу народ. Но, ведь, нет. Потолка не видать. Облака витают ниже. А вот уже и дом. Я взлетаю на своих двоих на пятый этаж, открываю дверь, сбрасываю ботинки, открываю ноутбук, сажусь в мешок-грушу и ожидаю готовности техники служить мне. Пока идет загрузка, на меня накатывают воспоминая о наших с Ивлевым посиделках. После его прихода, доступ ко мне в течение дня был отрезан. Я ни с кем не договаривался о встрече, отключал телефон, изолировался от внешнего шума – и мы предавались общению. Причина такой отстраненности крылась в Лео. По его мнению, продуктивность беседы находилась в обратной зависимости от количества участников. Поэтому он старался избегать шумных многочисленных компаний. Это не было ультиматумом – Ивлев соглашался навестить меня только после заверений с моей стороны, что никого больше не будет. Так что мне не приходилось отменять запланированные встречи ради свиданий с однокурсником. Как-то раз нас посетил мой знакомый – тогда мне еще была неведома странноватость Лео – завел обычный бытовой разговор, коим имя Легион, в результате чего спустя десять минут Ивлев неожиданное встал, распрощался и ушел, оставив нас смаковать пресную вербальную пищу. Позже я попросил его пояснить такую резкость в поведении, и тогда узнал, что он испытывает колоссальную скуку и чуть ли не физически ощущает атрофию нейронов, когда становится свидетелем или – упаси Дарвин – участником традиционных бесед. Подобно Тесле, он считал собственный мозг лучшей лабораторией, совещательным органом, а себя интереснейшим собеседником, хоть и не единственным. Добавьте к этому желание ценить отведенное время – и получите не шибко общительного человека. Если говорить о друзьях, то в числе его лучших числились Джордж Карлин, Ричард Фейнман, Ноам Хомский, Кристофер Хитченс, Роберт Сапольски, Билл Най, Курт Воннегут, Джозеф Хеллер, Ричард Докинз и многие другие. В их речах, лекциях, интервью, дебатах, книгах, диалогах крылась та отдушина, уводящая Ивлева от осознания собственного одиночества. Самым же близким по духу, мыслям, идеалам Лео считал Эриха Фромма. Настолько близким, что он, знакомясь с трудами немецкого психолога, был тронут до слез тем, что встретил человека, практически полностью его понимавшего и с которым Ивлев был солидарен по всем фундаментальным вопросам. Но заобщаться с ними представляло известную проблему: одни покоились в могилах, другие были отделены географическими, языковыми, профессиональными барьерами. Да и нужды в общении особой не было. Необходимые для понимания взгляды хранил в бездонных чертогах интернет, а рассчитывать, что в приватной беседе тебе, парню из неведомой страны, расскажут что-то глубоко интимное, тщательно охраняемое и важное, не приходилось. Поэтому время от времени, вспоминая, что и он является социальным существом, Лео впускал в свою жизнь других homo. Компьютер тем временем разогрелся и был готов предоставить мне всю имеющуюся в доступе информацию. Я просматривал один источник за другим, но ничего конкретного найти не получалось. Тут-то и настигла меня мысль, что я стал заложником века стремительно распространяющейся информации. Новость пронеслась молниеносно и через множество интернет-ресурсов, но в основном анонсом она и ограничивалась. Времени прошло совсем ничего, поэтому на подробности можно было не надеяться. Этого я не учел. Я закрыл ноутбук и откинулся назад так, что весь погрузился в ткани мешка, в то время как ноги распластались по полу. Стоящая слева от меня пепельница напомнила мне, что можно бы и покурить. Я протянул руку к журнальному столику и достал из ополовиненной пачки вишневого «Garden» сигарету. Поскольку живу я в одного, то надобности ретироваться на балкон или лестничную клетку не было. Ивлев тоже не брезговал сидеть в такие минуты рядом со мной и настаивал, чтобы я «заканчивал со всякой учтивостью» и курил в свое удовольствие, если мне вдруг выстреливала в голову мысль подумать о здоровье друга. Единственное, что он мне не прощал, хоть и не обращался напрямую, а лишь сетовал на инфантилизм, лень и людскую близорукость, это когда я пару раз запулил окурки прям в открытое окно. Тогда он в пространство кидал: – А мы еще что-то предъявляем политикам, когда сами не в состоянии просто убрать за собой. На хрена нам чистый воздух, зеленая трава, лучшая жизнь, раз в нас столько пренебрежения к окружающей красоте?.. – Что? – не понял я. – Ты сейчас говоришь, что мы заслуживаем ту власть, которую имеем? – Иногда мне кажется, что да. – И это следует из выброшенного в окно окурка? – несколько насмешливо подвел я. – Знаю, как нелепо или утрированно выглядит подмеченное мной следствие, – улыбнулся Ивлев. – Вся загвоздка заключается в том, что граница допустимого попустительства, за которым наступают ощутимыми последствия, нами не улавливается. Мы не привыкли засматривать дальше завтрашнего дня. Нам кажется, что если сегодня пронесло, то и завтра можно повторить. Не пойми меня превратно, мне нет дела до того, чтобы следить за культурой поведения человека – только человечества – слишком, уж, неблагодарное, бестолковое и пустое занятие. Ты всего лишь подал мне повод опять затянуть старую шарманку. Просто задумайся, сколько усилий тебе бы потребовалось для того, чтобы донести окурок до пепельницы или помойного ведра? Сколько калорий ты бы сжег? Собаки и те убирают за собой. Человек же – это животное, пренебрежительно отзывающееся о братьях наших меньших и мнящее себя высшим существом, – не в силах повторить тот минимум, на который способен пес. Если простая гигиена не является критерием отличия, не смотря на то что именно ссылаясь на нее, мы чаще всего сравниваем себя с другими млекопитающими, то каков оптимальный стандарт превосходства? Я не стану разглагольствовать об интеллекте, нравственности, морали и прочих категориях – почва для баталий слишком обширна – но элементарные вещи, доступные более примитивным мозгам, почему в наши то не укладываются? Слишком дорого обходится человечеству – и ладно бы только ему – всему миру – его лень. «Сколько стоит лень?» Лео периодически подводил таким, вот, риторическим вопросом черту под обсуждаемым блоком тем или наблюдений. Как-то раз его, еще непоседливого мальчонку, на лето оставленного у родственников, уже преклонных лет дед взял с собой за продуктами. Бабка осталась пропалывать грядки. Долго рассматривая товары на прилавках, воротя нос от одного уходящего вдаль ряда с овощами и фруктами к другому, выхватывая один корнеплод, пристально вглядываясь в соседний, он беспрерывно бурчал под нос: «Черт знает, что». Внук хвостом следовал за ним, беспомощно озираясь по сторонам. Толпы людей, сквозь которые они просачивались как извилистый ручей, сбивали мальчика с толку. Несколько раз покупатели оттесняли Лео от старика, так что тот исчезал из поля зрения. Тогда он недоуменно озирался по сторонам, инстинктивно вытягивал шею, силясь разглядеть знакомые жилистые руки, выглядывающие из-под полосатой рубашки с коротким рукавом. И когда загоревшие кисти обнаруживали себя, внук стремительно летел к тому месту. Клифф как раз остановился возле ящиков с морковью. Морщины вытянулись в длинные лучи вокруг прищуренных глаз, губы что-то нашептывали – дед читал описание товара. Через какое-то мгновение брови пенсионера поползли вверх, зрачки расширились, а впалая грудь заметно вздулась. Клифф тяжело выдохнул. – Иди сюда. Что видишь? Лео прошел вперед – дед уступчиво подвинулся – и посмотрел на раскладку. Слева был свален покрытый обильным слоем земли рыжий корнеплод. Без какой-либо усредненной формы, где-то в толщину с указательный палец, где чуть ли не клубень, обрезанный и обломанный незадачливым мигрантом или студентом. Попадались и причудливые мутанты с уродливыми отростками. Справа ровными штабелями лежали крупные, ровные как на подбор, чистые плоды. Только вдвое дороже. Ценник лаконично объяснял причину: «Морковь мытая». – Почему такая разница? – спросил внук. – Вот и я думаю. – Клифф мягко посмотрел на мальчика и развел руками. – Мытая. – И только? – Так работает маркетинг. Праздно, плоско и, тем не менее, эффективно. И лишь благодаря тому, что мы сами это поддерживаем. – А что такое маркетинг? – поднял голову Лео. – Игра на человеческих слабостях. Нежелание самостоятельно вымыть оранжевый корень. Сколько стоит лень? – сказал он в никуда. – В мире, где преобладал бы разум, такое явление оскорбило бы человека. Вне зависимости от того, по какую сторону от прилавка он стоит. Но мы воспринимаем подобное вполне спокойно. Дед немного поковырялся в левой куче. Откопал сносную по размеру и виду морковь, потом они с Лео еще немного погуляли по рынку и груженые полными сумками повернули домой. Ивлев запомнил ту вылазку и впоследствии часто и в огромном количестве подмечал похожие мелкие особенности нашей цивилизации, нашей культуры, ставшие обыденностью для подавляющего большинства, каждая из которых являлась маркером философии его жизни.