Лишний

3 К утру следующего дня появилась некая ясность в деле обвинения молодого специалиста. Главная газета страны «Сегодня и Всегда», появившаяся несколько лет назад и за короткий промежуток времени ставшая самой тиражируемой в стране, сообщала о дополнительных сведениях следственной группы, ведшей процесс Ивлева. Да, экстремизм вменялся в качестве основного довода заключения под стражу преподавателя средней школы. Самоубийство учащегося выпускного класса висело дополнительным грузом, но причастность Ивлева еще требовалось доказать. Что касается первого пункта обвинения, то никаких сомнений в правомочности органов дознания не оставалось – в руки следствия попала интернет-страница с текстами преподавателя, где вскрылась вся палитра взглядов молодого человека, направленными на радикализацию общества и, в первую очередь, подрастающего поколения. В них усматривались и призывы к свержению действующей власти; и идеи, подрывающие основы традиционных семейных ценностей; и воззрения, направленные на расшатывание конституционного строя государства; и посягательства на неприкосновенность человеческой жизни через оправдание абортов, два года как официально запрещенных. Качества, не соответствующие человеку, связанному с образовательной деятельностью, постоянно контактирующему с детьми и своей персоной оказывающему на них воспитательное воздействие. Довеском шло участие в незаконном митинге и применение насилия в отношении сотрудников органов правопорядка. «Мало того, что подобные идеи сами по себе неприемлемы для гражданина и патриота, но внедрять их в доверчивые головы детей, нашего будущего, которых родители вверяют в учреждения, где, по глубокому убеждению матерей и отцов, уважаемые сотрудники будут их учить и развивать, категорически недопустимо. Любой, кто выбирает сферой своей деятельности светлую и высоко чтимую в обществе профессию преподавателя, подобным злоупотреблением должностными полномочиями совершает вопиющее преступление против образования, науки, просвещения и, в конечном счете, человечества! Данные – за неимением возможности применить слово «люди» – экземпляры очерняют образ учителя. Своим отношением к обязанностям и роли, которую государство возлагает на педагога, они дискредитируют сам труд научения, превращая его в пропаганду сомнительных идей и агитацию непредсказуемых действий. Государство обязано направить все меры на пресечение схожих эксцессов. Усилить критерии отбора поступающих кадров в образовательные учреждения. Расширить мониторинг в тех областях интернета, где регистрируются молодые люди. Отслеживать цифровые следы с целью выявления попыток посетить запрещенные законом сайты. Ввести поэтапную проверку на профпригодность соискателей вакансии педагога», – гласила передовица газеты. В затхлой кафешке не было никого. Одинокий бариста, стройная девушка лет двадцати, с заспанным лицом подала горячий капучино и вышла в зал протереть столики. Я разместился в углу справа от входа. В окно слабо проникал уличный свет. Небо заволокло серой влажностью. Туман нагонял тоску и неопределенность. Приподняв повыше воротники курток и плащей, служащие топали на работу. Зажженные фары автомобилей широкими конусами рассекали витающие в воздухе капли. Поставленное на волну новостей радио зачитывало позицию газеты по делу пока еще подозреваемого в доведении до суицида несовершеннолетнего. «Редакция связалась с матерью погибшего. Она находится в шоковом состоянии. Не понимает, как такое могло произойти. По ее словам, Бен – так звали сына – никогда не проявлял никаких признаков депрессии. Напротив, строил планы на будущее, готовился к поступлению в университет, хотел стать адвокатом. В тот трагический день Бен вернулся домой в хорошем настроении, пообедал, переоделся и сказал, что пойдет погулять. Уроки он делал всегда вечером. Запирался в комнате, чтобы посторонние шумы не мешали, а по окончании ложился спать. Подозреваемого, как сообщает потерпевшая, лично не знала. Слышала из телефонных разговоров сына с одноклассниками, что он называл его весьма странным. «Необычным», – говорил Бен. При этом был довольно возбужден. Мать добавила, что с начала года он сильнее замкнулся. Она не связывала перемену с новым учителем. Полагала, что дело в экзаменах, к которым готовился сын. Но теперь уже не уверена. Сейчас у нее другие заботы. Надо организовать похороны, а с финансами в семье проблемы. Отец несколько лет как умер от туберкулеза, родители скончались три года назад. Поэтому все заботы о воспитании сына легли на плечи матери-одиночки. Тем тяжелее ей пережить утрату. И тем больше ответственности лежит на том, по вине кого случившееся стало возможным. В связи с этим, газета организует горячую линию для помощи пострадавшей, где все небезразличные люди могут выказать ей поддержку. «Сегодня и Всегда» продолжает следить за событиями и оперативно информировать граждан». Локти больно вдавились в стол. Ладони жестко растирали лицо. Открылась входная дверь, впустив апрельскую прохладу. Кто-то широким шагом пересек зал. Вновь открылась дверь, но уже с другой стороны. Что-то глухо упало на пол. Через пару секунд послышались ругательства. Мужчина за что-то распалял девушку. Из-за хорошей звукоизоляции невозможно было разобрать слов. Через минуту к столику подошли. – У Вас все в порядке? Я устало отнял руки и поднял голову. Сверху улыбались заплаканные глаза. Несколько секунд мозг пытался уловить смысл сказанного. – Да, спасибо. – Не хотите чего-нибудь еще? – Эмм… – У нас есть круассаны, классические, с шоколадом, донаты с кокосом, клубникой, лимоном, маффины с изюмом и черной смородиной. Помимо этого, вафельные трубочки, пирожки с малиной, яблоком и блины. – Шмыгающий нос сопровождал диктуемый перечень меню. – Что такое донат? – По сути, пончик, покрытый глазурью и с начинкой внутри. – Давайте его попробую и, наверное, повторю капучино. Девушка достала из фартука ручку с блокнотом, записала заказ, кивнула и натянуто улыбнулась. – Будет сделано. – Она круто развернулась, так что узелок на затылке игриво замотался, и скрылась за стойкой. Захрипела кофемашина, застучали приборы. Запустился процесс повторного обслуживания. Столь непривычное поведение персонала на время вывело меня из клубка размышлений об участи моего друга. Никогда бариста, куда бы скука меня ни завела, не исполнял роль официанта. Очевидно, хозяин заведения, переживающий убыточность своего предприятия, пошел на отчаянные меры, которые я слышал несколько мгновений назад. Видимо, надеялся изменить политику заведения, возложив на одного человека обязанности отсутствующих работников. Подкупить, так сказать, обращением. Корпоративная этика правоты клиента, каким бы уродом и скандалистом тот ни был, обязывает наемного сотрудника с улыбкой и почтением отвечать на оскорбления. Негласное правило при устройстве на работу в сферу оказания услуг. Данная практика вызывает у меня причудливую смесь сочувствия к персоналу, подневольно вынужденному лицемерить, и раздражения к организации, заставляющей это делать. Почему клиенту допустимо приходить с плохим настроением, а персоналу нет? Разве работа заключается не в том, чтобы проделать конкретную операцию, а не быть клоуном? Почему нанятый соискатель должен играть роль скомороха, а не выполнять работу, на которую подписался? Почему он позволяет принижать себя, демонстрируя посетителям и начальству, которые вольны приходить со своим настроением, что их чувства важнее его? Где это банальное уважение себя и места, где ты работаешь? Я отодвинул стул, чтобы оплатить и забрать заказ, как девушка, услышав скрип ножек по полу, спешно долила молоко в бумажный стакан и повернулась в мою сторону. – Нет-нет, я сам, – вытянутая рука остановила порыв баристы. – Мне не сложно, – смущенно парировала девушка. – Мне тоже. Спасибо. Вы не официантка. Где оплатить? Я приложил пластиковую карту к кассовому аппарату и вернулся на место. Бариста признательно кивнула головой и осталась суетиться за стойкой. Наслоившийся на утренний репортаж инцидент с юной сотрудницей местной забегаловки посеял эмоциональный хаос в голове. Ни о чем не хотелось думать. Будто свинец залили под череп. Странная неосязаемая тяжесть. Было одно желание – уйти куда-нибудь далеко-далеко, скрыть с глаз окружающую мерзость и не впускать ее в себя. Перестать воспринимать себя частью этого грязного мира фальшивых добродетелей. Запереться на космическом корабле и покинуть многострадальную планету. По меньшей мере, так называемую отчизну, где человек остается волком человеку. Я съел подсушенный донат, допил кофе, поблагодарил что-то записывающую в тетрадь девушку, ответившую поддельной улыбкой, оставил в книге отзывов комментарий о злоупотреблении владельцем своими полномочиями в отношении подчиненных – апофеоз моих мечтаний – и покинул кафе.