Лишний

2 В самом начале эволюционного пути – не когда первая рыба вышла из воды и ступила на грешную землю, дав старт фантасмагорической картине адаптивных преобразований, вылившихся в появление самого странного, противоречивого и заносчивого существа, которого когда-либо знала матушка-Земля, и не в период пренатального развития в чреве матери, а несколько позже – спустя пару лет социализации – когда мечты уже не кажутся вполне осуществимыми, а весь мир – слаженным организмом, все члены которого конструктивно сотрудничают между собой – то есть утром в первый вторник третьего месяца солнечного лета на восемнадцатом году жизни юный Лео стоял в толпе чернорубашечников, столпившихся возле обшарпанной каморки два метра на четыре, похожей на склад технического инвентаря, с облупленным потолком, с потрескавшимися стенами без освещения, где часть скорбящих теснилась возле гроба и больше заботилась о том, как бы подойти к покойному и не испачкаться о стены. Получалась не свойственная ситуации комичная картина, когда родственник, близкий друг или коллега по работе проходил к изголовью деревянного ящика, протискиваясь сквозь строй плачущих, а те, в свою очередь, втягивали животы, отворачивали головы, наступали друг дружке на ноги – прям как в общественном транспорте спозаранку пораньше или вечером в час пик – одновременно тщетно пытаясь не прислониться к грязным, местами покрывшимся плесенью стенам; склонялся над лбом почившего, стараясь не коснуться задом вскрытого бетона. А после, когда простившиеся выходили, уступая место другим, дружно начинали отряхиваться, просить помощи очистить труднодоступные места. Таким образом, ритуал прощания все больше начинал походить на будничное действие, доводимое до автоматизма заложенной в человеческие гены программой конформизма. Слезы уступили место осторожности и брезгливости, траурный настрой сменился квестом по уходу за собой и возмущенными перешептываниями об удобствах, предоставленных покойному. Причина такой посмертной дискриминации со стороны церкви была до боли простой – умерший в течении жизни не был окроплен ионизированной серебром водой из рук священника, что автоматически закрывало ему доступ в райские кущи, устроенные богом на благо людей. Всевышний абсолютно не зачел, что человек прожил жизнь, оставил после себя несколько поколений потомков; плоды труда, которые, возможно, благотворно отразились на чьей-нибудь жизни; что он создал связи между людьми и стал добрым воспоминанием для многих. Все это поблекло перед следованием церковным обрядам. Конечно, покойнику нет дела, что происходит с его телом, и какие страсти разыгрываются между родственниками, когда выясняется, что он забыл искупаться в «святой» воде, и теперь попадет в ад. Это проблемы живых, желающих, чтобы все прошло «как положено». И их можно понять, даже оставаясь скептически настроенным к религиозному фарсу. Никто не желает быть изгоем, слыть отверженным, чувствовать себя недостойным. Да и пожаловаться некому. Служители церкви надежно защищены как государством от уплаты налогов, так и общественным невежеством от порицания. Все роптание распределятся по очень ограниченной горизонтали участников, чувствующих себя ущемленными, и их безобидного ближайшего окружения, с которым они делятся своими сетованиями. Тем временем, прощание подошло к концу. Отпевание в таких случаях не предусматривалось, что существенно сократило продолжительность церемонии. Лео тоже потеснился на порожке затхлой каморки, издали потаращившись на пепельного цвета лицо, некогда пышущее здоровьем. Он начал испытывать некоторое замешательство, когда очередь постепенно стала к нему подходить. Целоваться с мертвецом, просто потому что так принято и повторяемо многими и многими, показалось Лео странным. Если к членам семьи он еще мог приложить искренность проводимого действа, то ко второму и последующим кругам межличностных связей с большим скрипом. Ивлев не испытывал ничего. Вообще. Только подмечал характерные особенности человеческого поведения. Не желая вступать в сделку с совестью ради потворства традиционному представлению о том, как следует прощаться, он отошел с последними одиннадцатью-двенадцатью чернорубашечниками в толпу. Никто ему ничего не сказал, только одна согбенная старушка и женщина лет пятидесяти, ее поддерживающая, как-то косо смерили Лео взглядом. Местные рабочие спешно погрузили гроб в катафалк, родственники и знакомые расселись по машинам, самые близкие заняли места в ритуальном автобусе. Все вместе вереницей направились к кладбищу. Ничего общего с живаговскими похоронами не было. Никто не пел «Вечную память», никакой посторонний не вклинивался в процессию, а сама процессия состояла не из лошадей с телегами, но из бензососущих машин. Да, мы до сих пор не освоили энергию солнца, трепещем перед атомом и предпочитаем высасывать соки из земных недр, ведь нефть и газ пополняют кошельки эффективных менеджеров, служащих благоустройству граждан, а ветряки отравляют жизнь червям и в клочья разносят пролетающих мимо птиц. С землей тоже все не слава богу: из-за концентрации шестидесяти процентов населения страны ближе к экономическому центру территорий для захоронения на всех не хватало. Разумеется, государственные мародеры не преминули воспользоваться моментом и взвинтили в два с половиной раза стоимость участков. Такая политика никак не отразилась на тех, кто входил во внутренние секторы, радиусом в тридцать километров, членам которого полагались соответствующие льготы «за качественное и высококвалифицированное исполнение своих обязанностей», зато с лихвой ощущалась, начиная с третьего и последующих секторов, достигая крепостного пика в девятнадцатом секторе, где обитали «ничего не желающие, ни к чему не стремящиеся, вечно жалующиеся маргиналы». Наверное, у них имелись причины для жалоб и прострации. В секторах с четырнадцатого по восемнадцатый велась разработка полезных ископаемых: угля, газа, нефти, руды, ценных металлов, отчего к небу возносились тяжелые снопы гари и удушья. Мощные станции по периметру сдерживали их распространение к центру страны, сгоняя копоть и дым к границе, где вместе с землей и лесом тлели и догорали остатки воли и самоуважения беднейших представителей гордого народа. Участники сегодняшних похорон располагались в секторах с шестого по восьмой, что делало их участь немногим лучше участи живущих на отшибе и на порядки ниже принадлежащих к центральному сектору, коих в народе прозывали кормушниками. Собственно, все, что выступало за черту центрального и первых двух секторов испытывало «известные сложности и необходимость в экономии». Бабушке Але не потребовался кредит – да ей бы никто и не дал – покойный муж еще за пять лет до заслуженного бессрочного отпуска стал откладывать деньги на последнюю жилплощадь, что стало предметом нескончаемых препирательств и склок с вдовой, желающей «пожить» на покое. Сейчас она, нехотя, сама в себе благодарила мужа, что он не обрек ее на клянчание у родни средств, чтобы проводить его в последний путь. Автобус въехал в узкий проулок, открывающий дорогу на кладбище и, разбрызгивая широкими колесами жирную массу, состоящую из грязи, масляных пятен, собачьего кала и человеческого мусора, остановился перед лесным массивом. Присутствовавшие покинули машины и проследовали за рабочими, несшими гроб. Идти пришлось не менее двадцати минут, учитывая среднюю скорость наиболее преклонного пострадавшего. К тому же кладбище значительно выросло за минувшие полгода и теперь простиралось на два километра вглубь, подходя вплотную к автомагистрали. Могила находилась посреди гнилого валежника и сухостоя, на дне по всей поверхности скопилась лужа – последствия вчерашнего ливня. Когда скорбящие собрались возле ямы, между ними пошел негодующий шепот. – Лужа на дне. – Что? – Залило могилу. – Надо вычерпать или откачать. – А что, прикрыть не могли? – Никакого уважения к покойному! Сначала положили в какой-то загашник, потом отпевать не стали, теперь, вот, это! Деньги плати, а за что, черт его разберет, прости господи! Даже по-человечески похоронить не могут. – Бедная Аля, напасть за напастью. Между тем рабочие уже продели веревки в полукольца и стали опускать гроб. Вдруг отсыревшая – головная – стена обвалилась, отчего деревянный саркофаг стремительно накренился и ударился головной стороной о пол. – Ох, осторожнее! Ну что ж вы делаете! – вскрикнула через силу вдова. – Сырость, – отозвался, видимо, старший в группе. – Сейчас исправим. Деда Тима подняли на грешную землю, осыпавшиеся комья разбухшей земли выкинули из ямы и процедуру провели вновь. На этот раз все прошло «как по маслу»: покойника уложили в лужу, родственники, друзья и коллеги обступили могилу и стали сбрасывать горсти липкой земли. – Мам, я пойду деда поищу, ладно? – спросил Лео у стройной, среднего роста, длинноволосой женщины лет сорока пяти, как только увидел очередной ритуал. – А найдешь? – Да, я хорошо помню направление, и ориентиры там заметные. – Давай, только не долго, скоро уже пойдем. Прощаться не будешь? – Я…не хочу, – виновато поморщился Лео. Мать понимающе кивнула и отвернулась в сторону, где продолжалась церемония прощания. Лео тихонько отправился разыскивать могилу деда, пробираясь сквозь узкие дорожки в состоянии легкой задумчивости. Он недоумевал, почему крещеные люди находятся в особом почете перед богом. На похоронах своего старика, крещенного по обязательному христианскому ритуалу, было и отпевание, и свечи, и положили его в цивильно оформленное помещение. Даже музыкальное сопровождение присутствовало. Чересчур жалостливое и без покойника вышибающее слезы. Разница в отношении к старикам огромна. Неужели это так важно? Разве бог не должен пребывать в сердце, душе и мыслях? Этого недостаточно? Нужна вода, а не хорошие дела, добрые мысли, участие, сострадание и помощь? Тут он задумался, а его-то крестили? Вроде бы, да. Во всяком случае, о мнении не спрашивали. Наверное, поэтому все эти купания в чанах совершаются во младенчестве. Почему родители решили окрестить его? Потому что сами крещеные? Или взаправду верят в то, что обряд обережет от злых напастей, как увещевают старые бабки молодых родителей? Может, просто не хотели испытывать давление, отвечать на неудобные вопросы и выслушивать нескончаемые упреки? Возможно такое, что они заглянули настолько далеко, что предвидели подобный момент, как сегодняшний? Сейчас уже не имеет значения, чем они руководствовались. Наблюдая совершаемую на его глазах несправедливость, с которой никто из присутствующих ничего не мог сделать, Лео испытывал искреннюю неприязнь к вере своих сограждан. Пока юноша размышлял об этом, в глазах то и дело мелькали кресты. Памятники в последние годы мало кто ставил. Бесчисленное множество перпендикулярно сложенных металлических балок разбросало вокруг. Одни покосились, другие просели, с каких-то местами послезала краска, некоторые насквозь проржавели. Вновь нейроны неподконтрольно ему, но организованным роем ринулись в указанном направлении, так что Ивлев первые секунды не поспевал за ними. Меж тем микроскопические клетки уже успели сгенерировать цепь рассуждений. Повсюду торчали христианские символы, изображающие распятие. Не воскресение. Символы мук и смерти Христа. Визитная карточка захоронения. Он вызволил из памяти образы, как заходил на различные странички в интернете, искал информацию о писателях, ученых, политиках, многие из которых ушли из жизни. Под фотографиями у почивших в скобках стоял крест. Что бы там ни говорили, но при виде креста на ум ему приходило одно – смерть. Лео видел вокруг сотни покойных тел, а не воскресших душ. На ум пришел вопрос: почему миллионы живых людей носят на теле символ смерти? Иисус не оставлял такой заповеди. Посреди четырех перекрещенных палок нет-нет да попадалась пара. Как у католиков или протестантов. Ивлева атаковали новые вызовы. Какой из этих крестов «более» христианский? И как носить его: под одеждой или поверх? Дабы не прогневать сына божьего. Дозволительно ли крестик снимать? Если моешься, или спишь. Он дал вольность своей рефлексии. Казалось очевидный выходом из данной дилеммы – набить его на тело. Правда, здесь можно столкнуться с общественным осуждением, обвинением в вульгарности и кощунстве. Во всяком случае, рабы божьи об этом подумают. Другая мысль: «В каком возрасте надевать крестик на ребенка, чтобы было безопасно?» Насущных проблем у верующих хоть отбавляй. Лео вспомнил, как бабушка Сима, заметив, что на нем нет крестика, сказала, что у него будет тяжелая жизнь, потому что он в бога не верит. Тогда он опешил, не сразу сообразив, каким образом любящая grandma так быстро из одной детали вывела столь далеко идущее следствие. Там же она просветила внука, что плохим знаком является, когда крестик падает на землю. И что ни в коем случае нельзя поднимать чужой – так ты принимаешь бремя другого на себя. Все в купе создавало сильно напичканное минами поле, где приходилось очень тщательно проверять почву, прежде чем сделать следующий шаг. И такое составляло лишь малую часть религиозного доктринерства. Наверное, отчасти и поэтому Лео испытывал сложности с принятием такого строгого и одновременно противоречивого мировоззрения. Ивлев дошел до заветной ограды. На гранитной плите под не похожим на оригинал изображением старческого лица красовалась надпись: «Счастлив не платить налоги» Лео ухмыльнулся, разглядывая единственное завещание, оставленное хулиганистым стариком. Всю жизнь он был своенравным. Ни женитьба, ни отцовство, ни выход на пенсию, ни появление внука ничуть не изменили его взглядов, отношение к окружающим, родным, себе и жизни. Юноша отлично помнил спор, разразившийся где-то за год до смерти деда. Дело, как раз, касалось его похорон. Лео намеренно вышел в соседнюю комнату – что-то покоробило сознание мальчика, когда он услышал, как еще живой человек, пусть и преклонных лет, собирается улечься в гроб, точно его зовут на встречу престарелых выпускников или на свадьбу к внучке, которой у того не было. Причем обсуждение велось так буднично, так тривиально, точно сам человек не присутствовал при разговоре. У него не укладывалось в голове, почему, когда дочь приготавливает отца к последнему ложу, подбирает костюм, снимает мерки, подсчитывает траты, примерное количество гостей, ее нисколько не коробят совершаемые действия. Но стоит случиться тому, что начертано всем, к чему неумолимо подводит время и она сама подготавливалась, так, почему-то, для всех это становится неожиданностью и поводом надрывно рыдать. – Вот в этом и лягу, – прохрипел с тридцатилетнего дивана дедушка Клифф, заложив руки за голову и запрокинув ногу на ногу. На нем висели синие домашние штаны и теплый вязаный свитер – подарок дочери. – Глупее ничего не придумал? – огрызнулась из шкафа Лин. – Тут мне за тобой не угнаться. Одевать в дорогостоящий костюм мертвеца. – Не такой, уж, и дорогой – двадцать тысяч рангов. Сейчас это повсеместная цена. – Да хоть бы и одна – ни монеты не заплачу. – Старая песня. – А ты ожидала чего-нибудь нового от старика? – Нет. Мы все решили. – Кто это мы? – Я и мама. – Сразу видно, кто в доме хозяин. И как давно? – Да, уж, порядком. Слушай, что ты ворчишь? Ведешь себя как маленький. – Не понимаешь ты, а ребенок – я? – Ты! Хоть раз видел покойника, наряженного как Фредди Крюгер? – Всю жизнь предпочитал избегать подобных встреч. – Короче, это выглядит абсурдно. – Абсурдно смотритесь вы, когда думаете коллективным мозгом. Лин закрыла дверцы шкафа, оперлась ладонями на них, глубоко вздохнула и повернулась к отцу. Тот безмятежно лежал в прежнем положении, прикрыв глаза. – Зачем ты это делаешь? Тебе хочется поругаться? – Мне ли? Я устал повторять, чтобы вы не превращали меня в тотемное существо. Мне глубоко плевать, как принято хоронить, как это происходит у других, что подумают окружающие и прочие бредни. Уж, своим-то телом я могу распорядиться по личному разумению без общественного глумления? – О чем ты говоришь? Кто над тобой глумится? Затрещали пружины дивана. Покрывало собралось в складки. Дед Клифф сел. – Видишь, что на мне? – оттянул он воротник. – Я сросся с этим. Это черта характера. Я всегда ходил в том, в чем хотел. А если кому-то не нравился мой внешний вид, там не появлялся. Принципиально не посещал места, где «без галстука» вход нежелателен. Где бы я ни работал, я умел убедить начальника, чего он хочет: профессионала или накрахмаленную бестолочь. А теперь меня ставят перед фактом, что, так как в скором времени я превращусь в безжизненный дряблый мешок с костями, не способный отстоять собственную самость, то можно и наплевать на себя? «Когда он станет куклой, которую можно перетаскивать с места на место, без возможности выразить свое мнение на творимое вокруг лицедейство, вот тогда-то мы и сделаем, как считаем нужным». Так? Конечно, мне будет все равно, когда я откинусь – никакого «я» тоже не станет – лишь пустой гомункул с выключенной лампочкой – и вы сможете поступить, как того пожелаете, ведь уважение превыше всего, верно? – съязвил дед. – Но не вздумайте потом говорить, будто я там, на небесах, доволен вашими делами. – При этих словах Клифф молитвенно сложил руки и закатил глаза к потолку. – Нисколько! Потому что на мнение живых вам наплевать. Вся ваша хваленая мораль насквозь лицемерная. Как и скорбь. Что толку потом лить крокодильи слезы, убиваясь над запеленатой в лоск мумией, если при жизни вы чхать хотели на ее слова?! На глазах Лин выступили слезы. Таких обвинений она не ожидала от отца. То, что представлялось вначале как старческий каприз, переросло в тираду на почве безразличия ее как дочери. – Открой глаза – я здесь! Живой пока! А ты будто уже в гроб меня закатала и теперь единолично разбираешься с ритуальной волокитой, – повысил голос Клифф. – Мне такое даже в голову не могло прийти, – произнесла Лин почти шепотом. – Да я вообще живу с устоявшимся подозрением, что, кроме еды, людям в голову ничего не приходит. Лин слабо улыбнулась, покачав головой. – Значит, домашний уют? – кивнула она в сторону Клиффа. – Домашний уют, – улыбнулся в ответ старик. – Хватит с меня и того, что мой отлет в мир иной станет поводом устроить пьяный шабаш для десятка тел, которых я и по именам то не помню, а видел и вовсе при последнем президенте, и который мне придется с того света оплачивать. – Ууу, сколько ж тебе лет? – пошутила Лин, присаживаясь возле ворчуна. – Немногим более, чем было Иисусу, – обнял Клифф дочь. – Тебе все это не нравится? – положила она голову на плечо отца. – Как может нравиться однообразие? – Ты всегда был бунтарем. – Если думать своей головой означает бунт, то сочту это за комплимент. Позволь поозорничать напоследок. – Я никогда не могла повлиять на твои решения. Ты всегда поступал, как считал правильным. – Надеюсь, здесь не спрятан упрек? – Был бы от них толк. – Не прошло и полувека, а ты признала. – Дешевле обойтись малой кровью. – Из тебя бы вышел неплохой военачальник. – Правда? Почему? – Умеешь слушать других. Пусть не сразу, но до свершения опрометчивых поступков. – Ну, хоть на что-то я годна. – Давай обойдемся без жалости. Большей пошлости не сыскать. – Как скажешь. Ты – босс. – С каких пор? – С этой минуты. Я так сказала, понял? – Будь по-твоему, – рассмеялся старик и сильней прижал к себе дочь. – Еще пожелания? – Да. Надгробная эпитафия. Я хочу особенную. С фотографией делай, что пожелаешь, но прощальные слова оставь за мной. – И что там будет написано? – Отмечу в завещании, – ухмыльнулся Клифф. – Ты меня пугаешь? Надеюсь, ничего похабного или крикливого? Я не хочу фарса. – Не беспокойся, старик тебя не опозорит. – Я не… – Да боишься, боишься. Просто признавать не хочешь. Но ты сама сказала, кто теперь босс. – Начинаю жалеть… – Вот, что, – сказал Клифф, будто не услышал последних слов дочери, – я оставлю это условие последним пунктом исполнения завещания. В противном случае, дом отойдет государству. – Ты ставишь меня в безвыходное положение, – повела плечами дочь. – Тебе кажется. Просто ты повсюду в ментальных оковах, от которых не хочешь освободиться. Условие абсолютно выполнимое и нисколько не утруждающее адресата, если он готов пренебречь стереотипами. – Тогда для чего таинственность? Почему бы прямо не сказать? – Так скучно, – отмахнулся дед. – К тому же, пусть это будет вместо моего финального послания, которое оставляют по себе персонажи книг и фильмов с заезженным сюжетом. Так в граните появилось хвастливое заявление, легкой досадой щекочущее нервы тем, кто находится по сию сторону земляной насыпи. Клифф скончался не сразу. Он мучился около года. Последний месяц особенно. Первые недуги пришли года за три до смерти. Сперва заныли почки. Моча периодически окрашивалась алым. Старик никогда в открытую не жаловался на здоровье. Только охал и тяжело вздыхал, когда испытывал недомогания. На все предложения Симы и Лин лечь на обследование отвечал отказом. «Там и останусь, пока не подохну». Его голос практически до самого конца оставался главным в доме, и даже когда он еле говорил, никто не выказал попыток отвезти Клиффа к врачу. Местный фельдшер, не смотря на высокую квалификацию, ничего не смог выявить. В ее распоряжении находились рядовые средства диагностики: глаза, руки, стетоскоп. С каждым годом дед увядал все сильнее. Он похудел и стал выглядеть, как узник Дахау. Скелет обтянула тонкая бледная кожа. Жира практически не осталось. Мышцы растаяли раньше. Твердый шаг сменился неуверенным шарканьем от опоры к опоре. Некогда статный мужчина превратился в согбенного, похожего на инвалида, ветерана войны. Боли в почках все усиливались. Пронзительная резь сопровождала любую несчастную попытку помочиться. Клифф больше времени проводил на диване, поднимаясь только для того, чтобы сходить в туалет. Он до последнего отказывался надеть подгузник, предпочитая совершать хотя бы минимум движений. Вскоре он перестал выходить на улицу. Ему поставили ведро, отгородив занавеской отхожее место от жилой части дома. Спустя полгода пришлось отказаться и от него – подчеркивающий унизительное состояние здоровья заменитель нижнего белья и пристегнутый туалет одновременно, все-таки, стал его повседневностью. Старик ел меньше воробья. Он и раньше был тем еще едоком, съедавшим, как сетовала Лин, кошачью порцию. А с болезнью потреблял лишь треть от заявленного объема. В последние недели Клифф не подходил к столу. Симе, Лин или Лео приходилось кормить его с ложечки. Съев одну-две и запив глотком воды, Клифф откидывался на массивные, тяжелые подушки. День за днем он лежал, либо прикрыв глаза, либо мутным взглядом уставившись в одну точку. Старик ни с кем не разговаривал. У него не было сил. Организм последовательно отказывал, выключая одну за другой все автономные функции. С тяжелым сердцем Лин наблюдала, как покидал ее отец. Сима часто испытывала раздражение. Когда Клифф пачкал одежду, она сетовала, что муж это делает нарочно. Что он хочет поделиться с ними своими страданиями. Лео не верил в заявления бабушки, поскольку знал деда другим. Ивлев полагал, что домыслы здесь излишни – перед ними на самом деле было только то, что видно невооруженным глазом. В томительные минуты ожидания ответа на вопрос о приеме пищи Лео, глядя на отстраненность престарелого мужчины, жаждал понять, что видит, о чем думает его дед. Смотрит ли он на них уже с порога того света или только открывает дверь той, кого рисуют в качестве призрака с косой? Эта бренность иссохшего тела, не позволяющего даже говорить, вызвана недугом или новым знанием, которое он обретает в последние минуты перед безмолвным прощанием, времени наступления которого никто не знает? Испытывает ли он страх, тоску, безразличие или облегчение? Видит он их, воспринимает? Казалось, старого бунтаря ничего не задевало, кроме, разве что, боли. Но и ее умирающий организм ощущал меньше и меньше. Клифф ли это или лишь оболочка от мужа, отца, деда? Голос угасал вместе с телом. Старик говорил меньше и тише, преимущественно отвечая на задаваемые вопросы о здоровье, комфорте, помощи, питании. Дом, державшийся только на силе жилистого мужика, казалось, тоже ветшал вместе с ним. В пору своего относительного здравия Клифф заявил, что никому не позволит менять у него что-либо без его ведома. «После меня творите, что хотите». Баня, в которую старики ходили все реже, а в последнее время только одна старуха Сима, покосилась. Из-за треснувших кирпичей вытяжная труба провалилась. Нижние венцы просели, накренив вход. Сквозь обнаженные щели внутрь проникал мрачный уличный студень. Деда обмывали дома. Расстелив на полу клеенку с широким тазом поверх нее, жена и дочь, придерживая Клиффа, тихонько водили вспененной мочалкой по дряблой коже. Старик, сложившись пополам, стоял с опущенной головой в ожидании, когда закончится процедура. В такие моменты он, насколько мог, испытывал злость на себя, на мир, на жизнь. Однако она разбивалась о бессилие предавшего тела, и тогда дед уходил в отрешение от окружающего. Но наибольшее унижение Клифф испытывал, когда на помощь его немощи спешил Лео. Когда помогал избавиться от грязного подгузника и надеть чистый. Когда своим плечом подстраховывал старика в его попытках переступить через высокий порог комнаты. Когда помогал подняться с ведра. Когда кормил его с ложки разведенным пюре. Когда вместо благодарности, Клифф хрипел что-то нечленораздельное. В подкорке проносились кадры, как совсем недавно они стояли на противоположных позициях. Но то были моменты радости. – Ты прости меня, Лео, – морщась от боли, прошептал старик, пока внук переодевал его. Ивлев вздрогнул. Глаза закололо. Смесь мочи и кала плотным маревом окружала обоих. Лео не знал, слышал ли дед смердящий запах, но он точно его ощущал. Правда, слезы навернулись по иной причине. Щемящее чувство жалости и сочувствия, вытеснив воздух, заполонило грудь. Давление подскочило. Лео казалось, что он мог сосчитать количество ударов колотящего сердца. Ивлев опустил голову. Моргнул несколько раз, отдышался, запретил себе любые сантименты и вернулся в диалог. – Да за что, дед? – Не думал, что доживу до такого, – медленно пояснил Клифф. – Брось. Всякое бывает. Тут, уж, ничего не поделаешь, – попытался Лео успокоить старика. Клифф медленно поднял массивную тонкую кисть, почесал лоб, разгладив высеченные морщины. Редкие седые волосы, обрамлявшие затылок и виски, непоседливо торчали в разные стороны. Гладкое темя матово отражало холодный свет энергосберегающей лампочки. – Я не хотел, чтобы так вышло. Может, все же, надо было сходить к врачу? – Это был риторический вопрос. Простое размышление, обращенное вслух к самому себе. – Дед, никто не хотел. И я не хочу дожить до такого состояния. – Лео ткнул пальцами в грудь. – Здесь не угадаешь, как случай повернет. Разве тут хорошая медицина? – Да откуда ей взяться в захолустье? – Видишь! Что сейчас гадать. – Ивлев пытался не допустить, чтобы Клифф ушел, терзаемый сожалениями. Ему казалось, что в данный момент он теряет самого дорогого человека, и этот диалог – последний в их жизни. Лео лучше других понимал своего деда. Твердость характера, стойкость духа, жесткость позиции вкупе с неслезливым гуманизмом, здравый скепсис, умение признавать ошибки, отходчивость. Сейчас все добродетели вытеснила усталость, тяжкой ношей навалившаяся на старые кости. – Принести что-нибудь? Воды? – спросил Лео, сваливая в мешок тяжелый подгузник. – Ничего не надо, – покачал головой Клифф. Он тяжело откинулся на подушки, лег в позу эмбриона. Как ему хотелось умереть. Освободить себя и родных, Лео от бремени нянчиться с ним. Внук смотрел на маленькое тело, внутри которого засыпал мощный дух. Он подошел к дивану, снял со спинки стула куртку, в которой ходил дед, когда мерз, накрыл его. Человек тихо сопел. Желваки медленно ходили под кожей. Лео погасил свет, оставив включенным настенный ночник. Через неделю Клифф умер. Он совсем перестал разговаривать, на вопросы отвечал жестами, ел раз в день не больше двух ложек растворимого пюре, львиную долю времени проводил в дреме. Организм репетировал скромную церемонию перехода в новое состояние. В окна проникал блеклый свет облачного неба. Лео подошел к сидячему старику. Голова была запрокинута. Дыхание – редким. Пульс – нитевидным. Через час всякая жизнедеятельность прекратилась. Тело обмякло и вытянулось, мышцы расслабились. Лео подхватил деда и бережно переложил его на кровать – пушинка, а не человек. Лин прижала руку ко рту, слезы проступили на глазах. Сима протяжно завыла. Главы дома не стало. К назначенному дню похорон собралось неожиданно много народа. Дом, никогда не отличавшийся просторностью, оказался затоплен прибывшими к прощанию родственниками покойного. Даже Лин половины присутствующих не знала. В центре спальни водруженный на табуреты стоял гроб. Вокруг расселись соседские старушки. С опухшими глазами, красный ликом, надрывно плача, сидела Сима. Она гладила лоб успокоенного мужа, очи которого прикрывали железные монеты. Тайно купленный женой год назад, все это время висевший в шифоньере серый костюм мешковато облачал угловатые формы покойника. Ее не было при разговоре дочери с отцом. Она не приняла его выбора и, затопив Лин мокрой истерикой, настояла на своем. Дочь не могла сопротивляться живой. Мертвому же все равно. В комнате пахло ладаном. Приставленная к вазе с искусственными цветами фотография в черной рамке встречала желающих попрощаться. В одном углу комнаты стояла женщина, читающая псалмы. Большой венок опирался на стену в противоположном. Передняя заполнилась переговаривающимися голосами. Дальние родственники, ныне встречающиеся только на похоронах, приветствовали друг друга, справлялись о делах, пересмеивались, знакомились с теми, кого видели впервые, образуя пеструю гамму настроений, резко контрастирующую с погребальным отчаянием, повисшем в спальне. Ивлев смотрел на лица, по крови приходящиеся ему родней, но к которым он испытывал то же, что к продавщице в магазине на соседней улице. Даже меньше, так как ее он успел узнать, в отличие от всех этих мужчин, женщин, стариков и старух, которых видел впервые. Улыбки и безразличие одних были столь же чужды ему, как и истерика и слезы вторых. Внутри Лео царила пустота. Он бесцельно ходил вокруг да около, не зная, куда себя деть. Проще всего было покинуть дом, навевающий тоску и вскоре – он знал, что так должно произойти, – саднящие воспоминания. Без человека стены, пол и потолок представляли собой палату психиатрической лечебницы, увешанную фотографиями далекого прошлого, используемыми врачом для достижения терапевтического эффекта. Вот только метод не работал. Ивлев и представить не мог, что когда-нибудь вернется сюда. Внезапно все столь знакомое и родное потеряло свою ценность. И полусухой тополь, некогда пышущий жизнью. И зеленая лужайка, вбирающая в себя кристальные гроздья предрассветной росы. Палисадник с клубникой и яблоней, чьими плодами он объедался каждое лето. Колонка с ключевой водой, вкуснее которой он никогда и нигде не пробовал. Шум отдаленного поезда, баюкающий его перед сном. Крики петуха шабра по утрам.