Hoodies, Ice Cream and Break-up Songs

Проблема безусловной любви в том, что, когда тебя перестают любить, ты застреваешь на месте, подбирая с асфальта осколки своего разбитого сердца и гадая, что же пошло не так. Сынмин познаёт это на собственном опыте. Сынмин никогда ничего не делал вполсилы. Его родители хотели, чтобы он был инженером, поэтому он учился до тех пор, пока не получил высший балл диплома и стипендию колледжа. Он любил бейсбол, поэтому он усердно играл до тех пор, пока не привёл команду старшей школы к победе на чемпионате. Он бы планировал сделать это и в колледже, если бы не больной локоть. Ему нравилось писать, поэтому он устраивал мозговые штурмы, редактировал и переписывал до тех пор, пока не добился публикации одной из своих работ в литературном журнале. Что бы Сынмин ни делал, он посвящал этому всего себя, пока не достигал желаемого результата. Его отношения с Хёнджином не были исключением. Они познакомились самым типичным для Сынмина образом: на бейсбольном матче. Сынмин играл; Хёнджин делал фотографии для школьной газеты. Хёнджин окликнул Сынмина, чтобы тот взглянул в камеру для кадра. Так Сынмин и влюбился. Ему было достаточно одного взгляда на мягкую улыбку и ласковые глаза. По мнению Сынмина, всё было идеально. Хёнджин был спонтанным и строптивым, а Сынмин бы, вероятно, никогда таким не стал. Сынмин был рациональным и дисциплинированным, а Хёнджин быть таким никогда не хотел. Они уравновешивали друг друга. Любовь Сынмина к людям и склонность Хёнджина к уединению противоречили друг другу, из-за чего в одни вечера они встречались со всеми друзьями Сынмина, а в другие – устраивались на диване Хёнджина и смотрели кучу дорам. Сынмин действительно считал, что они созданы друг для друга. Сколько бы раз Хёнджин ни опаздывал и ни забывал о годовщинах, Сынмин даже не мог на него рассердиться. Просто в остальное время Хёнджин делал его таким счастливым, что это всё не волновало Сынмина. Больше всего ему в Хёнджине нравилось то, что он пробуждал в нём желание писать. Вскоре после того, как они начали встречаться, выяснилось, что Сынмину нужна операция на локте подающей руки, из-за чего его карьере в бейсболе фактически пришёл конец. Естественно, Сынмин был разбит. Ему нравились многие вещи, но бейсбол всегда был для него на первом месте. Хёнджин поддерживал его, хоть и не понимал ни бейсбола, ни причины такого сильного расстройства. А затем, впервые за долгое время Сынмин решил написать стихотворение в честь их первых двух месяцев вместе. Писать Хёнджину было невероятно просто, ведь он был сентиментальным и романтичным – каждое слово вызывало у него восторг. Увидев его реакцию на первое стихотворение, Сынмину сразу же захотелось написать ему ещё одно. Он писал ему снова и снова, и вскоре вновь начал писать рассказы. Хёнджин всегда шутил о несправедливости того, что Сынмин и гуманитарий, и технарь. Для Сынмина в их отношениях была всего одна загвоздка: их планы на жизнь после окончания колледжа этой весной. Сынмин хотел найти работу по специальности и посвятить себя ей так же, как и всему остальному. Хёнджин хотел путешествовать, объездить всю страну в поисках вдохновения для фотографий. Для Хёнджина оставаться в одном месте было неприемлемо. Для Сынмина это был единственный рассматриваемый вариант. Тем не менее, Сынмин не позволял себе переживать по этому поводу слишком сильно. Да и как он мог? Он был счастлив и надеялся, что Хёнджин в конце концов передумает. Всё рухнуло всего несколько дней назад. Хёнджин ни с того ни с сего позвонил Сынмину, и когда тот приехал к нему в квартиру, Хёнджин сразу же перешёл к сути дела и принялся разбивать Сынмину сердце. У нас ничего не выйдет. Сынмин прокручивал в голове эти слова миллион раз. Что не выйдет? Почему? Это абсурдно. Всё было нормально. Почему Хёнджин закончил всё таким образом? Не было никаких ссор. Не было никаких предпосылок. Хёнджин просто решил, что с него хватит, вот и всё. Возможно, Сынмину стоило этого ожидать. У Хёнджина семь пятниц на неделе. Он мог обесцветить волосы добела, а потом решить, что ему не нравится, и перекраситься в чёрный. Он мог отрастить их до плеч, а потом отрезать. Он мог часами делать декорации для съёмок и разорвать их, так и не сделав ни одной фотографии. Он мог купить новую одежду, надеть её два раза и больше к ней не прикасаться. Он постоянно меняет друзей, интересы и вещи. Почему Сынмин должен стать исключением? Всё это приводит к тому, что Сынмин свернулся калачиком на диване крохотного дома, который он снимает вместе со своими лучшими друзьями: Феликсом и Джисоном. За этот вечер он съел пол ведёрка мятного мороженого и останавливаться не собирается. Прошло уже несколько дней с Кидалова (как весьма деликатно называет это Джисон), но Сынмин до сих пор не почувствовал себя хоть толику лучше. Сказать, что Феликс и Джисон смотрят на ситуацию по-разному – это ничего не сказать. Феликс – источник сочувствия и доброты, он предлагает Сынмину объятия, заботу и возможность выговориться. Джисон же сыт по горло развернувшимся в гостиной праздником слёз и трижды предлагает поджог в качестве хорошего способа решения проблемы. – Вот что я предлагаю, – говорит Джисон, наклоняясь вперёд, словно у него есть какая-то грандиозная идея, которая избавит Сынмина от глубокого депрессивного эпизода, – просто забудь его. Феликс толкает его, браня за бесчувственность, но уже поздно: Сынмин пошёл за очередной порцией мороженого. – Я серьёзно! – огрызается Джисон. – Почему мы сидим здесь и грустим из-за какого-то парня? Потому что у него красивые волосы и он говорил кринжовую чушь, чтобы подкатить к тебе? Мы выше этого! – Мы? – вторит Сынмин, поражаясь способности Джисона превращать любые события их жизни в совместное занятие. Бросили Сынмина, а собирается произнести речь о том, что он уже забыл его бывшего парня Джисон. – Ну да, мне кажется, я слышал об этих отношениях столько, что в принципе и сам мог в них состоять, – объясняет Джисон. – Хан, – практически шипит Феликс. Сынмин благодарен Феликсу, хотя Джисон, вероятно, ни за что не даст ему спокойно оплакать свои отношения. – Слушай, – грозно говорит Джисон, – я не мог это сказать, когда ты считал Хёнджина типа своим соулмейтом или кем-то там ещё, но, честно говоря, он не такой уж и классный. Ну да, у него приятная для глаз внешность, но что в нём особенного? – То, какой он трудолюбивый и ласковый. То, каким уверенным я себя чувствовал, когда мы были вместе. То, как он может сказать что-нибудь хорошее о ком угодно. Его чувство юмора. То, что он действительно читал все книги и слушал все песни, которые я ему советовал. То, как он радовался, показывая мне фотографии, которые сделал… – Окей, ты втрескался. Я понял, – жалуется Джисон, закатывая глаза. Он протягивает руку и конфискует ложку Сынмина, чтобы предотвратить дальнейшее поедание мороженого. – Сынмин, на планете есть миллион других парней, которые всё это умеют. – И ни один из них не он, – жалобно отвечает Сынмин. Он падает обратно на диван в ожидании, когда земля под ним разверзнется и поглотит его. Феликс пристально смотрит на Джисона. – Окей, пойдём с другой стороны, – объявляет Джисон, явно поняв намёк на то, что он только усугубил положение. – Давайте поговорим о том, что нам не нравится в Хёнджине. Я начну: он полный профан в видеоиграх. Играть с ним в одной команде – смертный приговор. – Он очень старается, – настаивает Сынмин. – Если не можешь сказать ничего плохого, то вообще не говори! – командует Джисон. Сынмин вздыхает. – Ты прав. Даже в Mario Party фигово быть с ним в одной команде, – подтверждает Сынмин. – Мы всегда проигрывали. – О, вспомнил! – пищит Феликс, а его лицо озаряется при потенциальной возможности подбодрить Сынмина. – Твои родители ненавидят его. Ты всегда был в ужасе от праздников, а теперь можешь поехать домой на Рождество совершенно спокойно. – Пожалуй, это так, – соглашается Сынмин. – Они с мамой не ладят. Он всегда говорит, что она задаёт ему слишком много навязчивых вопросов. – В каком смысле навязчивых? – спрашивает Феликс, хмуря брови. По правде говоря, с мамой Сынмина нелегко найти общий язык: она ещё больший тип А и ещё более властная, чем её сын. Единственное, что разрешалось у Сынмина на ночёвках в детстве, это читать или смотреть образовательные программы. – Вы же знаете мою маму, – вздыхает Сынмин, – она хочет быть в курсе его планов на жизнь, а у него их нет. На прошлой неделе мы ужинали с ней и моим папой, и Хёнджин взбесился, когда она снова начала расспрашивать его об окончании колледжа. Мама так сильно расстроилась. Она позвонила мне потом и извинилась, наверное, раз сто. – Нахуй его, – говорит Джисон, скрещивая руки на груди, – и раз уж на то пошло, нахуй его друзей. – А с друзьями-то что не так? – спрашивает Сынмин, нахмурив брови. – С чего бы мне начать? – вопрошает Джисон. – Чонин, например. Он поганец. Знаешь, сколько раз он закатывал передо мной глаза? – Ты говоришь много всякого, из-за чего хочется закатить глаза, – напоминает ему Сынмин. Джисон хмыкает. – Неважно! Он мне не нравится! – О! – восклицает Феликс, когда у него в голове всплывает ещё больше негатива. – Он крадёт твою одежду. Я видел его в толстовке, которую купил тебе в Сиднее, чаще, чем тебя в ней. – Он не вернул её, – осознаёт Сынмин, а в его голосе вдруг слышится грусть. Наверняка у Хёнджина много его вещей. Он задумывается: хотел ли Хёнджин оставить их себе или же он не хотел утруждать себя встречей с Сынмином? Неужели его толстовка окажется на свалке, раз теперь Хёнджину на него плевать? – О-оу, – запинается Феликс. Джисон сразу же замечает панику на его лице. – Ничего страшного! Я могу просто попросить маму прислать тебе ещё одну. Магазин, где я её купил, находится прямо у нашего дома. Нехотя Сынмин почти соглашается, но пару мгновений колеблется. Почему он должен просто смириться с тем, что всё одолженное Хёнджину теперь навсегда утрачено? Хёнджин разбил ему сердце, да ещё и вещи не отдает. У Сынмина вскипает кровь. Всё это время он грустил и сожалел. А теперь? А теперь он зол. Сынмин отдал Хёнджину три года своей жизни, а тот даже не смог толком объяснить, почему между ними всё кончено. Он даже не смог вернуть Сынмину его толстовку. – Он не может просто так оставить себе мою толстовку. Ты подарил мне её, – решает Сынмин, закрывая крышкой контейнер с мороженым. У Феликса округляются глаза. Сынмин не закрывал недоеденные контейнеры мороженого са́мого Кидалова. – Я позвоню Чонину! – предлагает Феликс. Сынмин игнорирует комментарий, поднимается на ноги и направляется на кухню. – Сынмин! Феликс идёт следом за Сынмином, который убирает мороженое, а затем достаёт ключи из керамической чаши на холодильнике. И как Феликсу его остановить? – Что ты делаешь? – спрашивает Ли, положив одну руку на холодильник, а другую на стол, чтобы заблокировать Сынмину выход из комнаты. – Собираюсь проехаться, – спокойно отвечает тот. Джисон появляется из-за спины Феликса, и его губы изгибаются в ухмылке, когда он понимает, что хочет сделать Сынмин. – Пропусти меня, пожалуйста. – Нет, – решительно отказывает Феликс. – Я не пущу тебя туда. Так ты сделаешь только хуже. – Я просто хочу поговорить с ним, – обещает Сынмин и поднимает руку, словно бы давая клятву. – И разве может стать ещё хуже? Сынмин жестом показывает на три пустых ведёрка из-под мороженого, стопкой стоящих на столе. Феликс морщится. Сынмин всегда заедает стресс. – Я думаю, стоит отпустить его, – заявляет Хан. Феликс отводит локоть и крепко прикладывает его в точности между рёбрами Джисона. – АУ! – Может, хватит мешаться мне? – огрызается Феликс. Джисон на это лишь закатывает глаза. – Сам подумай, Ликс. Ты хоть раз видел, чтобы Сынмин смирился с тем, чего он не понимает? – объясняет Джисон. Сынмин шикает на Хана, поскольку тот говорит о нём так, словно его тут и нет. Ему надоело, что его друзья считают, будто у них есть право голоса в этом вопросе. – Думаю, ты прав, – признаёт Феликс, – и он всё равно поедет, нравится нам это или нет. – Именно, – соглашается Джисон. – Пожалуйста, отойдите, – просит Сынмин. С каждой секундой у него кончается терпение. – Я люблю вас, ребята, но не вам решать. Феликс отходит, но по одному взгляду на него ясно, что он считает это плохой затеей. По правде говоря, даже рациональная часть мозга Сынмина считает это плохой затеей. Однако импульсивная часть, влюбившаяся в Хёнджина в день их знакомства и с тех пор цеплявшаяся за него, хотела ответов. – Я вернусь через час или около того, – объявляет Сынмин, а затем проходит мимо Джисона с Феликсом и выходит через парадную дверь. Он садится в машину, и первое, к чему его побуждает мозг, это поехать. Он бы мог ехать и ехать, пока не перестанет узнавать места вокруг. Возможно, это единственный способ справиться со всем этим. Впрочем, куда бы он сейчас ни поехал, он будет думать о Хёнджине, и от этого ему становится только хуже. Отбросив идею таинственного исчезновения из города, он всё же заводит машину и направляется к квартире Хёнджина. У него есть миссия: этим вечером он собирается вернуть толстовку. Приехав, он паркует машину и сразу же идёт к лестнице, ведущей к квартире на втором этаже, которую Хёнджин снимает с любимчиком Джисона, Ян Чонином. Чонин на год младше их, но со всеми он на равных и по необходимости пользуется остротой своего языка. Джисону не нравится, что кто-то может поравняться с ним. Долгое время он считал себя самым быстрым и остроумным человеком компании, но с Чонином это не прокатило. – Хёнджин! Хёнджин, я знаю, ты здесь, – кричит Сынмин, колотя по двери. – Мне нужно с тобой поговорить! Сынмин выжидает секунд десять, а затем продолжает стучать, стучать и стучать. Наконец, он слышит, как поворачивается замок. Его лицо мрачнеет, когда он видит, что это всего лишь Чонин. – Где Хёнджин? – спрашивает Сынмин. – Сейчас не самое подходящее время, Сынмин… – Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас, – настаивает Сынмин, – он задолжал мне объяснения. Чонин вздыхает и приоткрывает дверь, впуская парня внутрь. Странно чувствовать себя незваным гостем в месте, которое ещё недавно казалось родным. Дверь квартиры открылась прямо в гостиную, где Сынмин провёл сотни ночей с Хёнджином. Он знает эту квартиру как свой собственный дом, а теперь чувствует себя здесь чужим. – Он у себя, – безразлично говорит Чонин. Сынмин поворачивается и идёт по короткому коридору, ведущему к комнате Хёнджина. Он дважды стучит в дверь. – Это я. Меня впустил Чонин, – сообщает Сынмин. Когда дверь открывается, Сынмина потрясает то, что Хёнджин выглядит совершенно нормально. У него не растрёпаны волосы. У него не опухли глаза. Он не приканчивает третье ведёрко мороженого. Он выглядит так же, как и в любой другой вечер, когда Сынмин ни с того ни с сего приходил к нему. – Сынмин, привет, – мягко говорит Хёнджин, медленно отступая назад, чтобы дать Сынмину понять, что тот может пройти внутрь. Он так и делает. Его лишь сильнее расстраивает то, что в комнате чисто. Неужели Хёнджин переносит это всё так спокойно, что убирается в комнате? Он не переедает. Он не гниёт у себя в постели. У него всё хорошо, а он ещё и убирается. – Где моя толстовка из Сиднея? – вдруг спрашивает Сынмин. Хёнджин недоумённо хмурится. – Она серая, на ней бордовыми буквами написано «SYDNEY». Феликс купил мне её в Австралии. Я разрешил тебе её взять, когда мы были вместе, потому что она тебе понравилась и ты в ней мило выглядел, но сейчас я хочу забрать её. – Окей, – тихо говорит Хёнджин. Он идёт к своему столу и берёт кофту, которая висит на спинке стула и в которой Сынмин сразу же узнаёт свою толстовку. Неужели Хёнджин до сих пор её носит? Он протягивает её Сынмину, а тот сжимает челюсть, пытаясь решить, что сказать. – Ты из-за этого примчался сюда? Ты мог написать мне, Сынмин. Я бы завёз её тебе. – Я… Это ещё не всё, – настаивает Сынмин. – Я хочу забрать свой зонт. Мгновение Хёнджин просто моргает, а затем, видимо, решает просто смириться с тем, что Сынмин поехал крышей. Он подходит к своему шкафу и находит жёлтый зонт, который ему подарил Сынмин. Сынмина расстраивает то, как легко он готов его отдать. Они были на первом курсе и стояли возле общежития Хёнджина под этим зонтом, когда впервые поцеловались. Он перешёл в собственность Хёнджина только после того, как несколькими неделями позже во время их свидания пошёл дождь. Хёнджин как всегда был без зонта, поэтому Сынмин предложил ему взять свой, когда они расходились. Он всё равно постоянно забывал зонт, но даже так не стал возвращать его Сынмину. Ему нравилась история. – Что-нибудь ещё? – огрызается Хёнджин, явно теряя терпение из-за происходящего. Сынмин замечает. И решает сделать нечто, чего никогда раньше не делал: он продолжает наседать. – Мой калькулятор. Я дал его, когда тебе в расписание поставили статистику. Хёнджин достаёт его из ящика стола. – Мой красный шарф, который ты у меня выпросил, потому что было слишком холодно, – перечисляет Сынмин. Хёнджин находит его в шкафу и отдаёт. Список требований всё пополняется. Сынмин перебирает в памяти вещи, которые он отдавал Хёнджину и которые изначально принадлежали ему самому. Он доходит до такой степени мелочности, что просит вернуть старые текстовыделители. Хёнджин стискивает зубы. У Сынмина заканчиваются идеи, но он не может остановиться, пока Хёнджин не даст трещину. Поэтому он падает ниже. Он падает ниже, чем сам от себя ожидал, особенно перед Хёнджином. – Я хочу кулон, – наконец говорит Сынмин. Хёнджин останавливается. Он точно знает, о чём говорит Сынмин. На их первую годовщину Сынмин подарил ему крохотный кулон, на подвеске которого выгравированы их имена. С тех пор Хёнджин носил его почти каждый день. У него не было причин его снимать: кулон милый и изящный, он демонстрирует, как сильно он влюблён в Сынмина. – Нет, – прямо отвечает Хёнджин. Сынмин прищуривается. Наконец-то он добился своего. – Отдай его мне, Хёнджин. Я его купил. Он принадлежит мне, – настаивает он. Хёнджин качает головой. – Ты с ума сошёл, – упрекает он. – Нет, не сошёл, и я хочу забрать кулон, – требует Сынмин. Хёнджин надолго умолкает, по-видимому, уйдя в мысли. – Если я его тебе отдам, ты уйдёшь? – спрашивает Хёнджин. Сынмин кивает: в основном потому что больше нет вещей, которые можно с него потребовать. Хёнджин подносит руку к своей футболке и достаёт кулон из-под горловины. Сынмин чувствует, что во рту у него пересохло. Он всё ещё носит его. Он все ещё носит его. – Ты не снял его, – подмечает Сынмин. Хёнджин кивает. – Почему? – Потому что, – бурчит Хёнджин, – веришь ты или нет, но мне нужно больше трёх дней, чтобы забыть человека, в которого я вложил три года своей жизни. – Ты бросил меня, – напоминает ему Сынмин. – Ты разбил мне сердце. – Я сделал то, что было лучше для нас обоих, – огрызается Хёнджин. – В реальном мире у нас ничего не выйдет. – Почему? Ты единственный человек, с которым я себя вижу, – рявкает Сынмин. – Для меня есть только ты. Вот и всё. – Но ты вообще не учитываешь нашу совместимость, – объясняет Хёнджин. – Быть твоим парнем слишком тяжело, Сынмин. – Что это, блять, значит? – спрашивает тот. – У тебя есть сраная свадебная доска на Пинтересте, и каждый раз, когда я вижусь с твоими родителями, они двадцать минут допрашивают меня о том, что я собираюсь делать со своей жизнью. Ты хорош во всём, и у тебя вся жизнь распланирована наперёд. А я не такой. Я не знаю, как быть таким, – возмущённо выпаливает Хёнджин. Сынмин уверен, что он уже всё это говорил: вероятно, Чонину. Тем не менее, он почти видит, как расслабляется челюсть Хёнджина после того, как тот наконец высказал всё в лицо. – Знаешь, какие у меня сейчас планы на жизнь? Я хочу уйти в лес и затеряться там на год, делая фотографии. Тебе нужен кто-то с готовым планом на пять лет, кто готов заранее выбирать имена для детей, а не тот, кто хочет, блять, повторить «В диких условиях». – Я бы с радостью повторил с тобой «В диких условиях», Хёнджин, – тихо признаётся Сынмин. – Мне нравится планировать. Мне нравится знать, что ждёт меня в будущем. Мне нравится знать, куда мы направляемся. Но ты мне нравишься больше, чем всё это вместе взятое. – Правда? – шёпотом спрашивает Хёнджин. Сынмин кивает. – Правда, – подтверждает он. – Давай проведём всё лето после окончания колледжа разъезжая по стране, останавливаясь в маленьких городках, разговаривая с незнакомцами и делая фотографии, а потом напишем об этом, как ты и хотел. – Твоя мама была бы очень зла, – отмечает Хёнджин. Сынмин пожимает плечами. Это так. Его мама никогда не была большой поклонницей Хёнджина. Она видела в фотографии хобби, а не работу. – Она была бы в ярости, – подтверждает он. – И ты всё равно хочешь это сделать? Сынмин кивает. – Это всего одно лето. Она переживёт. Это моя жизнь. И я хочу, чтобы ты в ней был, – объясняет Сынмин. Хёнджин вздыхает, беря в руку подвеску своего кулона. – Но что будет, когда лето кончится? – спрашивает он, стискивая кулон между пальцами. Сынмин только хмурит брови. Хёнджин ничего не планирует. Он не задаёт вопросы о будущем. Ему всё равно: он живёт настоящим. – Я не знаю. Разберёмся, – заключает Сынмин, пожимая плечами. Он бросает на пол все вещи, которые держал в руках, и кладёт ладонь Хёнджину на щёку. – Нет. Этого недостаточно, – заявляет Хёнджин, отталкивая его руку, – потому что я знаю: когда ты так говоришь, ты имеешь в виду, что я передумаю. – Да ладно тебе, Хёнджин, – со вздохом говорит Сынмин, – ты можешь работать над фотографиями где угодно. – Вот оно что, – нараспев протягивает Хёнджин. Он не может удержаться от смеха. Сынмин же не понимает, что в этом смешного. – Так и знал, что ты это скажешь. – Это наиболее логичный для нас вариант … – Почему именно я должен идти на компромисс? – Хёнджин практически всхлипывает. – Ты хоть раз подумал о том, чтобы самому поехать со мной? Ты всегда хочешь, чтобы я переступал через себя. Всегда. – Я этого не говорил… – А тебе и не нужно, – утверждает Хёнджин. – Точно так же, как даже не нужно было говорить, что в тот день ты встал на сторону своей матери. Я понял это, потому что ты даже не вступился за меня. – Это не так… – Я чувствовал себя так, – перебивает его Хёнджин, – и тогда я понял, что как бы сильно я ни любил ту версию тебя, которая любит писать и потратит полчаса на то, чтобы отвезти меня в локацию для фотографий, о которой я только слышал, ты всегда будешь парнем, который мечтает поставить белый заборчик у дома и работать с девяти до пяти. Я не могу тебе этого дать. – Почему? – шепчет Сынмин, пытаясь переплести свои пальцы с пальцами Хёнджина. Тот отдёргивает руки. – Потому что я не хочу, – прямо говорит он. – У нас вся жизнь впереди, Сынмин, и, возможно, когда-нибудь я захочу жить в одном месте, иметь стабильную работу и распорядок дня, но не сейчас. Сынмин останавливается. Он не может с этим поспорить. Что ему сказать? Переосмысли это. Может, если копнёшь поглубже, окажется, что ты всё-таки любишь меня достаточно сильно. – Так значит, теперь правда всё? – наконец осознаёт Сынмин. Он ничего не может сказать или поделать, чтобы изменить то, что после выпуска ему нужно остаться здесь, а Хёнджину нужно быть где угодно, но только не здесь. – Думаю, да, – подтверждает Хёнджин. Сынмин лишь глубоко вздыхает, а затем поднимает с пола толстовку и открывает дверь. Ему не нужен зонт. Ему не нужен калькулятор. Честно говоря, ему и толстовка не нужна, он просто не хочет, чтобы Феликс психовал и заставлял свою маму купить ещё одну. – Знаешь, – вдруг произносит Хёнджин, – я правда думаю, что тот Сынмин, который любит писать и у которого никогда нет вдохновения, которого ты игнорируешь, потому что твои родители были бы им недовольны… Тот Сынмин бы хотел поехать со мной. – Да, – тихо говорит Сынмин, – он бы хотел. Снова повисает тишина. У Сынмина слов нет. Хёнджин хочет сказать ещё многое. – Он нужен тебе? – спрашивает Хёнджин, пытаясь расстегнуть кулон. Сынмин лишь качает головой. – Можешь притвориться, что тот другой Сынмин его тебе подарил, – предлагает Сынмин прежде чем покинуть комнату. Сынмин выскакивает из квартиры, даже не обращая внимания на попытку Чонина попрощаться с ним. Вернувшись в машину, он может лишь прижаться лбом к рулю и спросить себя о чём он, чёрт возьми, вообще думал, когда ехал сюда. Феликс был прав: он сделал только хуже. Заведя машину, он тут же поддаётся импульсивному желанию. Он просто начинает ехать. Он проезжает четвёртый дом после своего, когда до него доходит, что он не едет домой. Для Сынмина такое было ненормальным. Он никогда ничего не делал, не предупредив Феликса и Джисона. Однако он продолжает ехать. Ему нужно время подумать. Ему нужно время на себя. Примерно через двадцать минут своего бесцельного путешествия Сынмин задумывается: что значит любить кого-то безусловно? Он делал это хоть когда-нибудь? Если Хёнджин так ему дорог, разве не сделал бы он что угодно, чтобы удержать его? Почему он так противится переменам в жизни, которые идут вразрез с планом его матери? Одна его часть хочет позвонить Хёнджину, извиниться перед ним и сказать, что в этот раз он сам пойдёт на компромисс. Другая же его часть до сих пор прислушивается к матери, до сих пор слышит, как Джисон говорит, что есть ещё миллион парней как Хёнджин. Почему же ему так больно? Сынмин просто едет и едет.