Царапки

Зимний холод пробирался через рамы старых окон, заставляя сильнее кутаться в пуховое одеяло (самое теплое, что есть в доме, то, которое тебе «пожертвовали» родители) и прятать нос в подушке. Рано или поздно, но это придется сделать. Придется, в конце концов, подняться. Начать что-то делать, куда-то собираться и идти. Сложно проснуться из-за того, что на улице темно, мозг не принимает это за утро, он до сих пор в отчаянной попытке пытается убедить тебя в том, что сейчас ночь, и можно ещё спать, но нет. Реальность куда более сурова и не так радушно тебя готова встречать с каждым новым днём. Ноги ступают на холодный пол, глаза сильно слипаются, а голова тянется к подушке вновь, но ты должен. Обязан подняться и пойти. Антон чистит зубы, сверлит взглядом раковину, которая покрылась странным желтым налетом, а в отражении зеркала встречается с одинокой лампой на потолке, слегка покачивающейся и отдающей слишком теплый, почти оранжевый, свет. Эта обстановка начинает раздражать, ступеньки на лестнице раздражают, громко гремящая посуда на кухне, да вообще всё. Только уже покидая дом и отдавая себя морозу он смог вернуться в сознание, ибо до этого находился в странной прострации. Под подошвами ботинок скрипит снег, да так громко, что хочется вырывать барабанные перепонки, лишь бы не слышать. Вокруг такая давящая тишина, а эти звуки природы выбиваются из мироощущения. Проходя в густом лесу Антон ловит себя на мысли, что это весьма странная локация для такого оживленного (по мерках деревни, конечно) населенного пункта. Почему здесь нет какой-то конкретной тропинки, один-два фонаря, как минимум? Это всё очень странно, зато голова забивается обдумыванием этого момента и не зацикливается на скрипящих ветках деревьев. Идет в эту темноту, а у самого в голове лишь то, как бы быстрее добежать до школы, чтобы оказаться в тепле и освещении. На заднем дворе школьного заведения Петров видит несколько старшеклассников (те, кто, всё-таки, явились на первый урок, а не приняли решение прогулять), пару девочек из, вроде бы, седьмого класса и Рому. Все стояли с сигаретами, зевали, а после с чрезмерной агрессией схлопывали челюсть обратно, видимо, им тоже надоела эта бесконечная зевота с утра. Антон, даже не задумываясь, подходит к Роме и машет ему издалека рукой, дабы тот заметил. Пятифанов отрывает взгляд от, уже коричневатого, фильтра сигареты, а его губы растягиваются в улыбке. Он здоровается с одноклассником за руку, и после этого Антон обессилено припадает спиной к кирпичной стене здания школы. Он буравит глазами темное небо, на котором не видно звезд, даже это приятное глазу наслаждение у него отняли, хоть сейчас и не ночь, но всё равно ведь обидно. Он поворачивает голову на Рому, который смотрит на него. - Дыру прожигаешь или у меня зубная паста опять на щеке? - спрашивает Петров, принимаясь рукавом куртки тереть щеку, даже не дожидаясь ответа. - Думаю о том, как бы подбить тебя с уроков уйти, - скучающим тоном отвечает парень, отводя взгляд от собеседника. Антон укоризненно ведет бровью, скользя по Роману глазами снизу вверх. И что это вдруг за предложения такие? С каких это пор стало нормой уходить? Нет, юноша не хотел нудить, но просто… А что если потом родителям позвонят, после вновь будут эти ссоры на пустом месте, скандалы, а через время ссора из-за поведения сына станет отдельной от этой ситуации ссорой родителей между собой. Им лишь бы повод дай - глотки друг другу перегрызут. Но в тот же момент предложение казалось весьма заманчивым, потому что он был уверен в том, что уснет на уроке алгебры. - Мать ушла куда-то, хата свободна, можешь там поспать, вижу ведь, что хочешь, - Рома заговорщически улыбается, играет бровями, а после заливается задорным хохотом, пару раз хлопая Петрова по плечу. Что за резкие перепады настроения - неясно. Может это от табака такая реакция у людей неадекватная на всё или Пятифанов просто с ума сходит? Но, так или иначе, от этого поведения внутри стало невероятно тепло, даже показалось, что их голов коснулись теплые лучи солнца. Зима в их поселении казалась просто бесконечной, что будто никогда не появится на этом небе солнце и они обречены на эти тяготы бытия, в бесконечных лесах и снегу. Но когда Рома так смеется и улыбается - данное представление стирается за секунду. Создается впечатление, что на улице уже весна. Антон ведет плечами, делает вид, что ещё не решил, не обдумал предложение друга, но сам понимает, что это лишь крохотный спектакль для одного единственного зрителя. И зритель ведется, глазками стреляет, старается каждую эмоцию на чужом бледном лице уловить, каждое микродвижение. - Ладно, давай, - сдается Петров, хмыкая, и отлипает от стены, убираясь прочь от школы. Рома поздно спохватился, так что буквально уже догонял парня. Когда, наконец-то, добежал пытался привести дыхание в норму, кидая дотлевшую сигарету, которая уже успела обжечь пальцы, себе под ноги. Пятифанов что-то щебетал о том, что дома не убирал, так что пусть Антон не смущается. Но Антон и не думал смущаться, ему абсолютно всё равно. - Как давно матери дома не было? - внезапно спрашивает Петров, выпуская клубы пара изо рта. Он так себя всегда развлекает. Или отвлекает? - Дней пять уже, - будничным тоном отвечает собеседник, пиная ногами снег. - Так долго! - вскрикивает внезапно юноша, - Ты почему в милицию не идешь?! Заявление напиши, вдруг она пропала?! - парень хватает Рому за плечи, трясет его немного, чтоб уже в себя пришел! Как так, матери столько нет, а он даже не колышется. - Тох, ты че? Опух, ёпта? - Пятифанов вновь солнечно улыбается в его лицо, а изо рта несет отдаленно мятой и сильно табаком, - Бухает где-то, вернется она. - А какое самое продолжительное время её не было? - юноша отпускает одноклассника, продолжая дальше идти по дороге, будто ничего не было. - Несколько недель, ну, около месяца, короче. - И как ты один так долго? - с нескрываемым изумлением в голосе спрашивает Антон. - Каком кверху, - бесцветным голосом отвечает ему парень и они смолкают. Идти домой к Роману от школы нужно было минут десять. Шли в тишине, каждый думал о своем. Лично Петров думал о том, что как бы они с Ромой не были близки - он перегнул с расспросами. Видимо, для Пятифанова семья - это не самая приятная тема для диалога, да тут и так это было ясно, только вот почему Антон сам не сумел догадаться, что другу может быть неприятно? Может он и правда иногда не думает о том, что говорит? Не следит за языком и несет всякую околесицу? И сколько, интересно, раз он так делал и ему просто об этом не сказали? Не тыкнули носом, как это сделал Рома. Таких прямолинейных как Пятифанов нужно ценить. С такими проще, с ними нет проблем о том, что было сказано не так, что было сделано не так. С такими всегда просто, но только больно получать втык за бесконечные расспросы, пусть и не прямой «втык», а словесный. Какая разница, физический он или моральный если и так и так стыдно будет. Роман отворяет хлипкую дверь ключом, хотя, при желании, её можно было бы просто выбить тем, что чуть сильнее надавить на дерево ладонью. Но это озвучивать Антон не стал. Как бы себе Петров не представлял жизнь друга, но его дом был вполне… Обычным? Чистенький весьма, очень тепло внутри, электричество присутствует. На самом деле, не так и отличался дом Ромы от дома Антона, разве что второго этажа не было, да и всего-то. И на кухне чисто, даже продукты какие-то есть. Петров не особо понимал почему Роман так беспокоился, всё ведь отлично с его домом, такой же как у всех. Юноша представлял какую нибудь ужасно разваливающуюся хибару, с тараканами, пауками, постель с клопами, но нет. Представление может быть отвратительно ошибочным. Пятифанов снимает верхнюю одежду, Петров же повторяет за ним. Проходя вглубь дома, предварительно получив разрешение от хозяина, Антону всё больше там нравилось. Скорее всего, это жилище досталось в наследство или что-то около того, возможно, отец Ромы его построил, но это уже так… Догадки. Подобные вопросы тоже могут быть смущающими, поэтому парень кусает язык, сдерживая себя от словесного потока. Друг ставит на плиту чайник, пока Петров всё ещё бродит по комнатам, рассматривая каждую мелочь. - Да что ты там ходишь, я не пойму! - со спины появляется Рома, нависая над согнувшимися около очередной фотографией на тумбочке Антоном. Неожиданно вздох вырывается из груди, а за ним следует ойканье, из-за тесного контакта и внезапного появления Пятифанова. Это могло бы быть смущающим, вот только Роман даже бровью не повел, продолжал так стоять и тоже пялиться на это фото, будто впервые в жизни его видит. - А, это батя мой, вот стоит, - он тыкает пальцем в мужчину, который стоял в толпе родственников на общей семейной фотографии, - а это мать, - вновь указывает уже на приятной внешности женщину. Петров подмечает, что одноклассник на нее безумно похож. Такие же черные глаза-пуговки, темные волосы, слегка вьющиеся на концах и непослушная челка, стоящая дыбом. Да они даже улыбались одинаково, о чем речь? Ощущение защищенности в этом доме не могло покинуть душу Антона, он чувствовал себя так спокойно, как не чувствовал никогда. Веки противно слипались, а губы примыкали к розовой чашке с чаем. Рома стоял поодаль, спиной к кухонному гарнитуру оперевшись на него руками, смотрел за спину друга, туда где было окно. Думал о чем-то своём. - А для чего ты меня-то позвал, сам же мог уйти? - подает голос Петров стягивая с носа очки, судорожно потирая глаза. Как можно так сильно устать, после пробуждения прошел лишь час. - Ну, чтобы орали потом не на меня одного, а и на тебя тоже, - парень улыбается, оголяя ряд зубов и явные клыки. - Подло, - Антон хмыкает, упираясь взглядом в стол, - но справедливо. Через какое-то время Роман отвел его в свою комнату спать, а сам ушел в комнату матери. В спальне Пятифанова не было ничего примечательного, в плане, прям вообще. Там не было никакой частички того, что здесь вообще кто-то живет. Во всех комнатах были фотографии, вышитые нитками картины, да хоть что-то. У Ромы же только письменный стол перед окном, кровать в углу и небольшой шкаф. Всё. Никаких даже плакатов на стенах, на столе ничего не валялось. Это не пугало, но внушало какое-то неопределенное чувство странной тоски. Не может быть такого, что Роме ничего не нравится. Или может? Когда светлой головы касается подушка из уст вырывается усталый стон, Петров зарывается в одело до самых глаз и мгновенно засыпает. Здесь спокойно, даже очень, и тихо. Наконец-то долгожданная тишина дома. То, чего Антон так давно не слышал, пусть и дом не его. Хотелось бы остаться тут навсегда. Просыпается он от того, что чувствует резко ударивший в нос запах табака. Парень слегка морщится, старается спрятаться в постельном белье от этого запаха, но ничего не выходит. Он окончательно проснулся. Поворачивает голову и вновь этот холод из окна, реальность будто повторяется, словно он в цикле одинаковых событий по пробуждению. Рома стоит у открытого окна выпуская в колющий мороз сизый дым. Он успел переодеться, стоит в длинной белой футболке, каких-то шортах, явно не по размеру, а на плечи накинута олимпийка с тремя полосками. Через пару минут Пятифанов потушил сигарету и повернулся на кровать. Антон уже сидит на ней, подняв голову к потолку. - Который час? - хриплый голос юноши бьет по звенящей тишине, эхом ударяясь о бетонные стены. - Начало второго, - как можно так много спать, хотя, голова даёт оплеуху за это, в отместку даруя головную боль. - Спасибо. Роман скептически ведет бровью, странно покосившись. - За что? За то, что я по часам умею время определять? - За то, что позвал меня, в школе бы я точно уснул, - Антон усмехается, цепляя глазами на столе появившийся нож-бабочку. Его до этого там не было, зачем он понадобился Роме? Но друг будто читает его мысли, присаживается за стол, раскрывает нож и что-то выцарапывает на поверхности стола. Петров подходит к нему со спины, заглядывает через плечо и видит царапки из разряда домиков, облаков, каких-то силуэтов, надписей. Выглядит очень даже интересно и цепляюще, хочется внимательнее рассматривать поцарапанный стол, всматриваться в каждый рисунок, провести по истерзанному дереву пальцами. Сейчас Рома ножом выводил стройную и аккуратную ёлку, которая смотрелась на этаком «полотне» очень кстати. Эти рисунки вписывались в окружающую обстановку, выглядели так, будто им уже лет двадцать, но нет. Дерево начали царапать совсем недавно, оно всё ещё «кровоточит». - Нравится? - спрашивает Пятифанов не отрываясь от своего деяния. - Очень, - Антон продолжает завороженно смотреть на рисунки, цепляясь взором за огромное количество бабочек, с особым усилием выведенных, - а можешь что-то о нас здесь оставить, чтобы на века запечаталось? Роман вновь хмыкает, поворачивается на собеседника, смотрит несколько секунд, а после разворачивается к столу, выводя буквы. Буква «А» прослеживается через пару минут, крупная, красивым шрифтом, с интересными завитушками. Через десять минут (Антон не заметил как они пролетели, так как завороженно смотрел на длинные паучьи пальцы, что сжимали в руках твердую рукоять ножа) каллиграфическим почерком было выведено «А + Р», а снизу была приписка даты: «17.01.1997». Петров улыбается, так ярко, так искренне, ему действительно это нравится, ему приятно видеть этот отпечаток их времяпрепровождения вместе. Совсем скоро они станут ещё старше, разъедутся кто куда, в поисках лучшей жизни и забудут об этом существовании. Вычеркнуть из памяти можно попробовать, можно постараться не вспоминать, сбежать, уехать, покинуть… Это всё возможно, но вот только эта надпись, с огромной вероятностью, останется здесь навсегда. Стол может оказаться в других руках, его можно выбросить, отдать, разломать, но надпись будет здесь вечно. И в его сердце она остается клеймом, сильно обжигая легкие, что аж хочется прокашляться. Рома поднимается со стула, оказываясь лицом к лицу с Антоном. Некоторое время смотрит четко в глаза, даже не моргает, а после крепко к себе прижимает за плечи, проводит пальцами по загривку, будто пытается слиться с юношей и стать одним целым, одним большим месивом. Когда акт внезапных объятий обрывается Петров продолжает глупо смотреть на Пятифанова. Глаза размером с пять копеек, такие вытаращенные, выразительные, цвета льда или замороженного Байкала. Лицо Антона оказывается непозволительно близко к лицу друга. И он слепо мажет губами по губам напротив, сразу, как ошпаренный, отстраняясь. Рома смотрит на него, а в черных, как лес рядом с его домом в темное время суток, глазах не читается совершенно ничего. Там пустота. Лишь мириады звездочек поблескивают на дне зрачков. Складывается впечатление, что смотришь вглубь черной дыры в бесконечном космосе, либо на дно самого страшного, по мнению людей, океана. Пугающе, но зачаровывающе одновременно. Вроде, должен быть и страх этого, но так хочется увидеть, хотя бы одним глазком. Пятифанов примыкает к устам Антона, сминая его губы своими, ощущая это специфичное «нечто» после сна и привкус лимона который был в чае, что пил Антон утром. Растворение в нежности происходит моментально, Петров обхватывает его шею своими руками, притягивая ещё теснее, ощущая руки чуть выше своей талии. Именно в данный момент хочется исчезнуть, чтобы закончить свою жизнь на этом моменте, потому что спокойнее и защищеннее он себя вряд ли ещё почувствует. Рома отстраняется, смотрит в пол, ничего не говорит. Они оба понимают, что обсуждения здесь ни к чему. Эта временная окрыленность была необходима, когда вокруг так холодно и страшно. Это было важно. Когда-то было важно.