Лишний

– Если бы ты стал президентом страны, не важно какой, то какие бы издал законы? – Декриминализация марихуаны, браки для гомосексуальных пар, шестичасовой рабочий день, отмена призывной службы, продажа алкоголя в любое время, минимальная оплата труда в полтора раза ниже средней зарплаты, легализация эвтаназии, аборт как неотъемлемое право женщины, сокращение религиозных объектов и мест паломничества – замена их на образовательные и медицинские учреждения, обсерватории, планетарии, лаборатории, автономия субъектов государства и равномерное распределения бюджета, открытие счетов каждому гражданину и начисление выплат от продажи природных ресурсов.... хм… ты меня озадачила. В супермаркетах я бы ввел двойную или даже четверную смену. Тогда можно было бы создать новые рабочие места, разгрузить продавцов, по двенадцать часов сидящих за кассой, либо пропадающих в подсобках, пока образуются километровые очереди возмущенных покупателей. Разумеется, без понижения зарплаты. А заодно и перевести работу магазинов на круглосуточный режим. Вообще, мне кажется, круглосуточная работа – эффективный способ разрешения проблемы занятости граждан. В сутках двадцать четыре часа, каждый живет своим ритмом, так почему восемь-десять часов должны вылетать из жизни? Не лучше ли использовать их, заняв ту часть общества, которая едва сводит концы с концами, беря разного рода халтуру, или попросту спивается? Далее... А, обязательная люстрация для всех, кто ныне участвует в управлении государством. – Лео постучал пальцами по столу, вспоминая, что еще упустил. – Еще я бы отменил обязательное пенсионное страхование, добавив туда пункт, что гражданин имеет право отказаться от отчислений в пенсионный фонд, самолично формируя свои накопления, и, в том числе, по достижении пенсионного возраста снять всю накопленную сумму, если он такого пожелает, – добавил юноша. – Ну, то есть все как у меня. Давай вместе править! – Ахахаха, класс. Давай, я буду твоим секретарем. – А почему так низко? – Я доверяю твоей дальновидности. – Нет, мы оба будем президентами. – И какая форма правления? Новая? – Ага, меритократия. Мы – часть интеллектуальной элиты. – Ты считаешь нас подходящими под это определение? – А ты нет? – Скептично отношусь к такому понятию – я его просто не понимаю, хоть мне и кажется, что подхожу под описание рассудительного человека. – Ну и как еще себя назвать? – Даже не знаю. Ладно, все в порядке. Просто термин настолько заезженный, дискредитированный, что невольно вызывает брезгливость. – Много беспокоишься не о том. Идем дальше. Что насчет уголовных законов? – Ох, уголовщину я хотел бы сделать как в Скандинавии – действительно исправительным учреждением, где главное наказание – лишение свободы, а не унизительные условия существования. Причем, унизительные в первую очередь для общества, допускающего садистское отношение к своим членам. Правда, мы настолько дремучи, что не только не задумываемся об этичности наказания, но даже не допускаем мысли, что тем самым показываем собственную кровожадность. Нам мало просто запереть человека, лишив его доступа к близким, друзьям, родственникам, привычным местам. Нет, вместо этого нужно устроить все так, чтобы осужденный находился в максимально ужасном положении, лишился человеческого облика, еще больше возненавидел общество, из которого вышел. Довольно лицемерно называть подобное исправительным учреждением. Я не понимаю, как можно, создавая дегуманизирующую обстановку, изменить человека к лучшему. Такая схема выше моего слабенького ума. И меня бесит, что настолько простая идея не приживается в головах остальных. Ну, если ты поместишь человека – от мала до велика – в благоприятную среду: познавательную, развивающую, творческую, у него будет основательно подготовлена база для исправления. Его ненависть, если она присутствует в нем, будет, скажем так, гаситься внутри мирных стен, а не находить объекты для вымещения. Взять южноамериканский континент – в некоторых тюрьмах заключенные крутят педали электровелосипеда, вырабатывая энергию для освещения местных деревень и заодно сокращая срок заключения. – Мне нравится. Правда, я с трудом представляю, как такое осуществить здесь. – Ну, ты сказала, любая страна, – улыбнулся Лео. – Продолжим допрос, – весело пропела Эли. – Ты когда-нибудь рассматривал в своих мечтах, что становишься президентом? Прельщала ли тебя такая перспектива? – Нет. Ни разу. – Почему? – Не хотелось. – А поподробней? – Не интересно. – Этого мало, – усмехнулась Эли. – Боюсь, мой ответ будет долгим и нудным, – уклончиво ответил Лео. – Ничего, переживу. – Смотри, я тебя предупреждал. – Давай уже, занудный, говори, – вскинулась на него девушка. – Я пришел к выводу, что не могу быть в ответе за все дерьмо мира, которое мы наблюдаем ежедневно. Что достоевщина – абсолютно мазохистская позиция, свойственная рабу. И не потому, что так легче жить, но и потому что это правда. А от тех, кто не принимает подобного отношения, можно потребовать для себя всей полноты власти и их безропотного подчинения. Тогда мы тут же обнаружим их резкое отторжение подобной инициативы. На самом деле они лишь хотят, чтобы все были такими же, как они. Слабыми, сирыми, ведомыми, не выделяющимися из общей массы. Нет, разумеется, представься мне такая возможность, я бы ни за что не согласился возглавить какое-либо шествие, организацию или государство. Даже если само провидение четко указывало бы, что такой путь приведет человечество к миру и благоденствию. Любой диктат возможен только при страхе. Ну и для чего создавать общество, движимое только одним мотивом – не попасть под каток моей прихоти? Лео перевел дух, прокашлялся. – Модель общественной пирамиды следует выбросить за пределы Млечного Пути и никогда к ней не возвращаться. Больше всего на свете я ценю свободу, дорожу ей – и у меня вызывает отвращение как подчинение, так и правление. А потому, несмотря на гарантированную гармонию, которую сулил бы мой диктат – если диктат вообще может каким-то образом коррелировать с гармонией – я не хочу жить в мире рабов. Не хочу отринуть свою свободу во имя властвования кем бы то ни было. Да и примитивна как-то роль пастуха или поводыря. – Святой Дарвин, не произноси его фамилию, – вскинулась Эли, – не переношу Достоевского. – Плохо пишет? У меня есть предположение, что чем сложнее выражена автором мысль, тем хуже он сам ее понимает. Или, во всяком случае, не обладает достаточным словарным запасом, чтобы проще и доступнее передать ее. Правда, ценители творчества Федора Михайловича за такое заявление, возможно, шкуру бы с меня содрали. – Вспомни «Преступление и наказание». Я чуть не заснула, пока этот Родя муками совести страдал. Хотя, вроде бы, такая драма должна быть, а драмы я люблю. Но тут все написано очень скучно, как будто человек переживает обычные философские думы перед сном. – Не хватает динамики, безрассудных поступков? – Не только поступков, мало самих эмоций, очень скудное описание. А сам факт переживаний на тему «имею ли я право» бессмысленный. Ведь если ты только и делаешь, что занимаешься самокопанием, если сомневаешься в своей правомочности, то ты и есть та самая дрожащая тварь. – Имеешь ввиду, что сомнения являются признаком слабости? – Это признак неуверенности в правильности своих действий. А если не уверен, значит и не может быть никакой правомочности, ведь имея все права на поступок, сомнений быть после этого не должно. – Быть уверенным можно после взвешивания всех «за» и «против», а бездумие рождает самоуверенность. Но я так понял, ты подразумеваешь, что он на само убийство шел с сомнениями, а потому и права не имел. – Родион рассуждал не о том, был ли лично он прав в убийстве, а имеют ли вообще люди право убивать других людей. В том смысле, что я могу сомневаться есть ли мне на ночь торт, ведь потом я могу потолстеть. И после того, как я его все же съем, я могу задуматься о том, что совершила ошибку. Однако, в любом случае, у меня есть право съесть торт и мне никогда не придет в голову сомневаться в этом. Родион же сомневался в своем праве отнять жизнь, он пытался оценить себя либо как правомочную личность, сильную, способную менять чужие судьбы, либо как слабую, недостойную этого. Но сам факт того, что он сомневается в этом доказывает, что он принадлежит ко второй категории людей. Причем сама я не согласна приравнивать его к дрожащей твари, я вообще не согласна с его убогим мировоззрением, рассматривающим мир исключительно с позиции силы, а не морали. То есть в данном случае проявление слабости не само сомнение, а причина, по которой оно возникает. Если он хочет отнести себя к сильным правомочным людям, то у него просто не может быть сомнений в правомочности убийства. Само же по себе сомнение не несет слабости. – Если говорить о праве убивать людей вообще, то история доказывает, что человек, естественно, его имеет. Каждый день истории человечества отмечен убийством. Если и не на бумаге, то в незафиксированной летописи Жизни. Но Раскольников исходил из ложной посылки, будто люди делятся на тех, кто осознанно может определить, что их соплеменники те же животные, убить которых ничего не стоит – право имеющие, и тех, кто помыслить о таком не может – твари дрожащие. А что же такое право как не разрешение на действие? – Родион рассуждал философски, он говорил о внутреннем личном праве, не предписанным чужими словами или законами. – Хорошо, но рассуждая лично, он не мог отвечать за всех людей, если, опять-таки, исходить из его положения об избранных и ничтожествах. Другое дело, что человек, разрешающий себе убивать других, должен и сам не бояться смерти. Как минимум, допускать идею, что и его могут убить и что своими действиями он дает другим санкцию на физическое избавление от себя самого. А ни одного из так называемых «право имеющих», кто не дорожил бы своей шкурой, я не припоминаю. – Его концепция построена в корне не верно, если уж он взялся разглагольствовать о праве, то оно должно быть единым для всех. А особая категория людей, мнящих себя выше, как раз считает возможным переступать права и делать то, что хочется им. Другая же группа, по его мнению, не обладает самооценкой того же уровня, чтобы начать переступать через других. То есть, все его мировоззрение сводится к банальной силе и слабости. Есть ли у меня достаточно храбрости и воли переступить через других? Могу ли я? О том, что поступать таким образом в принципе не верно (не только потому, что трус) он даже не задумывается. То есть, вырисовывается портрет аморального лицемера, который не только не может смириться со своей трусостью (иначе откуда такие думы?), но даже не пытается рассмотреть свой поступок в морально-этическом плане. Для него отсутствуют чужие права в убийстве, он видит только собственные. – К тому же, зачем убивать старуху, мол, противную и отравляющую его жизнь тем, что вынуждает бедного студента голодать? Далее он оправдывает себя, выискивая новые поводы для объяснения ее мерзости и оправданности убийства – она отравляет жизнь не только ему. Для право имеющего все безлики – не нужны оправдания, а потому Раскольникову для точности эксперимента надо было пойти убить молодую незнакомку с улицы, ребенка или же свою мать. Здесь получается личное неудовлетворение, сконцентрированное на козле отпущения – процентщице и приправленное размышлениями о праве жить/убивать. Он просто рационализировал свой мотив некой «высшей» философией. – Так и есть. – В общем, ну его к черту, – улыбнулся Ивлев. – Предлагаю сходить в кино. Сейчас научно-фантастическую картину показывают. – Дай мне краткий синопсис. – Оскудение ресурсов, истощение почвы, поиск новой космической квартиры для переселения. Ивлев на минуту задумался. Посещение кинотеатра в качестве средства скоротать скуку не входило в составляющую психологического портрета юноши. Сюжет же предложенной ленты пробудил интерес прогуляться до развлекательного центра. – Согласен. – Посмотрите на эту фифу, – усмехнулась Эли. Поспеши – он через час. – Черт! Мне уже надо выбегать! – Не убейся там нигде. – Постараюсь. – Серьезно, может на ночной пойдем? – Нет, ночь для великих дел, – бросил Лео. – Встретимся в центре. Он вышел из чата и пошел одеваться. С Эли Лео познакомился целенаправленно. Случайная встреча на просторах съежившегося из-за многочисленных блокировок интернета после его комментария в одной либеральной группе на «AWA», под которым анонимный пользователь с женским именем оставил объемный ответ, выражающий солидарность с текстом, плавно перетекла в дружбу. Ивлев был крайне удивлен категоричностью комментария, полностью поддерживающего взгляды юноши. Он перешел на страницу девушки – Лео предположил, что мужчина, подписывающийся женщиной, не срастется со своим альтер эго настолько, что и в высказываниях будет употреблять женские формы глаголов. Догадка подтвердилась. Но прежде, чем заводить знакомство – Лео ни разу в жизни намеренно не приступал к подобному предприятию, – он прошерстил все имеющиеся в списке девушки группы и сообщества на предмет ее высказываний в них. Так он пытался составить примерный мировоззренческий портрет возможного будущего собеседника. Сами сообщества, тематика или численность его не интересовали. Ивлев открывал страницу, вбивал в поисковик имя пользователя, если оно всплывало, он просматривал тему обсуждения и непосредственно комментарий Эли. В ту памятную ночь, проведенную у экрана ноутбука за просмотром всех имеющихся отзывов Эли, студент педагогического университета испытал подлинное окрыление от мысли, насколько идейно близкого человека он встретил. Отдельную черту характера девушки – по вспыльчивости и заинтересованности в темах, в которые люди среднего возраста предпочитали не соваться, а младшего не отличались глубиной суждений, Лео решил, что перед ним находится примерный его ровесник – Ивлев отметил довольно скоро. Категоричность в отзывах сопровождала такая же безапелляционность при дискуссиях с оппонентами. Эли не чуралась резких, а местами и грубых выражений, обсценной лексики и жаргонов, но строго по предмету спора. На личности она не переходила, никого не оскорбляла. Но давала жесткий отпор любому, кто иронично или осуждающе критиковал написанное ею. На обзывания она реагировала обращением к администратору группы с просьбой ограничить в высказываниях грубияна, а конкретно ему отвечала полным игнорированием. Видя, что случай преподнес Ивлеву редкую находку, он написал ей сообщение с желанием познакомиться. Так молодые люди и сошлись. Текст, ставший местом встречи в потоке людской говорильни, выглядел следующим образом. «Довольно часто слышишь, что в людях не осталось ничего святого, а всем нужны только деньги. Деньги, деньги, деньги. Как правило, подобные возгласы звучат из уст пожилых людей или возрастных родителей, заставших прежнюю эпоху единства, братства, труда и ностальгирующих по бессребреничеству и всему бесплатному. Давайте взглянем на сложившуюся тягу к деньгам буквально и немного углубимся в ее подтекст. Да, людям нужны деньги. Нам всем они нужны. Но! Представим, что деньги обесценились. Они больше не имеют никакого веса. На них нельзя ничего приобрести, их не обменять ни на какое благо, будь то пищевой продукт, технический товар, лекарственное средство, услуга переезда, перелета, перехода. Это по-прежнему точно такая же бумажка с водяными знаками, с тем же номиналом, изображенным на ней, но теперь она перестала иметь даже малейшее значение, разве что для расписывания ручки. Никто не возьмет ее у вас, отдав заместо нее булку хлеба, пакет молока, канистру бензина, батон колбасы, анальгин, перекись водорода, коробок спичек, бинт, машину, квартиру, компьютер, джинсы. Никто не отвезет вас в аэропорт, на вокзал, в другой город или страну, если вы предъявите ему цветную бумажку. Никто не станет вас лечить, никто не будет обучать ваших детей, никто не проведет свет или воду в ваш дом. Никто вам и дом не построит. Очевидно, что дело не в деньгах. Дело в возможностях, которые предоставляет обладание деньгами, поскольку любой товар, любой продукт труда, любая услуга оценена именно этим инструментом. Когда человек говорит, что ему нужны деньги, что он хочет больше зарабатывать, его слова означают желание наиболее полно себя реализовать. Например, узнать мир, путешествуя или исследуя его. Поправить здоровье или помочь своим близким. Дать лучшее детям. Ему нужны возможности, а возможности, к сожалению, до сих пор дают деньги. Потому что мы живем в монополизированном мире. Другое дело, когда, пресыщая себя, тяга к деньгам не только не ослабевает, но усиливается ежеминутно, что присуще политикам, корпоративным чиновникам, топ-менеджерам и прочим подобным им субъектам. Но это уже из области психиатрии. Поэтому, смотреть следует не поверхностно, а глубже, в мотивы человека. И не осуждать других за подобные желания. Если что и судить, так только наше современное устройство, при котором, не смотря на все изобилие природных, материальных ресурсов и достигнутого научно-технического прогресса, по-прежнему, каждый из нас вынужден бороться за место под солнцем». На улице стояла ветреная погода. Пожелтевшие листья в яростном переплетении с пищевыми пакетами, выцветшими клочьями модных журналов, пластиковыми стаканчиками и прочим мелким мусором кружились стремительным вихрем. Мелкие капли дождя расплывались на пыльном асфальте. С проходивших мимо мужчин срывало капюшоны, а у женщин выворачивало зонты. Лео вышел из подъезда, поплотнее закутался в куртку, опустил козырек кепки и направился в сторону торгово-развлекательного центра. Его выбор пал на узкий дорожный лабиринт, рисуемый грязными дворами, подальше от шума проезжей части и ледяного ветра. К тому же кроны деревьев поглощали значительную часть мощного порыва, что определило маршрут движения. Кинотеатр располагался в двадцати километрах от дома Ивлева, практически в центре района. Примерно через час он был на месте. Эли уже ждала его с билетами на мягком пуфике напротив зала. Зная привычку Лео сидеть как можно дальше от экрана – что никак не было связано с возможностью скоро эвакуироваться в случае возникновения пожара или какой-либо иной чрезвычайной ситуации, – она позволила себе наглость не посоветоваться с Ивлевым. Молодой человек испытал чувство приятного удивления. Их отношения были свободны от навязанных гендерных условностей, диктующих правила поведения мужчины и женщины. Что Эли, что Лео полагали абсолютно естественным самостоятельно оплачивать личные потребности и даже находили нечто оскорбительное, когда «нормы приличия» обязывали девушку ставить себя в положение зависимой от мужчины, а последнего становиться спонсором первой. «Я вполне могу заработать необходимую сумму на чашку кофе или билет в кино», – поведала Ивлеву Эли в начале их знакомства. «Не терплю, когда мне лишний раз пытаются навязать стереотип «сильного и слабого» полов. Эти атавизмы патриархальной модели иерархического общества порядком осточертели! У нас с тобой такого не будет». Ивлев принял условия двадцатилетней девушки, благо они в точности отвечали его представлениям о равноправии. В свою очередь он обязался угостить ее в ближайшем кафе после окончания сеанса. – Добрался все же, – улыбнулась Эли. – Сомневалась? – Думала уже своего пса позвать, – отшутилась она. Ее пышные кудри каштановой волной расплылись по плечам. Ростом она едва доставала Лео до подбородка, а миниатюрная фигурка придавала телу пугающую хрупкость. Как Эли сама признавалась, она была бы рада поправиться, но ничего не могла поделать с врожденной эктоморфией. – Я отнял у бедного животного шанс насладиться космической одиссеей? – Хуже. Вместо увлекательной возможности разнообразить вечер, Сэм опять его потратит на вылизывание тестикул. Но уже с большей грустью. Лео невольно прыснул. Такого резкого поворота он не ожидал услышать. – Может, купить ему косточку? – Лучше себе купи хоккейную ракушку, если собственные причиндалы тебе еще дороги, – зловеще пробасила подросток. Ивлев не выдержал и рассмеялся во весь голос, чем привлек внимание ожидающих начало фильма зрителей. – Даже если «Межзвездный» мне не понравится, разговор стоил того, чтобы встретиться. Они прошли в практически пустой зал, где после продолжительной пресной рекламы им, все же, включили главный блокбастер сезона. Полутона галогенового освещения сменились кромешной тьмой, которую резко рассеял яркий прямоугольник огромного экрана. Головокружительный визуал, мощный звук, пробирающий до мурашек саундтрек, стремительно развивающийся сюжет, реалистичные спецэффекты – целый комплекс определяющих хорошее кино характеристик предложили создатели космического аттракциона. Панорамные виды газовых гигантов и таинственных темных объектов с колоссальным гравитационным полем, поглощающих свет сколлапсировавшей звезды будоражили юный ум холодным спокойствием и безразличием к человеческому самомнению. Тем не менее, лицо Ивлева выражало странную смесь скепсиса и досады. За два с половиной часа Эли несколько раз бросила участливый взгляд в сторону Лео проверить, не скучает ли тот. По периодическим ерзаниям юноши ей показалось, что просмотр дается ему с трудом. Причиной тому стала сама концепция фильма. Идея – стержень, на который нанизываются все поясняющие и развивающие повествование элементы, но являющиеся декорациями для лейтмотива, – вдохновляющая героев истории и мотивирующая каждое действие, не была принята юношей. Он не понимал, как можно серьезно относиться к взгляду, что люди приживутся на планете с враждебной им средой, если они не прижились в мире с подходящими условиями. Если человечество смогло угробить среду обитания в собственном доме, неужели кто-то взаправду полагает, что в новом мире оно станет созидать? Пока на экране разворачивались эпичные сцены пролетов космического корабля на границе горизонта событий, Ивлев составлял критический очерк наблюдаемого. «Всю свою историю мы лишь производили и накапливали, накапливали и производили, наращивали аппетит, потребляли все и вся. И вдруг ни с того, ни с сего решим существенно умерить свой пыл, отказавшись от всех тех благ прогресса, без которого не представляем жизнь и которыми так бездарно распоряжаемся, и согласимся с жизнью в скафандре? Никакого загара, никакого моря, никакого Макдональдса, никакого дрифта со стиранием шин, никакого секса под ночным небом, никакого справления нужды за кустиками, никакого пикника в парке воскресным утром, никакого безлимитного интернета в ближайшие десятилетия – экономия еды, воды и коммунальных ресурсов. Сплошной кропотливый изнуряющий труд, чтобы привести планету в мало-мальски приемлемое состояние. Сгенерировать атмосферу, океаны, проложить коммунальные магистрали, построить электростанции. Наполнить почву удобрениями и сделать так, чтобы они прижились. Здесь работа с нуля. Неужто кому-либо кажется, что освоение ближайших небесных тел – это увлекательное путешествие, где человека ожидают все те удобства, которыми он привык пользоваться на Земле? Мы не готовы пересесть с двигателей внутреннего сгорания на электрические, не говоря уже о велосипедах. А на Марсе не будет и такого. Однако какой энтузиазм сквозится в речах о покорении – о покорении! – красной планеты. Но что сказать о покорении сибаритства? Если взять автопроизводителей, мы увидим, что они гонятся за прибылью и не заботятся о дальнейшей судьбе человечества. Потому продолжат наращивать производство своей продукции, даже если на них начнет литься кислотный дождь. Есть более прозорливые – те, кто видят несколько дальше своего носа и переходят на электрические двигатели, сохраняя при всем поточность и клиентскую базу. Автоконцернам невыгодно сокращать свои мощности, призывая потребителей к умеренности. Это их хлеб. Их природа – прибыль. Даже если встанут все магистрали, они продолжат клепать машины, пока на них будет спрос. Поэтому, как и везде, ответственность за экологию лежит на плечах простых обывателей. Странное дело. Одни хотят ездить и при этом создают заторы. Другие бурят тоннели, чтобы снизить трафик, и параллельно наращивают производство машин. Ну, не абсурд ли? Да, вытеснить ДВС электродвигателем хорошая идея, но дальше что? Никто не призывает людей пересаживаться с автомобилей на велосипеды и общественный транспорт – немногие согласятся с такой инициативой – а с трафиком надо как-то справляться. Поэтому сегодня копают новые автомагистрали, сверлят горы, чтобы как-то снижать загруженность наземных дорог в черте города. И продолжают собирать машины! Человеческий образ жизни показывает, что людям гораздо проще остаться при прежнем уровне культуры и расширять пространство вокруг себя, чтобы вместить свою персону, чем поставить некоторые ограничители собственной ненасытности. Прежде чем куда-либо соваться, нам нужно укротить алчность, которой мы так скоро предаемся, а уж потом выносить на всеобщее обозрение тьму, которую считаем светом». Ему вспомнились слова покойного Карла Сагана, выражающие тревогу и заботу о новых мирах, которые отважатся исследовать и ассимилировать грядущие поколения мечтателей. Как важно сохранить и изучить уникальность новых мест возможного обитания человеческой расы. И современные инфантильные популистские заявления некоторых главных медиаперсон о сбросе нескольких десятков ядерных мегатонных бомб на Марс с целью создать подходящие для колонизации условия. Для первого космическая экспансия была способом защиты человеческого генофонда от внеземных угроз. Для вторых инструментом поднятия рейтинга и возможностью напомнить о себе на страницах передовых газет и социальных сетей. Саган учитывал фактор податливости человека безрассудным действиям и всячески напутствовал современных ему и будущих активистов учитывать феномен каждого из миров в солнечной системе. Другие же пытаются на нем сыграть. В таких думах Ивлев просидел вторую половину космического путешествия вплоть до самого конца, изредка прерываясь на открывающиеся главным героям локации в среде холодного вакуума. И когда он это делал, то лишь укреплялся в пагубности предлагаемой перспективным режиссером концепции. В тех моментах, где главный герой выражал тоску по нереализованному человеческому потенциалу, сетуя, что вместо исследования окраин вселенной, человечество окопалось на грядках, Лео видел спекуляцию на теме освоения космоса, вызванной попустительством, беспечностью и ментальной импотенцией людей, доведших собственный дом до состояния непригодности существования в нем. «Если человек, прекрасно сознавая, что существует такая глобальная проблема как экологический кризис, выраженный в потеплении климата, загрязнении окружающей среды на всех уровнях: мирового океана, атмосферном и почвенном, не предпринял ничего, чтобы сократить факторы загрязнения, собственные аппетиты, оторваться от своего узенького мирка потребления, дабы приложить минимальные усилия, чтобы донести окурок до урны или пластиковую бутылку до контейнера, перепрофилировать производство, отнесся наплевательски к тревожным сигналам и довел планету до состояния, когда единственным шансом на спасение является бегство на соседний шарик, все, что я могу выразить по данному поводу – это бессмысленно». Кроме того, он вполне разделял позицию покойного футуриста и промышленного дизайнера Фреско, утверждавшего, что при заселении Луны следующую войну люди развяжут на ней. И хоть ему близка была идея и стремление человека вырваться за пределы своей колыбели и расширить собственную экспансию на другие планеты, если это означает заботливое отношение к ним, он понимал, что для освоения космоса человечеству прежде нужно научиться жить в мире и действовать сообща здесь и только потом отправляться в дальнее плавание, где потребуются усилия содружества государств, а не стратегических партнеров. Те же, кто считают, что пока это случится, состояние на планете придет в катастрофическое положение, только подтверждают нелепость (на сегодняшний момент) затеи вырваться за пределы Земли. В таком случае все надежды и мечты стать межпланетной цивилизацией останутся лишь ширмой, прикрывающей попытку сбежать из горящего дома. И, подобно раковым клеткам, метастазирующим от органа к органу, остатки человечества, как и персонажи «Межзвездного», перебравшиеся с третьей планеты на шестую, будут кочевать в пределах солнечной системы, высасывая жизненные соки из каждого мира, в котором сумеют найти временный приют, до тех пор, пока и там не источат имеющиеся ресурсы. – Если мы не откажемся от текущего уровня жизни и уклада, большего нам не видать, – отрешенно прошептал Лео при финальных титрах. – Что ты сказал? Свет уже зажегся, и Лео, щурясь, увидел устремленный на него взгляд Эли. – Мысли вслух, ничего особенного. – Не понравился фильм? – Да, как ты поняла? – Обычно, когда человек увлечен просмотром, он не бубнит себе под нос льющиеся каскадами мысли, уткнувшись в спинку кресла. Легкое смущение кольнуло Ивлева. – Извини. Не смог отпустить возникший во время просмотра скептицизм, – улыбнулся Лео. – Да брось. Я тоже считаю затею глупой. – Почему? – Во-первых, хоть мне и дико хочется оказаться в космосе и заглянуть в каждое местечко, и фильм романтизирует данное стремление, делает он это, оперируя не исследовательскими целями команды астронавтов, а исходя из результатов ущербности человека как вида. Мы всматриваемся в космос и бороздим просторы бесконечной темноты в поисках ответов на глубоко волнующий вопрос: существует ли жизнь где-нибудь еще, или мы одни во вселенной? Но подспудно разумеем более личную историю: существует ли разумная жизнь? Бактерии, простейшие, это, конечно, хорошо, но что толку от них? Сколько времени нужно на эволюцию микроскопических тварей во что-то осмысленное? Миллионы? Миллиарды? Да и пойдет ли развитие жизни на других планетах в сходном с человеком русле? Останется ли в живых само человечество, когда исторический момент настанет, если настанет вообще? При таком раскладе ажиотаж от обнаружения внеземных организмов схлынет так же, как и лунная программа, а новые образцы забудутся, как исследования привезенного грунта. Нет, нас до настоящего момента пугает мысль, что бремя бытия лежит только на наших плечах. Удовлетворительным итогом земных поисков инопланетной жизни можно назвать лишь непосредственный контакт, пусть и дистанционный, желательно, на расстоянии не более светового дня, в стиле «вопрос-ответ». Человек нуждается в общении. В новом опыте и взгляде на мир. Но я отвлеклась. Вторая моя претензия строится на абсолютно невразумительной концовке, которая не отвечает на вопросы, а задает новые, главный из которых «как человек выжил, оказавшись в черной дыре?» И почему черная дыра обладает свойствами червоточины, раз смогла так удобно отправить главного героя на орбиту Сатурна, где выжившие и осели? Ивлев зевнул, потянулся. – Думаю, надо абстрагироваться. Пойдем в кафе? – Ммм, закажем коктейль «Стабильность?» – съерничала Эли. – Слишком горький – оставь родителям, – парировал Лео. Они спустились на третий этаж – галерея забегаловок быстрого питания была наполовину заполнена: то тут, то там пустые места сменялись сдвинутыми шумными компаниями столиками. Короткие нити очередей протянулись в разных частях обжорного ряда. Эли села на краю огромной пищевой площадки, возле эскалатора, пока Лео оформлял заказ. Легкая тревога пробегала по узкому лицу девушки, когда мимо стремительно проносились посетители торгового центра. При всей уверенности и бескомпромиссности выносимых суждений, Эли проявляла признаки ярко выраженной интроверсии. Да она и сама этого не скрывала и спустя непродолжительное время после знакомства предупредила Ивлева, что довольно нелюдима и предпочитает живому общению переписку в социальных сетях. Вопреки ее ожиданиям, полученная информация только укрепила Ивлева в намерении познакомиться с домоседкой. Чувствуя, как и юноша, в собеседнике единомышленника и неожиданную напористость с его стороны, Эли все же пошла на уступки и встретилась с Лео. К ее чести стоит добавить, что сопротивлялась она больше года, но время играло на противоположную сторону. Поскольку интерес друг к другу только рос, момент разнообразить общение неизбежно должен был наступить. Сегодняшняя встреча была третьей в их официальной статистике, и для Эли являлась безусловным рекордом в связях с мужским представительством homo, как она иногда говорила, и текущее положение вызывало легкое недоумение даже у нее, если учесть, что инициатором встречи на сей раз стала она. – Ну как, кожаные мешки не успели тебя взбесить? – Ивлев стоял с подносом и улыбался. – Пробыл бы чуть дольше – и мог прийти уже на место преступления. – Ирод с тобой рядом не стоял, – ответил Лео, присаживаясь напротив. – Двое мелких чуть стул не снесли и в стол не врезались. Так раздражает. А родителям все равно. Их и на горизонте не видно. Убила бы. – О чем и говорю, – продолжил Ивлев. – Да ладно, – тут же добавил он, заметив недовольный взгляд девушки, – я понял, о чем ты говоришь. – Не люблю детей. – Помню. – Но совсем не переношу мамаш, не следящих за своими шкетами и лицемерно выторговывающих задаром какие-либо вещи или даже еду, радея за бедных малышей, которые останутся голодными и обделенными, если ты откажешь стать спонсором особы, неспособной укротить порывы собственной матки. – Согласен. – Ивлев придвинул большой кофе и маффин к Эли, малый объем и круассан к себе, поставил поднос на рядом стоящий мусоросборник и вернулся на место. – Полагая, что назначенную судьбой роль женщины, прививаемую с малых лет, они выполнили, мнить себя героинями, которым теперь все всё должны, имеются веские основания. Судя по их требованиям, всплывающим то под постами в группах, то в личной беседе. – У тебя был опыт? – Как ни странно, да. – И что же взрослая, состоявшаяся мать выпрашивала у подростка? – Эли отпила из бумажного стакана, на верхней губе осталась светлая пенка от кофе. – Строго говоря, разговор, если это можно назвать разговором, состоялся с целым семейством. В момент, когда я ковырялся в оставшемся после деда ветхом гараже, из которого нас попросили выехать, читай, приказали, по причине оперативно обнаружившейся незаконности его расположения спустя тридцать лет после постройки – отец попросил поискать насос – ко мне подошла пара с ребенком на руках. Не знаю, может, они умудрились среди голых стен и прогнившего пола заметить Грааль, может, у современной молодежи с приходом чад вырабатывается мелочная, скабрезная черта, но на меня неожиданно со всем напором набросились, прикрываясь осуждающей улыбкой, с просьбой – пока еще – отдать какие-то железки, металлические пластины, вбитые в пол. Пока женщина осматривала сие убранство изнутри, отец уже начал проверять на прочность опорные балки. Мало того, что я никого не приглашал зайти в гараж и, уж тем более, просить разломать его, они не внимали моим словам о скором уходе. – И что в итоге? – пористый кусочек маффина отправился в рот. – Я отошел к воротам, включил угрожающий голос, пояснил, что имущество принадлежит не мне и давать ничего не намерен. В ответ мне заявили, что из-за таких, как я, дети таких, как они, лишаются будущего, а вся страна превращается в пепелище. – Вот, суки! – не вытерпела Эли. Небольшой мякиш вылетел как камень из пращи, пролетев через весь стол. – То есть, это мы виноваты, что они по пьяни или от скуки строгают детей, не глядя на то, что самих себя содержать не в состоянии?! Мы виноваты в том, что не проявляем чуткости и сострадания к малышам, которых они рожали для себя, не спрашивая нашего мнения?! Наша вина, что мы уважаем личное пространство и собственность, которыми не обязаны делиться ни с кем, как бы другим ни хотелось их у нас отнять?! Ну и конечно, это мы, едва успевшие окончить школу, виноваты в том, что у них, тридцатилетних, не сложилась жизнь, отчего они вынуждены побираться?! – Эли чуть не кричала – так яростно она говорила, что, впрочем, не выделяло ее из общего фонового шума, формируемого громкой музыкой, оживленными разговорами и криками детей. – Они не понимают, что с ребенком рождаются и его потребности?! Была бы моя воля, каждого желающего оставить по себе «наследника» заставила бы сдавать экзамен на профпригодность. Хочешь детей – докажи, что способен их воспитывать. Предъяви справку о доходах, что в состоянии содержать спиногрызов. – Жестко ты, – улыбнулся Лео, подтягивая ко рту стакан с кофе. – По-другому никак. Если в голове не хватает мозгов, чтобы сложить два и два и прийти к выводу, что ни о каких детях и мысли не должно возникать, то такая мера является обязательной. Все считают, что дети – благо сами по себе. Это не так. Нет никакого блага в том, чтобы плодить нищету и беспризорность. Да еще и кичиться, какая я мать-героиня, раз родила. Да любое животное это делает. И оберегает свое потомство. Кормит его. Здесь нет никакой уникальности человека. Посмотри на собаку – она готова убить, если ты решишь подойти к помету. Лишиться жизни, защищая щенков. У нас же полагают, что, если женщина смогла выносить ребенка – родить, как любят они с апломбом подмечать, будто как-то влияли на процесс развития плода, протекающего самостоятельно – основная ее роль на том и оканчивается. А воспитание? Уважение? Внимание? Участие? Соблюдение личных границ? Все отдать на откуп школам и церквям, чтобы потом жаловаться, как улица развращает, а учителя не справляются? У моей соседки сын ходит во второй класс, а до сих пор не умеет шнурки завязывать. Зато носится по всей школе, задирает одноклассников, хамит, при том что сам дуб дубом. Мама является классным руководителем у него. И что? Вместо помощи ей, родители предъявляют претензии, мол, она не занимается с детьми, отчего некоторые из них отстают по программе и собирают постоянные жалобы от учителей-предметников за отвратительное поведение. Эли прервала обвинительную речь на глоток кофе, после чего продолжила: – И меня бесит, что по-прежнему люди руководствуются в своих действиях не качеством, а количеством. Я сейчас говорю не о евгенике или каком-либо ином виде искусственного отбора, призванном улучшить характеристики генофонда, хоть, в конечном итоге, к такому результату эта практика и приведет. Мы такие же машины, как компьютеры или автомобили, пусть и биологические, так же нуждающиеся в своевременной корректировке. Образование и просвещение, так ценимые на словах, как раз и являются антивирусами, к которым мы должны постоянно обращаться, чтобы адекватно функционировать. Лео сидел с задумчивым выражением на лице. Казалось, будто он подвергает анализу только что услышанное. – Ты чего? Он откинулся на спинку стула, соединил сзади руки. Ему вспомнился жуткий, по двум причинам, случай. Сама по себе история была трагической, дьявольски ироничной, до боли бессмысленной. С другой стороны, она с убийственной издевкой подорвала усердно выстраиваемое Ивлевым религиозное мировоззрение. В тот день в утренней программе после сводки главных новостей красивая молодая ведущая перешла к будничным происшествиям, подытоживающим эфирное время. Пара, молодой отец с восьмилетним сыном, пришла в тир пострелять. Черно-белые кадры ускоренно показывали беззвучные движения: как среднего роста мужчина надевает наушники, встает на изготовку, делает несколько выстрелов, идет смотреть результат. Пока он осматривает мишень, пацаненок направляет пистолет в сторону отца, нажимает на спусковой крючок. Все происходит быстро, сумбурно, непонятно. Черная фигура, спиной повернутая к камере, на мгновение замирает, затем руки безвольно опускаются, ноги подгибаются, человек падает ничком. Тонкий женский голос произносит: «Сын выстрелил в отца, отчего мужчина скончался на месте». Лео сидел как громом пораженный. На пару минут лишился способности воспринимать окружающее. Картинка несколько раз гасла и вновь загоралась, пока мать щелкала пультом в поисках чего-то интересного. Лео попробовал воззвать к заезженным, но козырным доводам людей, пытающимся все объяснить божьим промыслом. «Пути господни неисповедимы». «Да, но не настолько же!» «Что ни делается, все к лучшему». «И это тоже?» Не получилось. Как бы ему ни хотелось раскрыть глубинный смысл случившегося, обмануть себя, ничего вразумительного из этой затеи не вышло. Вопрос остался без ответа. Не телеологический вопрос, допускающий множество толкований, часовых дискуссий, объемного курса лекций в семинариях и целый консилиум теологов, богословов или ханжей. Нет, конкретный пример с четко сформулированным обращением: «Что хорошего в таком замысле?» Ивлев вернулся к беседе. – Еще год назад я бы сказал, что твой взгляд чересчур материалистичен, бездушен и деморализующий. Сейчас же мне нечего возразить. И я не расстроен. Мне кажется, озвученный тобой подход предлагает свободу, позволяет брать ответственность за свои действия, отвечать за результаты, предоставляет возможность развиваться, постоянно двигаться и не падать духом от неудач, выражаясь фигурально. – Но?.. – Эли прочитала по интонации Ивлева, что должен последовать какой-то противовес ее словам. – Твои сравнительные примеры с собакой да и с остальным животным миром навели меня на мысль… – Лео замялся. – Какую? Он потянулся вперед, отодвинул кофе к центру стола, машинальным движением отправил туда же салфетку, немного поерзал на сиденье в поисках удобного положения и принялся излагать свою гипотезу. – Смотри, наличие более развитого мозга является альтернативой ослабленным инстинктам. Продолжительность жизни эволюционно обусловлена развитием мозга (существу со слабыми инстинктами и более сложным мозгом необходимо больше ресурсов на развитие, взросление, обучение, становление, самообеспечение. Соответственно, и времени больше). Разумеется, влияет размер животного, скорость метаболизма, способ размножения, количество оставляемого потомства, сложность организма, наличие естественных врагов – отсюда уровень стресса в течение жизни и сама среда обитания. Про длину теломер я говорить не буду – вопрос генетики, молекулярной биологии, а не эволюции. Ввиду отсутствия мозга, простоты строения, враждебно настроенной среды, организму надо было как-то обеспечить собственное выживание и распространение. Простым деление клетка способна размножаться спустя несколько секунд после появления. Человеку необходимы десятилетия. Щенок к концу первого года жизни уже полностью самостоятельное существо. Ребенок даже ходить не в состоянии. В более располагающей среде, при участии родителя организм может использовать больше времени на самосовершенствование, ориентируясь на отдаленную перспективу стать успешной с точки зрения выживания и размножения особью. Взять наших прадедов – учитывая сложность времени, в которое они росли, к семи-восьми годам они становились довольно весомой фигурой в деле ведения хозяйства. О воспитании особо не заботились, мыслей о карьере никто не строил, приоритетом был собственный прокорм и поднятие страны – оттого и рожали, по большей степени, не меньше пяти детей. Спустя два-три поколения, когда человек значительно освободился от тяжкого, изнурительного труда, с развитием технологий, получением каждым доступа к образованию, просвещению, информации, размыванием границ, диффузией идей период физической, умственной, половой зрелости стал оттягиваться вплоть до двадцати лет, а то и дальше. Как и само определение поколения, наступления совершеннолетия. Короче, ослабление инстинктов явилось предпосылкой для усложненного мозга и как следствие, для увеличения продолжительности жизни, а сам мозг, постоянно развиваясь, стал условием для улучшения качества жизни и соответственно еще большей ее продолжительности. Что скажешь? Лео подпер голову рукой и посмотрел на собеседника. Эли внимательно слушала. Не прерывала. Исчезающее качество. – В общем согласна, – начала она, – только поменяла бы местами усложнение мозга и уменьшение роли инстинктов. Всю речь ты подводил одно под другое, а в конце оформил ложный вывод. Прям, как я на контрольных порой, – улыбнулась Эли. Ивлев с минуту отрешенным взглядом пялился на лоб подруги, а потом кивнул головой. – Да, верно. Переставил причину и следствие. В ответ на новые вызовы природы организм стал постепенно переориентироваться, и усложняющийся мозг требовал ресурсов, которые он черпал за счет ослабления инстинктов. – Но ты хотел сказать что-то еще. – Как выглядел бы экзамен на родительскую дееспособность? Его реализация. – Ой, я сама еще толком не понимаю, как он должен выглядеть. Это сложно. Но необходимо. Вменять уголовное преследование или административный штраф, помимо того, что попусту бессмысленно – ребенку подобной мерой только навредишь – еще и противно. Я бы попробовала для начала запустить бесплатную продажу презервативов и противозачаточных средств на кассах всех магазинов, аптек и так далее. Скорее всего, этого бы не хватило и пришлось бы включить аборт в перечень предоставляемых медицинским страхованием процедур. Оснастить каждую поликлинику абортарием. Конечно, было бы здорово дожить до момента, когда повсеместной практикой станет преимплантационная генетическая диагностика… – Ммм… – Выявление наличия генетических заболеваний у эмбриона до начала беременности, – подала Эли руку помощи Ивлеву. – Угу, – хмыкнул Лео, – здесь нескоро она появится. – Здесь ничто из мной перечисленного не появится. Однако мы фантазируем, как могло бы стать лучше. – Продолжай. – Развить мужскую контрацепцию. Она довольно давно существует. Только не распространена. – В лоне равноправия как-никак, – кивнул Лео. – Именно. Поскольку я не придумала пока, как обуздать человеческую одержимость сексом и оказать ненасильственное влияние извне, ограничусь данными мыслями. – Думаешь, такое возможно? – Пожалуй, нет. А даже если бы и можно было, это же не водительские права или огнестрельное оружие, которое требуется получить. Половые органы всегда при людях. Поэтому сейчас в качестве панацеи я вижу создание максимальной доступности средств предупреждения и защиты. Понятное дело, если ты не религиозный фанатик, то воздержание останется идиллией мнимо верующих ханжей. Супружеская верность отлетает в тот же угол. – Я уже представляю, как ополчились бы на тебя тысячи и тысячи с призывом посадить, отправить в дурку или распять. Типа, развращаешь общество, разрушаешь институт семьи, насаждаешь греховные ценности, поклоняешься дьяволу, создаешь демографическую яму, провоцируешь беспорядочные половые связи, низводишь мораль, попираешь традиции, топчешь духовность, оскорбляешь чувства верующих и бла-бла-бла. – Оскорбляю чувства верующих? – усмехнулась Эли. – А как же оскорбление здравого смысла? Почему за него нет отдельной уголовной статьи? – Тогда пришлось бы всю планету окольцевать колючей проволокой. Эли решила развить тему. – На самом деле, наблюдения показывают, что люди ничуть не верят в бога. Они исполняют только самое легкое из предписанного и только по той причине, что так поступает большинство. Они не хотят стать предметом осуждения, поскольку сами любят осуждать других. Какие у них имеются основания для веры в бога, кроме мнения большинства и страха смерти? Стоит посадить кого-нибудь за оскорбление чувств верующих, так все резко набожные. А как доходит дело до соблюдения поста, то куда они деваются? Гораздо проще поставить свечку в храме, пока идешь на измену жене или мужу, чем основательно, методично, скрупулезно менять свое поведение, образ мыслей, рацион питания, следить за языком, учиться смирению и прощению, которыми педалируют все религии. Настоящие верующие, коль на то пошло, живут вне цивилизации: в лесах и горах, питаются грубой пищей и используют ее не для удовлетворения аппетита, а чтобы заглушить чувство голода и поддержать функции организма. Или взрывают поезда, больницы, школы, угоняют самолеты, чтобы врезаться в небоскреб и подрывают себя – кому что. Это кристальные фанатики, живущие вне общественной парадигмы. А здесь жалкие пародисты, уповающие на загробную жизнь. – Которым дали карт-бланш репрессировать неугодных. – То-то и оно. Сами ни на что не способные, они стремятся придать динамичность своей серой жизни. Показать себе, что на самом деле могут влиять на происходящие в стране процессы. Создавать новости. Прецеденты широкой огласки. – Эли на секунду остановилась, что-то соображая. – Кажется, я сейчас сформулировала определение всему тому, что сегодня выдают за новости, – улыбнулась она. – В общем, читая и слушая репортажи в грязной комнатушке, тешить униженное эго расправой над очередным подростком. Тем временем солнце за витражами торгового комплекса успело скрыться, уступив место расползающемуся сумеречному покрывалу. Посетители постепенно сворачивали суету выходного дня, чтобы подготовиться к трудовой неделе. Молодые люди, наговорившись вдоволь, влились в общую людскую струю и не спеша направились к выходу. Общая давка, созданная крутящейся дверью, через которую, словно овцы, просачивались группки по три-четыре человека, их серьезно затормозила. Спустя десять минут они смогли протиснуться к вращающемуся сепаратору и выйти на улицу, где во всю мощь играла иллюминация. Подростки без лишних обиняков распрощались – дома располагались в противоположных концах сектора – договорились в следующий раз встретиться в центральном парке и разошлись. Чем дальше от комплекса Ивлев удалялся, тем темнее становились улицы. И дело было не в нарастающих часах, а во все увеличивающейся запущенности отдаляющейся от центра обстановки. Поначалу отдельные фонари с примерной периодичностью один через два либо нервозно мигали, либо в принципе не горели, а то и вовсе были разбиты. Количество магазинов стремительно сокращалось, а свечение, исходящее от них, едва-едва выбивалось за стекла. Асфальт, и так не отличавшийся высоким качеством, к дому Ивлева практически прекратился. Возвращался он несколько иным путем – через прошивающую десяток секторов линию железнодорожного полотна. Ночь еще не вступила в свои права, и потому в местах необорудованного пешеходного перехода стояли стражи порядка. Власти местного самоуправления, отказывая жителям в благоустройстве, отправляли их к ближайшему обветшалому подземному переходу в четырехстах метрах от пути следования наиболее плотного потока граждан, раз за разом восстанавливая спиленный фрагмент ограждающего железную дорогу забора. Устав бороться со своеволием жителей, администрация по указанию свыше во всех необорудованных переходах выставила по два полицейских с дружинником, а на осветительных столбах наклеила объявления с напечатанным на них черной краской силуэтом мужчины с болгаркой, перечеркнутым красным крестом. Охранники стояли до полуночи – долее нести вахту считалось нецелесообразным. Когда подошел Ивлев, до конца смены им оставалось еще четыре часа. Пройти мимо не представлялось возможным – любого встречного троица задерживала без каких-либо объяснений со стороны прохожего и отправляла в отдел для составления протокола и присвоения внеочередного штрафа. С несовершеннолетними тоже не цацкались – их обязывали искупить вину общественными работами во внеурочное время без права внесения залога родителями. И в первую волну штрафования удалось привлечь к ответственности значительное количество малолеток и собрать довольно внушительную сумму денег. Лео, много раз пользовавшийся охраняющимися проходами, еще ни разу не был пойман. Сегодня вечером он не планировал нарушить традицию. Справа от вырезанной секции длинной вереницей расположились старые, ржавые, полупустые гаражи. Укрывшись за ними, Лео просунул ногу между близко расположенными прутьями, оттолкнулся от рыхлой земли второй, подтянул себя руками и перевалился через забор. Раскинувшийся в пограничной зоне высокий кустарник отлично прикрывал в этом месте перебежчиков от лениво блуждающих полицейских. Дальше все отдавалось на откуп вступавшей в законные права темноте и аккуратности лазутчиков, до поры до времени старающихся ступать по рельсам или шпалам. Ивлев мягко опустился, крадучись по редко растущему дерну, преодолел порядка ста метров и перешел на уверенный шаг по вышедшей из эксплуатации линии. Вскоре он дошел до спускающейся к прилеску тропинки, за которым виднелись редкие огни родительского дома. Лео вышел на пустую дорогу – в самом ее начале постовые силком кого-то паковали, не стесняясь применять резиновые дубинки и отборнейшую ругань, отчего он решил, что лучше будет пройти у них под носом, дабы ретивость слуг закона была замечена хотя бы одним из жителей, и тогда, кто знает, возможно, постеснявшись свидетеля, они станут милосерднее – и резво направился навстречу. К сожалению, а может, и к счастью – Лео так до конца и не понял, чем был продиктован его порыв – бедолагу спешно погрузили в машину и, свистя шинами, мужчины в форме скрылись за ближайшим поворотом. Он сбавил темп и до самого дома не встретил ни одного человека. Ивлев пешком поднялся на четвертый этаж, тихо прошел мимо закрытой двери в комнату родителей, из-под которой резкими всполохами пробивалась полоска голубого свечения экрана телевизора и неразборчивые переговоры отца и матери, зашел в свою комнату, прикрыл дверь, сел за компьютерный стол и включил ноутбук. Пока он загружался, Ивлев прогонял в голове картинки, увиденные в торговом центре: как беспечно носились дети, как равнодушно вели себя их молодые и не очень родители, раздражение Эли и ее взгляды на вопросы семьи. К ним добавлялись виды его родителей и ближайших родственников на будущее Лео. Он никогда не задумывался над столь отдаленными, как ему казалось, вопросами. Оставлял их где-то далеко впереди, в окутанном туманом коридоре неизвестности. А главное, разума Лео пока не коснулась мысль, что он может и должен иметь свое мнение на этот счет. До сего дня. Мнение, которое вполне может не совпадать с позицией его окружения. Первые ростки скепсиса посеял в нем, как ни странно это могло показаться, комик из-за океана. Выдающийся комедиант, острый сатирик, шутивший на все запретные или табуированные в цивилизованном обществе темы. И именно потому, что он понимал, насколько далеко человечество отстоит от цивилизации, старик осмеливался обличать признанные добродетелями пороки общества, разбрасывая семена здравомыслия и иронии, должные хоть на йоту заставить это самое общество задуматься. Момент знакомства выпал, как игральная карта, на одну из фундаментальных компонент парадигмы человеческого бытия – существования бога, а потому стал до известной степени колючим. Когда веками передающиеся мифы, традиции, сказания, верования уже одним своим долгожительством подсказывающие, что небылицы столь долго существовать не могут, закладываются в юный, беззащитный, доверчивый мозг, ищущий ответы на главные вопросы у старшего поколения и полагающийся на мудрость и здравость его суждений, попадают под беспощадно насмешливый каток рациональности, сложно остаться равнодушным. Волей-неволей начинаешь анализировать трезвость задаваемых автором вопросов. Одобрительный смех, только добавляющий веса едкой сатире, еще сильнее подтачивал кажущиеся монолитными опоры креационизма. Но в одно мгновение сломать систему невозможно, если последовательно, долго, кропотливо не создавать подполье под базисом инкорпорированных доктрин. И такое подполье было Ивлевым разрыто. Динамит заложен. Не хватало лишь искры. Триггером оказался досадный вывод, к которому пришел комик: «Подумайте, насколько вера ограничивает мышление. Вы отказываетесь думать, ведь все, что требуется от вас, это уйти от бьющих фонтаном вопросов. И чтобы искушения разбирать их не возникало, от церковников требовалось напугать доверчивых мирян божьей карой за попытку поставить под сомнение декларируемую с амвона истину». Своей уверенностью, жесткостью, бескомпромиссностью, насмешливостью он нанес первую брешь в стене мироздания Лео. «Подумайте, насколько вера ограничивает мышление». Вторая. Стремительный поток, подобный тому, что сносит со своего пути треснувшую плотину, ринулся в изолированные участки сознания. Долго сдерживаемые страхом, игнорируемые прокрастинацией вопросы заполнили неисчислимые объемы когнитивного пространства. Прежде запретное стало объектом препарирования. Ивлев вернулся к основополагающим текстам иудаизма и христианства и взглянул на них под другим углом. Глубокомысленные истории предстали детскими сказками. Мудрость древности – наивными глупостями. Вера – фанатизмом. Мораль – преступлением. Справедливость – расправой. Мир – чашкой Петри. Библия – пособием шовиниста. Экран компьютера отвлек Ивлева от рефлексирующих воспоминаний. Сегодняшние слова Эли навели его на мысли оформить в структурированный очерк назревшие наблюдения относительно семейного уклада. Он зашел на сайт «AWA», нажал на «плюсик». Открылся белый пустой лист. В левом углу замаячил курсор. Ивлев немного постучал пальцами по столу, вперив отсутствующий взгляд в мигающий курсор. Потом уверенным движением подвинулся к столу и, не поднимая глаз к монитору, принялся выстукивать по клавиатуре. Через двадцать минут он оторвался от светящихся кнопок, скрестил пальцы на руках, потянулся, откинулся на спинку стула и посмотрел в экран. Это был его первый текст, первый мессендж в публичное пространство, который смогут оценить пользователи, либо выразив согласие с ним, либо разнеся его в пух и прах. Лео дважды прочел написанное, проверил на наличие явных грамматических, лексических, смысловых и пунктуационных ошибок, удостоверился, что текст читаемый, очевидно передает мысль автора и нажал на расположенную в правом нижнем углу экрана кнопку «Опубликовать». Заметка ушла в сеть. После секундного ожидания заголовок появился в новостной ленте. Ивлев нажал на теперь уже публичную запись и перечитал ее в качестве одного из миллионов посетителей сайта. Блог дурного человека. Категория: Глупости. Запись от 11.10. Одна из проблем в отношении детей заключается в том, что, планируя их, мы ориентируемся на перспективу, причем навеянную традиционным взглядом на потомство, и крайне поверхностную. Видим примерный образ ребенка, предвкушаем его радость и задор, стадии взросления, примерный сценарий жизни, так же расписанный по годам, как и у нас самих, со всеми сопутствующими каждому периоду обязательствами. Но никогда не утруждаем себя, даже не предполагаем такой подход – посмотреть на будущего человека в ретроспективе. Задаться вопросами: «Настолько ли эта жизнь хороша, чтобы делиться ей с детьми?», «Какова действительная причина моего решения родить?», «Смогу ли я сделать жизнь моего ребенка счастливой, а если нет, то сумею ли объяснить, когда он задаст вопрос, для чего его привели в этот мир?» Уже готовое видение детей как таковых что в младенческом возрасте, что в школьном, как в подростковом, так и во взрослом заставляет нас, оглядываясь, смотреть на аборт как на убийство. Вкупе, конечно, с идеей, будто человек носитель сакральной частицы, вдохнутой самим богом – души. Поэтому, глядя на девочку в платье и с косичками или на юношу, впервые влюбившегося, мы склонны заочно корить себя: «И вот его я хотела убить?!» или «Боже, а ведь я подумывала абортировать ее…» Ни ее. И ни его. И не убить. А лишь избавиться от набора клеток, гормонов и ферментов, потенциально способных стать человеком, но не являющихся им просто по факту слияния женской гаметы с мужской. То же самое, что часто делает женский организм через менструацию, только осознанно и с помощью достигнутых человеком знаний и умений в области медицины. Представьте, если бы Айвазовский, разглядывая свой «Девятый вал», обливался холодным потом и причитал: «А я хотел выбросить эти краски!» или садовник, всматриваясь в величественную крону дерева, возносил хвалу небесам за то, что не выкинул семя. Зачать ребенка или слепо желать его, имея в виду только внешний предполагаемый облик, далеко не добродетель или прописанный божеством долг каждого из живущих. Такой поступок должен быть сознательным выбором, основанным на тщательном размышлении и взвешивании своих сил и возможностей. Это не блажь, а ответственный и кропотливый труд, требующий живого участия, подобно труду садовода, и полного погружения, свойственного художнику, который создает на холсте рисованную реальность. Такой труд либо воздает радость как родителям, так и детям, если последние живут, растут и воспитываются в атмосфере любви, либо недовольство и непрекращающиеся конфликты, если родители мотивированы эгоизмом и причиной обзавестись детьми является форменная беспечность. Он испытал смесь противоречивых чувств: легкого испуга за вынесенное на широкое обсуждение обстоятельное мнение по определенному и насущному вопросу и удовлетворенности за твердую аргументацию и смелость высказывания. Ивлев последний раз взглянул на пост, убедился, что он занимает первое положение в ленте новостей, опустил экран ноутбука, упал на рядом стоящий диван и закрыл глаза.