Лишний

С момента окончания праведной войны прошло шесть лет. Воинов света, обагривших молодой кровью святую землю, заслуженно раскидали по общим ямам, бывшим когда-то полигонами по захоронению мусора. Никто не желал бойни, но все поддерживали политику вооружения, рассчитывая на всепоглощающую силу официальных бумажек, которые непременно должны были привести человечество к миру. Удивительно, но не привели. Матери и вдовы немного посетовали, как и приличествует любому уважающему себя человеку, вначале науськивающему молодых верить руководителям государства, ведущих их на резню, а после оплакивающему и хающему проклятое наваждение, лишившее жизни их ребят, но после утешительной речи президента, объяснившего, что тела сыновей и мужей станут почвой для будущих деревьев и цветов, в тени которых будут гулять и ароматом чьих будут дышать их дети, поостыли. Страна очухалась от потрясений и вновь влилась в струю деградации, упадка, отупения, клинического маразма, массовой истерии, коллективной скорби, стадной эйфории – проще говоря, стабильности. Общество стряхнуло с себя прах бомбежки, расправила, подобно фениксу, крылья и продолжило жить по классическим, окутанным саваном сакральности канонам предков. Люди переживали не за военное вторжение в дела независимого государства или оккупацию его территорий, а за обрушившийся курс национальной валюты. Их мало заботили убийства граждан и разрушения домов – удаленные сотнями километров вещи, ими не виденные, не пережитые, кажущиеся пустыми звуками и непереводимыми символами. Но когда накопления начали таять, акции в магазинах перестали спасать, счета за коммунальные услуги отъедать все большую часть бюджета, а двухзначных чисел на ценниках не осталось, тогда началось роптание. Смелое, но тихое. Период активной тупости сменился тупостью пассивной. Война окончилась – а значит, настало время готовиться к следующей. Выражение «si vis pacem, para bellum», приписываемое современнику Цицерона и не являющееся аксиомой поведения человечества для установления мирного существования, а остающееся лишь наблюдением отдельного человека, стремящегося себя обезопасить от вторжения с чьей-либо стороны, принятое из анализа исторического процесса, но, тем не менее, ставшее подкорковым вложением гражданина и патриота, во всем поддерживающего отечество, сохраняло доминирующие позиции в вопросах милитаризации государства. Вдобавок оправдывало нападения на соседа в качестве превентивной меры. Патриоты продолжали конструировать огнестрельное оружие, танки, бомбардировщики, авианосцы, подпольно вести производство химических и биологических средств истребления, зажигательных и термоядерных бомб в качестве инструментов установления и обеспечения мира, вместо того чтобы направить весь свой воинствующий потенциал на борьбу с невежеством, по причине которого и творятся все бесчинства. Докопаться до мыслей человека, изобретающего автомат, водородную бомбу или любую другую технологию, призванную сеять смерть, хаос, ненависть, боль, разрушения, голод и прочие плоды милитаризма, по окончании рабочего дня возвращающегося в объятия к жене и детям, как и прежде, не представлялось возможным. Кризалисцы вооружались на благо Кризалиса, американцы вооружались на благо Америки, англичане – на благо Англии, корейцы – на благо Кореи, и никто из них не разоружался на благо человечества. Отдельное благо каждого взаимно исключало блага других. Собственно, само благо заключалось в уничтожении чужих благ. А потому никто не заботился об общечеловеческом благе, игнорируя вопрос, к каким последствиям приведет отстаивание благ национальных. Общественность вновь заряжала избитую трель о том, как славно и почетно умереть за родину, и по-прежнему никто не задумывался, почему возникают подобные ситуации и наступают времена, когда погибать становится нужным. Когда же сей постулат все-таки приводил ко всеобщему вооружению и массовой резне, то все стороны сходились в общем непонимании, как подобное могло произойти. Неудивительно, что повторяемое добрыми гражданами заклинание «лишь бы не было войны» не имело силы. Ветераны крупнейшего в истории кровопролития скончались все до одного, так и не получив обещанного жилья, в очереди на которое стояли десятилетиями. Взамен им, уже посмертно, первые лица державы зачитали с трибун парламента исполненный сладострастия панегирик и вернулись к повседневным хлопотам. Проблема с льготами решилась сама собой, а вот отказываться от положенной много лет назад традиции танцевать на костях, осваивая бюджет, никто не собирался. «Мы должны сохранять, передавать и приумножать память о славном подвиге наших предков, героически выстоявших в годину лишений и давших отпор вероломному врагу, посягнувшему на мировое господство», – из года в год провозглашала голова, а позже и голограмма находящегося в коме президента. Никто толком не понял, как память можно приумножать, но речь несколько лет назад впавшего в беспамятство функционера была встречена с одобрением. Каждый месяц был отмечен как минимум одним днем, прославляющим силу, крепость, праведность и уникальность великого народа, что находило отклик – настолько мощный, что третий закон Ньютона ставился под сомнение – в нищих духом блаженных. Не смотря на униженное положение граждан, недостатка в психологическом самоудовлетворении они не испытывали. Да и разумно ли впадать в уныние, когда обладаешь неисчерпаемым – в то же время единственным – активом – безудержной фантазией? Правительству не на что было жаловаться. Люди брали коммунальные кредиты и расставались с имуществом. Сделав первый шаг, дороги назад уже не было. Общественный менталитет продолжал консолидироваться вокруг двух констант, утвержденных в качестве добродетелей: страдай и терпи. Новая неделя обрушивала на головы налогоплательщиков, избравших власть, пестовавшую их, от которой те перманентно страдали, но поддерживали, вздыхали, но любили, вопили, но чествовали, волны очередных предписаний, ограничивающих свободы и открывающих новые возможности взимания обязательных поборов на нужды социального обеспечения малоимущих – то есть значительной части населения. Обирали тех, кому предполагалось оказывать материальную поддержку. И оказывали. Если кому-то из правозащитников захотелось погундосить, что нововведения были приняты только с целью обобрать и без того нищенствующий народ, им сразу затыкали рты статистикой, опросами и кастрированными видеороликами с невнятного вида еле шевелящих языками мужчинами и женщинами преклонных лет. Поскольку никто не знал, подпадает ли он под категорию малоимущих, то и неожиданный квартальный бонус в виде двух сотен рангов воспринимал в качестве приятной оказии. Разве плохо то государство, каждый сезон одаривающее семью шоколадкой и парой носков? Девяносто три процента считало, что очень хорошее. Ничего не решающее, все определяющее большинство. Оно с неистовым рвением как отмечало день рождения вновь избранного из фиктивного поля конкуренции президента, так и с безумным остервенением лаяло на насмешки или критику тех немногих, кто осмеливался что-либо послать в адрес «хранителя земель». Правда хранил земли старый маразматик из рук вон плохо: одни ежесезонно подвергались наводнениям, из года в год становившихся полной неожиданностью для ставленников «лидера державы», что обнажала их постоянная неготовность к буйству стихий; другие, в противовес первым, предавались ярким всепоглощающим языкам пламени; третьи вздувались, подобно покойнику, от гниющих помоев, источающих крепленый аромат величия, массово свозимых с первых четырех секторов и отравляющих местные водоемы и почву. Страна развивалась. Темпы экономического роста со всей бескомпромиссностью демонстрировались управлением по связям с общественностью, по три раза на дню предоставлявшим свои выкладки телевизионным холдингам. Где прогресса не наблюдалось или был заметен откровенный спад производства, очевидный даже для далекого от политики субъекта, статистика показывала отрицательный рост. Или негативную динамику развития. Рецессивную эффективность. Нисходящую прогрессию. В общем, рост был налицо. Подобные данные сложно было оспорить или, хотя бы, подвергнуть сомнению. А потому неудивительно, что общественность была консолидирована оправданным патриотизмом и презрением ко всему иноземному, чем, впрочем, она весьма активно пользовалась и не знала иного. В надумывании же причин бояться, сторониться, ненавидеть, преследовать других она и вовсе могла составить конкуренцию сидящим на окладе пропагандистам. Истощенные, озлобленные, горделивые, заносчивые, вспыльчивые, безразличные до себя любимых, но участливые там, где их не ждут – идеальные граждане и соседи. Интеллектуальные трутни, заседающие в парламенте, активно создавали армию преступников, день ото дня наращивая количество принимаемых запретов, в миру именуемых законами, не нарушать которые становилось все сложнее. Люди исправно ходили на выборы, создавая практически стопроцентную явку. Причина столь резкого скачка сознательности крылась отнюдь не в массовом терраформировании мозга избирателей. Правительство постановило штрафовать каждого уклониста от исполнения гражданского долга удержанием аванса саботажника в пользу пострадавшей от его безразличия стороны – себя самого. В результате реализации данной инициативы государство сумело добрать недостающие тридцать процентов голосующих, транслируя для внешнего зрителя уровень осознания отдельным индивидом его права на выбор, а внутреннему – всю важность тотальной активности. Правда, на отношение мировой общественности к отчизне это не сильно повлияло. На самом деле, вообще никак. По крайней мере, в положительном ключе. Зато у наиболее прогрессивных представителей иностранного истеблишмента появились дополнительные стимулы к подозрению Кризалиса в подавлении свобод, усилении авторитаризма и нарастании угрозы новой войны. К сожалению, современность настойчивой поступью плюрализма и толерантности лишает абсолютизм подвального воздуха несвободы, и тому не остается ничего иного, как усилить компрессию внутри ассимилированных рубежей. Как и подобает сильному государству, оно боялось своих граждан; как и подобает сильному народу, он боялся собственной власти. Ориентируясь на коллективный Запад, олицетворяющий современность и цивилизованность, отдельные оппозиционеры, пытались устраивать митинги и демонстрации для противников режима, призывали к участию в выборах и голосованию за любого кандидата, который может составить конкуренцию депутатам и чиновникам от правящей партии. Сотни фотографий с нарушениями прав граждан заполняли ленту новостей в «AWA», разрастаясь каскадами комментариев всех мастей: от агрессивно возмущенных до издевательски насмешливых. Пользователи вели бескомпромиссные войны на равнинах цифрового поля, ироничным образом сходясь в одной точке солидарности: стигматизации сторонников насильственного протеста. Одни подначивали их выйти на улицы, чтобы размазанная по асфальту печень протестующих навечно сделалась знаменем перемен, к которым стремятся педерастические либералы; другие не хотели, чтобы в их рядах присутствовали те, кто отбрасывает кровавую тень на построение правового демократического общества, стремящегося к интеграции с Европой. В ответ СМИ денно и нощно вещали о сжимающемся военном, языковом, религиозном и культурном кольце, которым Запад опутывал Кризалис. Что, однако, не мешало наращивать кадры и оснащение, почему-то, во внутренних войсках. Пока недруги Лудина собачились между собой, репрессивный забор вокруг них с персональным охранником для каждого продолжал строиться, в связи с чем в стране сохранялся относительный статус-кво. Сам же мир разрывался от невиданного засилья патриотов, националистов, коммунистов, демократов, либералов, республиканцев, анархистов, сепаратистов, расистов, пацифистов, космополитов, нацистов, радикалов, фашистов, предателей, преступников, героев и прочих сомнительных узконаправленных элементов. И как во всякую пору, он остро нуждался в людях, кои пребывали в ощутимом дефиците. На выбор предлагалась следующая дихотомия: быть хорошим человеком или гражданином. Усидеть на двух стульях представлялось маловероятным – неизбежным следствием становился компромисс между тем, что принято называть совестью, и принятием правил игры, диктуемых слугами народа, соблюдение которых делало жизнь относительно спокойной, а карьерную лестницу более зримой. Учитывая количество ярлыков, заполонивших гражданское и военное население, и численность желающих стать под клеймо той или иной политической ориентации, нетрудно догадаться, что подавляющее большинство предпочло отказаться от видовой принадлежности, даруемой биологией. Технологии развивались семимильными шагами, традиционно опережая готовность человечества использовать их по назначению, а горизонты тупости не прекращали расширяться. Дары прогресса становились инструментами деградации, знания – информацией, информация – спекуляцией, спекуляция – трендом. Объемы мирового производства, неуемного потребления и эксплуатации продолжали наращиваться, стимулируя рост экономики и общий уровень загрязнения. Лидеры развитых стран и мнящих себя таковыми собирались на показательных встречах, заключали соглашения, условия которых никто не собирался выполнять, а после транслировали внутренней публике, насколько изворотливы и лживы стратегические партнеры. Ничего кардинально нового новое время не предлагало. Биология homo упорно проявляла себя, в какую бы униформу грядущий век ее не завернул. Поэтому спокойствие особо проницательных и безразличных никакие социально-политические и общественные сотрясения не задевали. Одни усилием воли примирили себя с действительностью, другие эту действительность никогда не воспринимали. Вторые во все эпохи превалировали над первыми, но все равно уступали – и значительно – третьей, самой многочисленной, когорте – исполнительных. Именно эта прослойка своей численностью претворяла в жизнь все те инициативы, узаконивая и легитимируя их своим участием в каждой, от которых впоследствии страдали все.