Лишний

Теплое майское солнце приветливо струилось в окна казармы. Чистый покрытый светло-коричневым линолеумом пол, вымытый младшим призывом, переходящий в плитку, где трижды в день проводились построения, блестел в низко падающих лучах. Впервые за год рядовой Ивлев не принимал участия в уборке. Он собирал вещи, сдавал форму, облачался в присланную родителями гражданку: мама прислала спортивный костюм, отец передал новенькие кроссы. К тому же, на вопрос, нужна ли помощь, товарищи беспрекословно ответили, что не в том Лео положении, чтобы тряпку в ведро отжимать. Суета вокруг кипела. Для основного состава день ничем не выделялся из остальной обоймы служебных будней. В отличие от Лео. И нескольких солдат, с которыми Ивлев успел сдружиться. Первому утро сулило освобождение после года заточения в месте, которое по доброй воле он никогда бы не выбрал своим пристанищем даже на неделю. Вторым – вливало в голову настроения из двух противоположных сосудов: радости за друга и досады, что он их покидает, отчего Лео ощущал легко саднящее чувство вины. Конечно, он понимал, что то является не более чем симбиозом эмпатии с личным отношением Ивлева к институту армии, жестким клином врезающимся в жизнь молодого человека и вносящим раздрай в близлежащие планы на будущее. В последний раз он позавтракал – давали макароны с яйцом, стандартные масло с плавленым сыром и чай. Последние ужин с обедом прошли вчера. Лео сидел на заправленной койке в ожидании голоса, должного возвестить, что за ним прибыли. Сегодня ему было позволено без спроса воспользоваться спальным местом. Даже прилечь, при условии, что после он отобьет койку. Обещались приехать к десяти. Лежать не хотелось. Солдат к тому моменту вывели на территорию, слышались расчесывания асфальта березовыми вениками. За три с половиной сотни дней, проведенных на полигоне, распорядок был выучен наизусть. Уборка территорий, утренний развод, выполнение поставленных задач, сбор на обед, построение на обед, обед, дневной развод, снова задачи, сбор на ужин, чистка обуви, построение на ужин, ужин, личное время, вечерняя поверка, отбой. Пока Лео проговаривал губами действительное, а не уставное расписание, висящее напротив поста дневального и расписанное по минутам, до его уха донеслось неразборчивое шипение в рации начальника. В следующим миг из коридора раздался бас. – Ивлев! Лео поднялся, достал из тумбочки пакет с личными вещами и направился к выходу. Из головы пробивался жесткий наждак. В последний раз он постригся под ноль неделю назад и сейчас его макушкой можно было натирать сыр. За время службы Лео набрал порядка восьми килограммов. И он ощущал их. Режим и плохого качества мучные сладости, которые солдаты покупали на скромное жалованье, во всей красе отразились на Ивлеве. Лицо округлилось за счет наращенных щек. Руки стали шире, а внешне рядовой казался ниже, чем в начале службы. Он поравнялся с офицером. – Тебя ждут. Лео вышел через залитый светом проход. Прощального взгляда казарма не дождалась. Вместе с майором они молча прошествовали через плац, на котором трудились солдаты младшего призыва. Видимо, все старшие ушли на внутреннюю территорию, именуемую мишенным двором. Там располагались помещения технического инвентаря, называемые материальной базой, мастерская по изготовлению мишеней, столярная мастерская, пилорама, ангар с различным неприкосновенным запасом одного из генералов, несколько раз за время его службы навещавшего полигон, навес для размещения грузового транспорта. Все, кто видел Ивлева, отрывались от работы, махали руками, кивали, поднимали кулаки. Причина крылась не только в личности демобилизованного, отличавшегося добродушным нравом, но и в немногочисленности воинского состава, а также в том, как принял призыв Ивлева новобранцев. В отличие от их предшественников, пытавшихся играть на традиции доминирования «стариков» над «духами», сослуживцы Лео отличались большим благоразумием. Памятуя о том, какое негодование вызывало у молодняка желание «старших» помыкать ими, ближе к апрелю солдаты летнего призыва собрались в один из воскресных вечеров обсудить свое грядущее закономерное повышение в ранге срочников. Одним из вопросов, случайно поднятых во время беседы, стало отношение к новому пополнению. Единогласным решением были приняты сотрудничество и равноправие. В целом, за исключением отдельных случаев мелких стычек, неизбежных в любом коллективе, казарменный климат отличался искренним товариществом. Прощались молча. Строгий загорелый овал лица старшего офицера отваживал от звучного проявления чувств. Лео благодарно улыбнулся товарищам, прижал ладонь к груди, а другой отдал воинское приветствие. Сосед по койке, дежуривший на КПП, расторопно вытащил стержень из левой створки и двинул ее, полностью раскрыв. Ивлев пожал ему руку, пожелал удачи и отправился за майором на стоянку. Там возле бежевого седана дожидались друзья. Накануне начальник, нехотя, согласился на телефонный разговор с матерью Лео, которая заверила его в надежности встречающих и что ответственность за сына полностью берет на себя. Для пущей убедительности она от руки написала заявление, подписала его, сфотографировала и выслала на телефон майору. Майор вытащил из нагрудного кармана военный билет, пожал Ивлеву руку, как он провожал каждого, кто увольнялся, и напомнил Лео не тянуть с постановкой на воинский учет. Заручившись обещанием последнего, что тот все сделает в срок, офицер повернулся спиной и вразвалочку направился к плацу. Лео обнялся с друзьями, сел на заднее сиденье легковушки, глубоко вздохнул, словно желал ухватить кусочек свободы, в которую до конца еще не верил, и откинулся назад. В зеркале заднего вида удаляющегося от воинской части автомобиля постовой возвращал сваренные из полых железных трубок ежи на прежнее место. – Что здесь происходит? – Митингуют против незаконного ареста общественников. Нескольких сотрудников газеты и их сторонников, выходивших на пикеты с требованием отставки правительства, упаковали бравые ребята в форме. Площадь, мимо которой они проезжали, была наводнена людьми. Визуально казалось, что собралось около тысячи человек. Однако, часть из них уходила в соседние улицы – так как места для всех не хватало, – по которым еще подходили протестующие. Собравшиеся стояли перед трибуной, на которой из угла в угол расхаживал какой-то оратор в светлых брюках и такой же светлой рубашке и что-то бубнил в микрофон. Митингующие несли в руках плакаты, государственные флаги, транспаранты, воздушные шары и скандировали «отпускай», а также «мы здесь власть». Вдоль тротуаров длинными цепочками расположились сотрудники внутренних войск в полном обмундировании с щитами и дубинками. Лица скрывали черные подшлемники с узкой полоской для глаз, которые прикрывали пластиковые забрала. Глядя на массивные бронежилеты, шлемы, наколенники и налокотники полицейских, складывалось впечатление, будто готовится отражение атаки тевтонского ордена. По периметру стояли заградительные барьеры и рамки, через которые просачивались прибывающие. – Многих задержали? – Данные разнятся. Называют цифры от тридцати до ста человек. В зависимости от медиаресурса. Соответственно, на «AWA» числа выдают верхнюю границу. Правда, журналистов уже отпустили. Посидели пару часов – и с глаз долой. – А людей держат? – Ну. Те из другой касты, – водитель затянулся сигаретой. – А что журналисты? – В каком смысле? – Пол, так звали водителя, выпустил в окно сладковатый дым. – Выступают за людей? – Угости. Пол протянул сидящему на пассажирском сиденье брюнету пачку с воткнутой в нее зажигалкой. Он чиркнул стальным колесиком по кресалу, и перед ним возникла тоненькая струйка сине-желтого пламени. Том прикурил, заполнив салон голубоватым маревом. – Да пишут что-то у себя в блогах, осуждают. Но на улицы не суются. Коллег же отпустили. – Останови. – Ты серьезно? – послышалось слева. – Да. Пол выкрутил руль в сторону тротуара. – Я побуду здесь какое-то время. Не ждите меня. – Точно? До дома все же не близко. – Да, доберусь. Не переживайте. Спасибо за встречу. Лео пожал руку Полу, распрощался с Томом, хлопнул дверью и направился в сторону толпы. Седан резво стартовал и скрылся за поворотом. Тем временем мероприятие в одночасье перестало быть мирным. Не представлялось возможным определить, что стало первой костяшкой, спровоцировавшей насилие, но процесс запустился. Полицейские стройной шеренгой вливались в людскую массу. Началась паника и давка. Люди топтали друг друга, а тех, кто не успел подняться, добивали взметающиеся вверх дубинки. Они падали бессистемно, хаотично: на спины, на ноги, на плечи, даже на головы. Пронзительные крики и стоны слышались отовсюду. Отдельных протестующих, более других выдающихся из толпы, выхватывали сотрудники внутренних органов, брали под руки и, волоча, закидывали в стоящий чуть поодаль спецтранспорт. На лица не смотрели – принимали всех: мужчин, женщин, пожилых, мимо проходящих, подростков. Сопротивляющихся быстро отрезвлял удар по голени или печени, и тогда они, скрючившись, позволяли дотащить себя до обезьянника на колесах. Прямо перед Ивлевым один из бойцов скрутил девушку в платье и с раскрашенными в цвета флага щеками, заломив ей за спиной руки. Мозг отключился. Крики еще слышались, но не воспринимались. Лео с силой продирался сквозь строй протестующих. Сердце готово было вырваться из груди. Не сбавляя темпа, он сместился вправо, чтобы встать напротив силовика, и со всей дури влетел ногой в бронежилет. Бойца откинуло назад, а девушка по инерции пробежала еще несколько шагов в согнутом положении. Через секунду ее поглотила толпа. Ивлев стоял, ожидая, когда сваленный поднимется. Грудь тяжело вздымалась. Он жадно хватал носом воздух. Ведущий другого задержанного в паре шагов от происшествия товарищ упавшего бойца бросился к нему на помощь, позабыв о схваченном. Размахивая дубинкой, он кинулся на Ивлева. Лео уклонился от удара, сделал шаг в сторону, пропустив бойца вперед, а сам оказался сзади. В тот же миг Ивлев с силой толкнул его в спину. Полицейский пролетел метра два, упав перед ногами окруживших их кольцом протестующих. Лео молниеносно подбежал к правоохранителю, вырвал из рук дубинку и откинул ее в сторону. Как раз в этот момент на позвоночник упало что-то тяжелое. Лео опустился на одно колено и повернулся вполоборота. Гримаса боли исказила его лицо. Новый замах сообщал, что через секунду холодное оружие обрушится прямо ему на голову. Тогда он оттолкнулся от земли и вцепился в бьющую руку, а второй схватился за лямку бронежилета. Центр тяжести был нарушен, и боец задавил Ивлева, прижав его лопатками к холодному асфальту. Спину еще жгло, окружающие крики казались громче, боль катализировала агрессию – Лео наложил левую руку поверх правого предплечья силовика, уперся правой ладонью тому в плечо и перевернулся. Он резко вскочил, отошел на несколько шагов. По-прежнему находясь в кольце, Лео огляделся. Вместо лиц на него смотрели десятки телефонов и фотоаппаратов, из-за которых доносился монотонный шум. До Ивлева стал доходить смысл кричалки, звучащей вокруг. Люди скандировали «позор». Лео все так же тяжело дышал, но теперь от другого. Возбуждение начало сменяться усталостью. Он смотрел на объективы камер, тщетно надеясь увидеть глаза. Из-под корпусов телефонов в повторяющемся движении выглядывали губы. Молодой человек не выдержал. – Что вы снимаете? Бейтесь! Ваших же давят! Но его не слышали. То же гудение продолжалось. Только к нему прибавилось улюлюканье и отдельные улыбки тех, кому понравилось устроенное представление. Он подобрал рядом валяющийся флаг, прикрыл лицо. Сваленные силовики медленно поднимались. Не теряя ни секунды, Ивлев нырнул в толпу. Он старался идти безлюдными переулками. Видеть никого не хотелось. Первые полтора-два километра пришлось разделять с непрерывно тающим контингентом митингующих. Серые стены домов органично дополняли настроение. Редкие деревья аляповато вклинивались зелеными пятнами в хмурую строгость района. Время приближалось к семи часам. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Воздух наполнялся вечерней прохладой. Отдаленный гул широких магистралей оповещал о выходе из жилой зоны. Скоро должны были зажечься уличные фонари. В некоторых квартирах, упреждая муниципалитет, окна ярко светили, роняя на улицу теплые и холодные тона. К пустующим остановкам в ожидании вот-вот должного подойти автобуса спешно приближались задержавшиеся работники. В мыслях зияла дыра. Казалось, ничто не могло ни войти в голову, ни выйти из нее. Сплошной концентрированный вакуум. На телефоне высвечивалось четыре пропущенных звонка. Мать была предупреждена, что сын прибудет во второй половине дня, но он неприлично задерживался. Да еще эти гудки без ответа. Сколько их было? Десять, если сложить все наборы номера? В пору начать волноваться. «Позор» гулким набатом стучало в висках. «Позор». Пока единомышленников избивали и уводили в автобусы, оставшиеся, вместо помощи, точно фанатскую кричалку, скандировали нелепую мантру. Они сидели в своих ментальных камерах, не в силах помочь тем, кого из нее насильно вытаскивали и лупили на их глазах. Гражданское общество, если и было, капитулировало. И многократно расписалось в своей капитуляции словом «позор». Оно не защищало своих членов. Ивлев на собственной шкуре осознал неприятную правду. С камерами и под улюлюканье оно провожало их в тюрьмы, где им впаяют какую-нибудь выдуманную, с абсолютно размытым смыслом статью и занесут в перечень неблагонадежных элементов. Потом уволят с работы. Откажут в социальных выплатах и пособиях. Проведут обыск в квартирах на предмет наличия экстремистской литературы и символов. Конфискуют техническое имущество с целью выяснить, не ведет ли человек переписку с запрещенными организациями. Не состоит ли в подозрительных группах. Не является ли организатором одной из таких. Заклеймят предателями. Лишат родительских прав. В то время как те, кто избежал каталажки, выкладывают в «AWA» фото, где они сетуют на произвол и жестокость полицейских, цинизм властей. Но не на свои. И самым трагическим, что усматривал Ивлев в такой странной реакции протестующих, была слепая вера участников митинга в том, что используемая ими тактика верна. Подставлять спины и сознательно игнорировать помощь избиваемым. Какой смысл? Какую цель преследует подобная методика? Вызвать сочувствие? Пробудить в силовиках или властных кругах совесть? Неужели возможно быть настолько наивным? Лео вспомнил о Ганди. Как свято он, будучи взрослым мальчишкой – все-таки, мальчишкой – верил в идеологию тщедушного индийца с душой как сама Индия. Человека, на практике воплотившем нравственную философию Иисуса, чьим примером Лео заразился, избрав его путеводной нитью. Когда он во время тренировки по боксу испытал физическое отвращение и его чуть не вырвало от разборки, устроенной на ринге двумя участниками клуба, один из которых – о чем знали все – был заведомо сильнее, мастеровитее второго и под общее ликование, в том числе и тренера, обрушивал удары по согнутому пополам сопернику, когда он после тренировки сел проанализировать удивившую его реакцию сильных чувств, Ивлеву показалось, что, быть может, искренняя приверженность ненасилию именно так и должна проявлять себя. Лео так и не понял, что это было, однако сейчас нутро молодого человека переполняло негодование. И обида. Обида на людей, не знающих, зачем они там появились. В демонстрантах отсутствовала стойкость индийцев, остававшихся на месте, когда их били. Не было плана действий, стратегии протеста. Никто не перекрывал трассы, не нарушал общественного порядка. Участники приложили массу усилий, чтобы недовольство прошло тихо и незаметно. Как тот ребенок, бурчащий что-то себе под нос, пока наказанным стоит в углу. Лео хотелось выть. Он чувствовал себя обманутым. Преданным. С ужасом Ивлев решил, что, если бы не помог той девушке, никто бы ей не помог. Но поистине привела его в дрожь мысль, что она, скорее всего, поняла бы такое поведение. Так, зачем, зачем вступаться за тех, кому не нужна твоя помощь? За тех, кто вместо борьбы избрал позицию жертвы. Как Ганди советовал евреям ради пробуждения совести у нацистов. Страшно представить, сколько людей, следуя такой фанатичной вере в ненасилие, должно было бы себя уничтожить, только чтобы у изуверов проснулась совесть. Весь мир? Это облегчило бы нацистам работу. Да и насилие, направленное против себя, не становится антиподом обращенному вовне. Мохандасом владел страх. Страх, внушающий, что, раз вкусив мясо, человек навсегда останется плотоядным. Что тот, кто ложится с женой, порочен. Убивший при самообороне становится убийцей. Страх человека, полагающего, что прошлое определяет будущее. Приравнивающего защищающегося к нападающему. Страх человека, заботящегося о загробном, но не о земном. Для которого чистота собственной души важнее жизней миллионов. К горлу подступил ком. Для Лео Ганди представлял из себя идеал праведника. Человек высоких помыслов, движимый настоящим благом, а не абстрактным. Скромный, вежливый индиец, твердый в намерении объединить людей под дланью гуманизма. Настолько преданный делу, что готов был принять смерть за него. Честный и последовательный, требующий от других того же, но участливый, могущий прийти на помощь любому, кто нуждался в ней. Лео стремился жить той же философией, как и «великая душа». Когда-то он искренне верил, что стоит раскинуть в объятиях руки, и пушки смолкнут, колючки втянутся, жесткое размякнет, злоба перейдет в улыбку, тучи сменятся радугой, а солнце никогда не зайдет. Его дед считал иначе. Ивлев продолжал идти. Горизонт подернулся бронзой. Страна разрушалась на глазах. Чем дальше уводила дорога, тем ярче очерчивался угнетающего вида контраст. Однотонная серая и бежевая кладка. Мертвые цвета. И заборы. Заборы повсюду. Опутанные колючей проволокой. Прохожие встречались все реже. Глянцевые высотки остались позади, а новостройки слабо вырисовывались на общем фоне невзрачных многоэтажек. Скоро закончатся и они. Ивлев пересек железнодорожный мост, по направлению к которому медленно тянулся товарный состав. Здесь темнота уже наступила. Семафоры одинокими пестрыми светлячками вкраплялись в иссиня-черный холст неба. Сочетание рабочих звуков, перемежавшихся с тишиной, придавали месту ясность целеполагания: транспортировка грузов и пассажиров, сменяемая первобытным молчанием по окончании движения поезда до прибытия нового рейса. Ничего постороннего. Лео шел уже два часа. Хмурая тяжесть разочарования понемногу отступала, освобождая место для мыслительных процессов. Следовало извлечь выводы из увиденного. Проанализировать ситуацию, свое место в ней и отношение к произошедшему. Вспомнить похожие примеры, их разрешение, результаты, следствия. Перенести на текущие события или наоборот, сегодняшний эксцесс встроить в исторические аналогии, прикинув, как могла развернуться акция несогласия в старых новых условиях. Ивлев отрешенно смотрел по сторонам, выстраивая различные комбинации в голове, пока безрезультативность теоретических умозаключений его не одолела. Тогда он вспомнил Клиффа. Раньше протесты случались чаще. Страна стояла на изломе. Новые перемены, направленные на укрепление обороноспособности государства, а на деле на пресечение флуктуаций внутри, вызывали серьезные опасения противников власти, призывающих граждан выходить на протестные акции. Принятый в первом чтении закон о деанонимизации пользователей в социальных сетях вызвал шквал возмущений в этих самых сетях. Люди ссылались на статьи конституции, намекая на нарушение права о неприкосновенности частной жизни. В ответ с экранов телевизоров, бегущих строк на правительственных зданиях, расположенных на площадях, в агитационных роликах сыпались доводы в пользу приводимой в исполнение меры. Самые популярные рупоры пропаганды делали упор на одной из главных потребностей человека, появившейся в тот момент, когда он, преодолевая тесное пространство родовых путей, увидел земной свет – безопасности. Акты информационного террора, распространившиеся в связи с общей информационной открытостью и доступностью, уверяли граждан, стали нормой в современных реалиях. Именно это ощущение нормы и составляет весь ужас нового времени. Люди разучились реагировать на опасности, с приходом интернета обнаружившие совершенно неожиданные лазейки для проникновения в общество. Наиболее уязвимым пластом были объявлены подростки. Доверчивые инфантилы, существующие в мире розового цвета, воспринимающие лишь броские картинки и односложные предложения, ни к чему не относящиеся всерьез, беззащитные невежды – идеальный объект для вербовки. Только безответственные родители могут игнорировать раздающиеся по всему свету сигналы, что дети в опасности. – Уверен, граждане понимают всю серьезность сложившегося положения и безоговорочно поддержат наше решение, – закончил выступление президент. Он медленно закрыл папку, аккуратным, немного сомневающимся движением спустился с трибуны и неспешным шагом, чуть скособочившись, направился к выходу из здания парламента. Провожали главу государства бурные аплодисменты ликующих депутатов. Он был уже далеко не молод. Через несколько недель ему должно было исполниться семьдесят пять. Длительное пребывание у руля управления страной вкупе с возрастом подточили здоровье старика. Появились живот и отдышка. Неприятные ощущения в правой пятке. «Неужели шпора лезет? Надо бы провериться». Сон перестал быть избавлением от дневного утомления. Он засыпал за полночь, а просыпался в предрассветных сумерках. Никакие конкретные мысли его не беспокоили, но спать он не мог. Что-то иное тяготило президента. Нечто бесформенное, не имевшее массу и образа, но заполонившее каждую клеточку тела и осевшее внутри. Все тяжелее давались перелеты, хоть и летал он в последнее время гораздо реже. Его нечасто приглашали на различные саммиты, да и сам он старался увильнуть от них, ссылаясь на чахнувшее здоровье. За круглыми столами то и дело возникали новые лица, с которыми у него мало было общего. Молодые, энергичные, с постоянными инициативами, от которых веяло какой-то недостижимой новизной. Лидер нации мало понимал в перманентно обновляемом языке, на котором чесали холеные партнеры. Или оппоненты. Лично он предпочитал второе толкование. А с ним и вся нация. Все чаще некоронованный монарх самоустранялся от продолжения диспута, с раздражением понимая, что не улавливает и половины из сказанного. А делать вид, будто разбираешься в теме обсуждения, было несолидно, как, запинаясь и икая, лепетали облепившие его советники. Прежние долгожители из союзных государств либо поумирали, либо отбывали сроки заключения при новой власти, скорее всего, пожизненные. Оставалось два-три таких же заплесневелых самодура, если не считать африканских диктаторов, с которыми можно было что-нибудь для проформы заключить. Поэтому внутреннее дистанцирование от юных политиков являлось не более чем закономерностью. Молодость источала угрозу. Одиночество ощущалось им как никогда сильно. Оно словно выжимало оставшиеся силы. Мельтешащее то там, то здесь окружение только усиливало чувство изгнания из нормальной жизни, которую когда-то – уже и не вспомнить – он имел. У дверей его ожидали охранники в строгих костюмах. Два могучих амбала потянули за ручки, как только увидели приближение президента. Через мгновение темнота поглотила главного человека в стране, а вместе с ним и его свиту. Камера переключилась на зал заседаний, где провожающие продолжали хлопать. А затем вещание прекратилось. Телевизор погас, и на Лео уставилось его искаженное экраном отражение. – Вся страна – Китти Дженовезе, убийство которой мы наблюдаем в прямом эфире, и боимся вмешаться, предпочитая дружно переживать эффект свидетеля. Внук непонимающе посмотрел на старика. – Чего? Лео нарезал кубиками картошку для жарки, пока Клифф потрошил пойманную им рыбу. – В середине двадцатого века произошел один случай, ставший впоследствии в психологии хрестоматийным. Молодая девушка по имени Китти, как звали ее друзья и знакомые, поздно ночью возвращалась домой. Она работала менеджером в ночном баре и частенько приезжала только под утро. Припарковав машину, Китти направилась к своему подъезду. Но тут, перегородив дорогу, на ее пути встал некий чернокожий мужчина. Китти не знала, кто это. Незнакомец попытался схватить девушку, но та бросилась бежать. Нападавший нагнал ее и дважды всадил ей нож в спину. От боли, испуга и шока девушка закричала на всю улицу. Крики разбудили кое-кого из соседей. В некоторых спальнях зажегся свет. Кто-то прильнул к окнам, чтобы разглядеть, что происходит. На улицу никто не вышел. В одной из квартир послышалось требование отпустить девушку. Анонимный крик спугнул убийцу. Китти смогла подняться и медленно пойти к дому. Кто-то из соседей набрал номер полиции и заявил о нападении. Он конкретизировал рассказ, добавив, что Китти встала и способна идти. Не знаю, что помимо этого звонка параллельно лилось в трубку диспетчера, но, услышав, что жертва вполне мобильна, вызов поставили на паузу. – Клифф прокашлялся. Через какое-то время, немного покружив по округе, преступник вернулся и обнаружил Китти практически на том же месте. Тогда он решил закончить начатое. Подойдя к Китти, насильник еще несколько раз ударил ее ножом и когда увидел, что сопротивления нет, мышцы ослабли, он завершил дело изнасилованием. Позже выяснилось, что нападавший оказался некрофилом – человеком, которого сексуально возбуждают трупы. Быть может, если бы не следующее дело, на котором он попался, то убийцу Китти Дженовезе так и не нашли. Когда трагический случай стал достоянием прессы, а затем и общественности, народный гнев выбрал своей жертвой соседей убитой. Люди возмущались безразличием, с которым свидетели отнеслись к нападению. Соседи же пытались оправдаться, приводя в качестве объяснения своей инертности предположение, что ссорятся молодые и не стоит встревать в личные склоки. Мало ли на Земле межполовых разборок. На вопрос о пронзительных криках о помощи некоторые отвечали, что плохо знают язык и не смогли разобрать слов. А кто-то отвечал, что у него был тяжелый день, он уже лег в кровать и не было никакого желания влезать. В общем, те же самые доводы, что приводятся и сегодня. «Это не мое дело. Не мой дом. Не мои проблемы». Клифф обвалял рыбью тушку в муке и бросил на раскаленную сковородку. Оглушительное шипение выплеснулось наружу, перекрыв прочие звуки. Рядом мирно булькала кастрюля с супом. Дед прикрыл готовящуюся стряпню крышкой и вернулся к столу. – Спустя несколько лет психологи провели ряд экспериментов, чтобы пролить свет на такую неприглядную человеческую черту. В ходе исследований они выяснили, что степень эмпатии находится в обратной зависимости от численности вовлеченных в происшествие людей. Проще говоря, Лео, если у тебя кружится голова, в глазах мутится, ты чувствуешь провал, то берегись, если вокруг находятся люди. С высокой долей вероятности, ты станешь неприглядным пятном на асфальте, затрудняющим законопослушным налогоплательщикам движение, и лучше бы ты свалился где-нибудь в канаве, чтобы не отсвечивать. И здесь «синдром Дженовезе» – это одно из наименований того, что мы сейчас обсуждаем, – перекликается с «эффектом Рингельмана». Лео вновь недоуменно вскинул брови. – Тенденция снижать индивидуальную продуктивность по мере увеличения численности группы, – продекларировал Клифф, точно находился в аудитории перед студентами. – Давай пример. – Пошел я, значит, на огород тянуть репу. Ничего у меня не получилось. Позвал бабку, затем маму, батю, наконец, тебя – и мы всем скопом смогли ее вытащить. Если посчитать приложенную силу каждого участника, а затем сравнить ее с их усилиями по отдельности – сначала я потяну, отойду, затем бабуля, потом ты и так далее, – то выяснится, что в одиночку человек старается больше. Что здесь, с Дженовезе, что там, с Рингельманом, действует принцип разделения ответственности. Соответственно, и вина – или досада – вызывает меньше жжения в груди, поскольку изначально на человека возлагалось меньше. Потому что облажался не только он. – Но почему человек поступает именно так? Почему количество вызывает безразличие? Что, окружение каким-то образом блокирует сочувствие, обезображивает того, кому нужна помощь? Как это работает? – Лео эмоционально раскинул руками. Клифф тяжело вздохнул, немного помедлил, видимо, раздумывая над ответом. – Здесь мы сваливаемся в область предположений. Стеснение, страх показаться неумехой, боязнь за свою жизнь или совершить ошибку, которая может оказаться фатальной. Разные факторы. Что из них преобладает, остается под покровом тайны. Но, наверняка, должно быть какое-то исчерпывающее объяснение. Возможно, оно кроется в том, что люди – социальные существа, и нам необходима внешняя оценка и поддержка. Отсюда нежелание общественного порицания или осуждения. Степень человеческой социализации настолько высока, что нам для понимания базовых эмоциональных реакций вовсе не нужен язык. По глазам, мимике и жестам мы прекрасно считываем настроение, а также улавливаем давление, вызываемое пристальным вниманием, когда становимся объектом наблюдения. Замечал это неприятное ощущение пронзающего взгляда, хотя сам ты смотришь в пол или потолок? Скорее, даже в результате такого взгляда. Внук коротко кивнул. – Не полагайся на толпу, Лео – она настолько же агрессивна, насколько и безразлична. Это ненадежный союзник. Чем больше людей, тем слабее в них проявление свободной воли. А лучше, – Клифф потрепал внука за ухо, – изучи вопрос. Почитай книги по антропологии, психологии, займись самоанализом. Представь картину, поставь себя на место свидетеля, прорисуй возможные варианты действий и попробуй объяснить мотивацию каждого из них. Может, тебе удастся приблизиться к пониманию. Кто знает, а вдруг нащупаешь что-нибудь новое. – При этих словах дед ласково потрепал Ивлева по макушке. Лео ухмыльнулся, ссыпал ножом в глубокую тарелку картофель и уставился на разделочную доску, покрытую легким налетом крахмала. – А к чему ты все это наговорил? – спросил внук. – Посмотри на него, – Клифф кивнул в сторону выключенного телевизора. – Он всего на пять лет старше меня. Должно быть стыдно иметь руководителем еле передвигающегося, выжившего из ума старика. – Кому? – Народу. Всем нам. – Клифф с досадой швырнул кишки с плавательным пузырем в стоящее под столом мусорное ведро. Он подхватил под жабры следующего карпа и стал счищать чешую. – Тебе сейчас сколько, четырнадцать? А он – дед ткнул пахнущим рыбой ножом в сторону экрана – занимает должность президента почти тридцать лет. – Это плохо? – невинно задал вопрос Лео. – В любой организации, если речь идет не о частной компании, кадровый состав должен меняться. Это ключевой момент развития. Люди прежних эпох не улавливают запахи современности или замечают их слишком поздно. И даже тогда они относятся к ним с подозрением. В результате более сноровистые по причине косности конкурентов создают огромный гандикап в образовании, медицине, технологиях, обслуживании, культуре и прочих сегментах жизнедеятельности. Когда дело доходит до масштабов страны, неумение или нежелание идти в ногу со временем переводит такую страну из разряда передовых в отстающие. А с отстающими поначалу сложно сотрудничать, потом невозможно, а вскоре они начинают создавать угрозу благополучию развитых обществ. – Почему, дед? – Потому что у них все есть. Потому что красивая жизнь вызывает зависть. Зависть ожесточает людей. Они считают себя несправедливо обделенными. Требуют поделиться заработанными благами с ними. Когда им отказывают, начинают вопить о жестокосердии купающихся в роскоши капиталистов, которым нет дела до проблемных регионов планеты, где голодают дети, и мужчины стреляют друг в друга за буханку хлеба или бутылку воды. А голод – отличный мотиватор. Голодный человек – лучшее пушечное мясо. И наиболее дешевое. Ивлев на какое-то время задумался. – А в частных компаниях ситуация другая? – У частников заведомо преобладает творческая инициатива. Они с самого начала вступают на поле жесткой конкуренции. С минимальным капиталом. Где им нужно предложить что-то настолько необычное, практичное и удобное, чтобы их детище было по достоинству оценено. Такие люди изначально лучше улавливают запросы общества, а некоторые и предвосхищают их. Разумеется, и в частных организациях состав меняется, если человек не в состоянии предложить ничего нового, а просто просиживает штаны в кабинетах. Там занимаемая должность зависит от твоей работы с клиентурой, которую обслуживает фирма. Умеешь ли ты привлекать людей? Убеждать. Удовлетворять спрос. Считывать настроение, претензии. Адекватно реагировать на критику и своевременно исправлять недостатки. При отсутствии этих навыков ты рискуешь потерять клиентов и инвесторов. И, в конечном итоге, разориться. Государственные же компании спонсируются из бюджета, ежегодно выделяемого на их деятельность, который формируется из налогов граждан. И потому люди, давно уже должные быть уволенными за отсутствие продуктивности и креатива, сидят на своих местах десятилетиями, закапывая некогда прогрессивные, государствообразующие предприятия. Теперь вернемся к этому кренделю, – небрежно бросил Клифф. – Президент – должность избираемая и ограниченная сроками избрания. Максимальное их количество – два. Как только срок подходит к концу, первый ли, второй, твои полномочия как избранного президента, являющегося гарантом главного закона страны, прекращаются. И как бы тебе ни хотелось, как бы ни хотелось народу, если и ты и он исповедуете принципы демократии, чтите право как основу цивилизации, где каждый член общества защищен и уважаем, ты не смеешь идти против устоев, на которых строится государственность и суверенитет страны. Как только первое лицо нарушает основной закон, он перестает иметь силу. – Конституция или президент? – И то и другое. Президент – потому что посягает на нее; Конституция – потому что больше не защищена. Лео задумался. – И тогда народ обязан, подчеркиваю, обязан восстать, если он уважает себя, принципы, на которых основано государство, и его представители являются гражданами, а не подданными зарвавшегося руководства. Вплоть до вооруженного столкновения с властью, если последняя мирно не устранится, поскольку именно народ является ее источником. Потому что сначала появились люди, а потом государство. А не наоборот. Потому что создавалось оно людьми и для людей, а не против. Иначе его не было бы вовсе. Государство – это излишек общества, а не его причина. Горе той стране, где благополучие ее граждан строится на отдельно взятом человеке. Она неизбежно скатывается в диктатуру и нищету. А именно это в Кризалисе всегда и культивировалось. Клифф закончил с рыбой, отер о тряпку нож, вытер руки полотенцем и снял с телевизора лежащий на нем смартфон. Он уже было сел на стул, как вскочил в поисках очков. Оглядевшись по сторонам, дед, прихрамывая на правую ногу, подошел к деревянному подоконнику, в углу которого валялось несколько дохлых мух, – старания бабушки Симы – взял очки и вернулся на место. Немного порылся широкими пальцами в программах телефона, зашел в «AWA» – недавно запущенный сайт – и включил видео. – Иди сюда. Лео встал сбоку от деда, перегнулся через плечо и заглянул в экран. Телефон показывал протестные демонстрации, проходившие в центре, условно обозначаемом столицей, которые не транслировались по ТВ. Толпы демонстрантов, сверху казавшиеся бесчисленным роем маленьких существ, двигались по широким улицам. Над некоторыми из них возвышались флагштоки с национальным флагом, кто-то нес сам флаг, повязывая им плечи и бедра. Люди собирались на улице Победы и двигались по направлению к зданию парламента, расположенном на площади Победы. На лицах светились улыбки, в руках протестующие держали плакаты и печатные листы с различными лозунгами, смысл которых укладывался в требование допускать на выборы незарегистрированных кандидатов. Шла четвертая неделя воскресных протестов. Улица была оцеплена сотрудниками внутренних войск, рассредоточенных на тротуаре по обе стороны от длинной вереницы демонстрантов. Примерно в трехстах метрах от парламента, там, где улицу пересекало широкое шоссе, дорогу перегородили заграждениями, за которыми во всю ширину улицы в две шеренги встали солдаты в военной форме и полном обмундировании, – в касках, бронежилетах, с автоматами и без шевронов. Определить, какие войска заблокировали проход, не представлялось возможным. За военнослужащими стоял внушительного размера бронетранспортер, по бокам от которого остановились две машины спецтранспорта с широкими щитами, практически полностью перекрывшими улицу. В оставшихся просветах, встав на одно колено и удерживая руки у груди, которую слева-направо пересекал патронташ с газовыми гранатами, разместилось еще по одному бойцу. А дальше, непосредственно по пешеходной зоне шоссе в длинную цепочку, расходящуюся на сто метров к его началу и концу, расставили резервное оцепление. Таким образом, сформировалось три рубежа блокирования. Ярко светило солнце, но на саму улицу лучи падали диагонально. Тем, кто замыкал колонну было особенно тяжело. Стояла тридцатиградусная жара. Намечалось зрелище, и часть горожан выползла на балконы. Колонна дошла до заграждений и уперлась в них. Гудение стало усиливаться. На бронетранспортер вскарабкался человек в экипировке. Лицо покрывал черный подшлемник. На груди висел рупорный громкоговоритель. Он поднес ко рту микрофон и прокричал: – Собравшиеся! Митинг не согласован. Просьба разойтись по домам. Повторяю, митинг не согласован. Ваше нахождение здесь незаконно. В ответ послышалось улюлюканье, призывы допустить кандидатов к выборам раздавались все громче. – В случае неподчинения законным требованиям, – продолжал неизвестный с микрофоном, – будет применена сила. Дальнейшие события развивались молниеносно. Кто-то из протестующих упал на тротуар, задев сотрудника внутренних войск. Напарник набросился на упавшего, оттащил его подальше от толпы и ударил несколько раз дубинкой. В месте происшествия моментально образовался сумбур, нескольких человек вытеснило к силовикам, руки которых были уже развязаны, намордники сняты, поводки отпущены. С противоположной стороны войска влетели в процессию, хаотично размахивая резиновыми палками. Тех, кто лежал не в состоянии подняться, полицейский брали за ноги и за руки и оттаскивали в находящиеся в тылу специально подвезенные для этого фургоны и микроавтобусы. Люди разбегались, кто куда мог. Несколько заграждений упало, что перевело подавление протеста на следующий этап. Право- и левофланговый бойцы выдернули чеку из гранат и швырнули в центральную часть толпы. Густые клубы дыма, стремительно взметаясь, накрыли авангард процессии. Первые ряды пострадавших ринулись внутрь, раздувая демонстрацию по флангам и, тем самым, вытесняя испуганных на поджидающих их силовиков, которые с остервенением и радостью их лупили, а потом полуживых затаскивали в мобильные человекосборники, отъезжавшие в места предварительного заключения. Потом обрезанные кадры того дня будут использованы в качестве доказательства агрессивности участников «так называемого мирного протеста». Количество задержанных превысит две тысячи человек. Всем выпишут колоссальные денежные штрафы, отдельных персоналий запрут на несколько суток. О самом же протесте активная часть общества забудет надолго. Заскорузлый палец нажал на кнопку, раздался щелчок, экран погас. – Собрались садисты с мазохистами и развлекаются. Печальное зрелище, – подытожил дед, снимая очки. – Больно смотреть. – Разве насилие не должно восприниматься именно так? – задал Лео очевидный вопрос на последнюю реплику. – Я говорю о протестующих. Лео нахмурил брови. – Не понял. – Печально наблюдать, как люди, мнящие себя свободными, позволяют, чтобы их избивали на потеху всем остальным? – Позволяют? Всем остальным? Что? – Ивлев недоуменно таращился на деда. – Забыл, что я тебе говорил пару минут назад? Народ обязан свергать власть, если руководство страны злоупотребляет своими полномочиями, нарушает законы, которые призвано исполнять и направляет вооруженную часть общества против него самого. В тот момент элита становится преступником, а когда посылает подавлять обоснованное негодование, превращается в предателя. Равно как и люди, клявшиеся служить и защищать граждан и закон. – Но ты говоришь о кровопролитии, – возмутился Лео. ¬ О трупах на улицах, об избиениях и уголовном преследовании. Тех людей, – внук указал рукой на телефон, – могут посадить на годы в тюрьму, лишить имущества, сделать инвалидами. Никто не пойдет на такое. Клифф устало вздохнул. – В этом-то и проблема. – В чем? Что они хотят сохранить свое здоровье и здоровье своих близких? – Лео почти кричал. Возбуждение яростно захлестывало его. Слова, точно автоматная очередь, вылетали из уст, перебивая друг друга. Он чувствовал, что говорит невнятно, но ничего не мог с собой поделать. Услышанное поразило юношу до глубины души. Кажется, он впервые вступил в конфронтацию с дедом. – Они считают, что справедливости, свободы, уважения можно достичь, если выйти с флагом или плакатом на улицу и безостановочно вопить «власть – это мы», – спокойно, несколько глухо отвечал Клифф. – Да, вы, хорошо. Чем докажете? Своим мнением? У тех, – дед кивнул в сторону окна, – кабинетных, есть ярко выраженное несогласие с ним. И выглядит оно как с ног до головы завернутый в броню питекантроп с дубиной. Готовый, если прикажут, открыть огонь на поражение. И эти люди, лица которых спрятаны от тебя, делят с тобой лестничную клетку, очередь в кассе, спортивную площадку, тренажерный зал, плавательную дорожку, пляж. Возможно, ты с улыбкой отвечаешь на их невинный вопрос о том, где находится школа или детский сад, куда они отводят свою трехлетнюю дочь. Сегодня вы благодарите друг друга за взаимность, приветливо улыбаетесь, рассыпаетесь в сантиментах, а завтра он обрушивает на тебя двадцать батогов за то, что ты посмел выразить недовольство. Нет, Лео. Пытающийся душу свою сохранить, потеряет ее. – Клифф откинулся к стене, затылком войдя в углубление, затертое и покрашенное после случайного скола. Руки жесткими плетьми повисли по сторонам иссохшего тела. – Тут я согласен с сумасбродным раввином. Во времена беззакония обращаться к закону может только безумец. – Но чем же тогда мы отличаемся от тех, кто бьет нас, если отвечаем схожими мерами? – Всем. Ты защищаешь свою жизнь, твой мотив – оборонительный. И движет тобой посягательства на права. Твои права. Их мотив – наживной. Грабительский. Купаясь в золоте, они не хотят, чтобы ты отсвечивал. Ведь тогда могут возникнуть вопросы, на которые не хочется отвечать. А продолжишь настаивать, так натравят цепных псов, бросив им кость в виде обещания стимулирующих выплат, повышения размера пособий для их детей и так далее. Выкручивать мысль можно долго. Главное – завлечь привлекательной оберткой. Думаешь, они сильно лучше живут? Силовики. Самые бешеные из них. Им достаточно сознавать, что есть те, кто живет хуже. Тогда убивать становится легче. Чем ниже форма жизни, тем меньше ее ценность в глазах тех, кто именует себя высшей. Мы для них как раз такую и представляем. Недостойные. Тупые. Годящиеся только для поддержания иллюзии общества. Субъекта мировой политики и экономики. Лео попробовал присесть, но не мог. Эмоции бурлили и не находили выхода. Нужно было продолжать спор, накалять обстановку. Как-то избавить тело от распирающего его жара. – Ты сейчас пытаешься склонить меня на свою сторону, – сквозь зубы процедил он. – Да зачем это мне? – отмахнулся Клифф. ¬– Я же не лидер протестного движения и не собираюсь во власть. Я даже не поддерживаю этих демонстрантов. Лео всполошился. – Как так? Ты только что расписывал мне картину, что следует бороться с нарушением закона. – В том-то и дело, что здесь мы расходимся в методах воздействия. Рисовать воображением молочные реки и кисельные берега, где народ является властью, ссылаться на конституцию, где прописан данный постулат, конечно, можно. Это демократично, мирно, образцово, цивилизованно, в конце концов. А можно спуститься на землю. Раскрыть глаза. Скинуть искусственные блоки, препятствующие трезвой оценке действительности. Понять, что клику, в чьих руках сосредоточены все возможные инструменты оболванивания, манипуляции и силового воздействия, как то: лживые СМИ, продажные суды и полудурки в погонах, не напугают безобидные крики «позор», «это наша земля» и другие. Они видят, что вы боитесь дать сдачи. А тем более, начать наступление. Видят, что вами руководит не человеколюбие, а страх получить суровое наказание. Что вместо помощи избиваемому, вы снимаете его избиение. Как стервятники, почуявшие жертву. А раз вы боитесь, то что можете требовать? Кто будет слушать лепет дрожащего мальчишки? Взгляни еще раз. Это живые мишени. Скот, добровольно пришедший на бойню и что-то мычащий. Дичь, которая сама летит в сети охотника. Глупо соваться к каннибалам с проповедью о недопустимости людоедства. Первым они сожрут проповедника. Можешь считать, как угодно, но свой запас сочувствия я исчерпал. У меня нет жалости ни к тем, кто бьет, ни к тем, кто получает. Две половинки нашли друг друга и прекрасно сосуществуют. Лео отвернулся к окну. На прогалине одиноко пасся теленок. Ветер слабо шелестел листьями тополя. Лет тридцать назад его посадили мать и дядя Лео, и сейчас эта чешуйчатая громадина высилась над домом, отбрасывая внушительную тень на него. Часть ствола иссохла и готовилась к спилу. Глубокая трещина рассекала ствол сверху донизу. Безжизненные ветви страдальчески тянулись к небу. Листья давно покинули почерневшие насесты. Кучерявые облака лениво плыли к горизонту. Комнату наполняли жар и духота от зажженной плиты. Затихший холодильник, кашлянув, возобновил работу. – За что они их били? – не поворачиваясь, спросил юноша. – За проявление воли, Лео. – Значит, ты, все-таки, признаешь, что то были свободные люди? – Ивлев опустил голову и непроницаемым взглядом рассматривал дохлую муху. – Нет, – тут же ответил Клифф. – Они игроки. Наивные дети, мнящие, будто живут в цивилизованной стране. На свободе, сдерживаемой страхом, крепкого государства не построить. Люди, ее добивающиеся, должны быть жесткими, непреклонными и способными дать в зубы. Позиция, которую исповедуют протестующие, это позиция жертвы, взывающей к жалости. И, в конечном счете, сотрудничества. Как ты думаешь, скулящий пес, пытающийся лаять на хозяина, вызовет сочувствие или намерение его проучить? – И, не дожидаясь ответа, добавил. – Как можно поддерживать подобное? Продлевать агонию бесхребетного протеста. Воодушевлять молодых, может, даже тебя, на такое, с позволения сказать, сопротивление. Подставлять людей под дубинки. Это то же самое, что отправлять пехоту на конницу, кавалерию на танки. Причем они гордятся таким поведением. Бестолковый выход считается смелостью. Не поддерживающих подобное решение клеймят овощами. А если тебя еще и посадили, то ореол героя тебе обеспечен. Неадекватность стала нормой. В обоих лагерях, – глухо подвел Клифф. Старик облизал пересохшие губы. – Понимаешь, если в выжившей из ума стране издают преступные законы, по которым к людям применяют преступные меры, ты, жертва такой ситуации, не становишься героем. Нельзя называть рыбой любого водоплавающего. Выйти на улицу для массовки – не героизм. Встать с плакатом в публичном месте – не героизм. Сесть в тюрьму – не героизм. Целью любого протеста должны становиться перемены, а не репрессии, которые в любом случае возникнут, чтобы безобидного ни сделала массовка. Если выходишь, так ради чего-то, а не для галочки. Какой толк от борьбы, если она не способна даже истощить ресурсы противника? Деда снова одолел кашель. – При всей посредственности и узколобости Лудина, – возобновил речь Клифф, – он сумел сделать очень важную, фундаментальную вещь. – Какую? – Сформировал новую реальность, где самое безобидное или попросту глупое действие, если за него преследовать, в умах людей начинает восприниматься как средство борьбы. Наивные простаки, воодушевленные репрессивной реакцией на их хороводы, песнопения или размахивание шариками, голословно утверждают, что власть дрожит от страха, и в качестве доказательства предоставляют многочисленные примеры посадок за, казалось бы, предельно невинные, далекие от политики акции. Их не менее наивные сторонники с завидным неистовством подхватывают тезисы своих лидеров и на голубом глазу призывают всех небезразличных поддерживать протестную активность. Смотрите, говорят они, если бы эти методы не представляли угрозы, за них бы не сажали. Окно Овертона работает, Лео. То, что раньше вызвало бы лишь недоумение и смех, сегодня всерьез обсуждается как революционная концепция. За несогласие с которой тебя распнут точно так же, как делают это сидящие на окладе холуи. Только по обвинению в служении режиму. И совершенно бескорыстно. Убежденно. Потому что порог вхождения в оппозицию гораздо уже критериев лояльности текущей власти. Внук задумался. Он услышал новое понятие и в иной ситуации уточнил бы у деда, о каком еще окне тот говорит, однако сейчас его занимали другие мысли. Возмущение лилось через край, но он старался говорить рассудительно. Он любил и уважал костлявого морщинистого старика. Ему важно было переубедить деда доводами, а если не получится, то попытаться понять его позицию. Ни о каком принятии и речи не шло. – Хочешь сказать, что раньше люди были, не знаю, больше, смелее? – Это не люди были большими, а мы обмельчали. «На все найдет ответ!», – негодовал про себя Лео. – Величайший борец за свободу Махатма Ганди исповедовал именно ненасилие. Теперь пришла очередь удивляться Клиффу. Он внимательно посмотрел на Лео, почесал пальцем щеку. Нахмурил брови, как будто что-то соображая. Спросил: – Ты знаешь Ганди? Лео кивнул. – Что ж, – Клифф ударил ладонью одной руки по предплечью другой, – вижу, кто является твоим идейным вдохновителем. Не собирай клише, Лео, – добавил он через секунду. – Это красивые, но наивные слова, начертанные в качестве аннотации на обложке книги, за которыми мало правды и много мифа. Великим… – Я прочел всю книгу, а не обложку, – перебил внук. – Великим человеком – раз, уж, ты решил кидаться высокопарными эпитетами, – невозмутимо продолжал Клифф, – был Джек Кеворкян. Самостоятельно изучишь, – добавил дед, заметив недоуменный взгляд внука. – Я нисколько не ставлю под сомнение твои слова, но мало просто читать книги. Недостаточно их понимать. Важно еще умение извлекать из них урок. – Что ты имеешь в виду? Клифф тяжелым движением потер лоб. Глубокие морщины то разглаживались, то собирались в складки. Весь вид хромого пенсионера показывал, что он очень устал. Лео уловил состояние деда, и в душе у него наступила оттепель. Юноша любил старика. Высоко ценил все, что тот сделал и продолжал делать для него, – прежде всего, формировать мировоззрение. Клифф никогда не пытался подавлять внука. Напротив, он всякий раз вступал в яростную конфронтацию с женой и родителями, когда те довлели над выбором сына, склоняя его к желаемому ими результату. «Не подменяй его амбиции своими», – говорил старик каждому из них. Для Лео такая поддержка и забота значили крайне много. А фигурки, которые дед вытачивал для него на токарном станке, установленном в небольшой мастерской, бывшей ранее чуланом для разного хлама, вызывали неподдельный восторг. Сахелантропы, австралопитеки, парантропы, рудольфенсисы, хабилисы, эргастеры, эректусы, гейдельбергейцы, денисовцы, неандертальцы, кроманьонцы, сапиенсы заполонили полку в комнате Лео, составляя внушительное войско предков и дальних родственников. Мальчик с интересом рассматривал деревянных человечков, хаотично выстраивая их и по памяти воссоздавая эволюционное древо. Искал в наиболее авторитетной литературе описание подаренных видов, их образ жизни, ареал обитания и распространения, природных врагов, продолжительность существования и период вымирания. – Безразличие погубит эту страну, – пространно бросил дед. – Безразличие? Что? – не понял Ивлев. – Извини, Лео, я устал. Давай позже поговорим. – Клифф, не дожидаясь ответа внука, тяжело поднялся, желваки привычно заиграли на впалых щеках, подернутых жесткой щетиной, открыл дверь в соседнюю избу, впустив живительную прохладу, и скрылся за ней. Вскоре Лео услышал, как затрещали пружины. Потом все смолкло. Он остался наедине с невкусной пищей для размышлений.