Милый мой, родной...

      Тони всегда знал, что он — удачливый сукин сын.       В самом деле — столько шансов умереть мало кому выпадало, и каждый раз удавалось старуху с косой обмануть, просочившись меж ее костлявых пальцев.       Удача сопутствовала ему и в бизнесе.       Ему удалось не только не промотать отцовское наследство между попойками и оргиями молодости, но и приумножить его, построив поистине великую корпорацию. А после — еще пару раз вполне успешно менять в ней курс.       На самом деле, Тони считал, что лимит его удачливости и так превышен, но вот к его обнаженной груди прижалось замёрзшее, подрагивающее тело Питера, и все прошлые удачи в жизни показались сущей ерундой…       Мальчик был напряжен до звона в мышцах, но стоило Тони, не сдержавшись, обхватить его руками, прижимая к себе, легко растирая покрытое толстовкой предплечье, как он мгновенно расслабился, растекся по его телу, глубоко вздыхая и прикрывая глаза.       Волшебное ощущение, которое, как он думал, больше никогда не почувствует.       — Может быть, мне закрыть окно? — хрипло пробормотал он в розовое ушко. — Холодно?       Сам Тони предпочитал спать в одних боксерах.       — Уже нет, — на грани слышимости пробормотал Питер.       — Я тебя разбудил? Прости.       — Нет… Ничего. Я… Я рад, что мог тебе помочь.       — То есть, я разбудил тебя не в первый раз? — нахмурился Тони.       Чуть повернувшись, Питер приподнялся, заглядывая ему в лицо.       — Я не знал, что ты плохо спишь, и мне хотелось помочь. Хватало всего нескольких минут.       — А я-то думал, — почему мне тут так хорошо спится, — мягко усмехнулся он. — А оказывается, меня тут сторожил мой маленький ангел.       Сумрак в комнате не позволял видеть, но почему-то он почувствовал, что Питер покраснел. Он снова ткнулся было ему в плечо, но, будто что-то вспомнив, опять приподнял голову.       — Обещай мне, что никогда больше не сделаешь ничего, что касалось бы меня — физически или нет — без моего согласия? Хотя бы просто рассказывай мне обо всем, черт с ним, с согласием…       Его голос — такой уставший, отчаявшийся, болезненно-дрожащий, полоснул по сердцу, и Тони рывком перевернул их, оказываясь сверху.       — Обещаю, маленький. Это была большая ошибка, о которой я буду сожалеть до конца своих дней, но, если ты сможешь меня простить, я больше никогда ее не повторю. Я хочу быть с тобой вместе во всех возможных смыслах, постараюсь сделать все, чтобы мы могли доверять друг другу. Прости.       — А я — с тобой, — Питер смотрел серьезно, его глаза блестели в едва зарождающемся свете нового дня. — Простил давно. Даже когда я не помнил тебя, я не прекращал тебя любить. Наверное, поэтому мне было так больно.       На это нечего было ответить, нечего возразить. Тони не мог сразу одним махом стереть эту боль, но мог сделать так, чтобы она не повторилась. Они оба могли стать друг для друга спасением.       На поцелуй Питер откликнулся охотно, с энтузиазмом и жаром, в каждом его движении сквозила какая-то особенная настойчивая податливость и нетерпение. Чуть отстранившись, Тони мягко коснулся уголка рта, щеки, скулы, добрался до уха и негромко поинтересовался:       — Чего ты хочешь, родной?       Тони видел явные свидетельства его возбуждения: дыхание, зарозовевшая шея и уши, слегка приоткрытые будто в готовности губы. Но, возможно, не стоило торопить события?       — Тебя — шепнул, наконец, Питер. — Так хочу тебя, Тони! Целиком.       — Я и так весь твой, без остатка. Мы можем не торопиться.       — Я ждал тебя, чертовых четыре месяца и не планирую ждать больше ни секунды, — нахмурился он. — Возьми меня, Тони. Хочу быть твоим. Хочу тебя в себе.       Выразиться более четко он просто не мог, и Тони будто наяву услышал как с треском порвался последний канат, удерживающий его самообладание.       Он потянул за край толстовки, вытряхивая из нее Питера, и тут же перехватил его протянувшиеся к нему руки, прижимая запястья к подушке, наваливаясь всем весом. Прикусил мочку, обвел языком ушную раковину.       — Тогда держись, маленький, — жарко выдохнул. — Потому что ты все получишь по полной программе.       И снова запечатал рот властным, крепким, поцелуем. Долгим, тягучим, распаляющим и успокаивающим одновременно. И тело под ним расслабилось, голова запрокинулась, доверчиво обнажая шею. К которой Тони и спустился, сперва целуя, потом прикусывая — легко, а потом сильнее, чувствительней, острее, на грани боли.       В самом начале их отношений, решительности Питера хватило только на первый-второй поцелуй, а после он — нерешительный и смущающийся — раскрывался постепенно, осторожно изучая эту новую для себя сферу, чувственную сторону своей натуры. Тони не торопил его и тогда. Видеть, как все сильней пробуждается в нем прежде так глубоко скрытая даже от него самого страсть, помогать ей выйти на поверхность, вместе изучать, что нравится, а что нет, знать, что это он, Тони, стал первопричиной, что ему позволено — от всего этого перехватывало дыхание. Готов был медлить он и сейчас, вот только у Питера оказались совсем другие планы.       Прикусив в ответ его ключицу, он провел ладонями по вмиг поджавшемуся животу Тони вверх, огладив соски, чуть царапнув их кончиками ногтей. А потом длинно застонал, отзываясь на особенно сильный укус в шею.       — Еще! Сильнее, Тони, я хочу чувствовать тебя сильнее…       Тони прижался быстрым поцелуем к приоткрытым губам и обеими руками обхватил его лицо. Замер на мгновение, до конца осознавая, какое же невероятное доверие ему оказано. Для того чтобы вот так передать весь контроль, отдаваясь до конца — без остатка.       Он с нажимом очертил большим пальцем нижнюю губу, прежде чем наклониться и снова припасть к нежному, отзывчивому рту. Когда-нибудь этот ребенок точно сведет его с ума. Или спалит, к черту, все оставшиеся предохранители.       С трудом оторвавшись, Тони заглянул в раскрасневшееся, разморенное лицо. Питер смотрел неотрывно из-под потяжелевших век. По нижней губе быстрым росчерком прошелся розовый язычок. Каждое сказанное им прежде слово до сих пор обжигало кровь. Он ждал, и ожидание это невозможно было обмануть.       Невозможно сплоховать.       Тони прошелся растопыренными пальцами по груди, повторил путь губами, прижался поцелуем напротив часто стучащего сердца, сместился вправо, жадно вылизывая сосок, а после — прикусывая на самой границе с болью. Питер под ним вздрогнул, ахнул почти беззвучно и непроизвольно, обхватил его затылок, крепче прижимая к себе.       — Да-а-а…       — Тебе нравится? — Тони снова пытливо заглянул в лицо, и, увидев утвердительно дрогнувшие ресницы, повторил то же самое с другим соском. Когда-нибудь, когда возбуждение не будет туманить так сильно разум им обоим, он посвятит весь вечер лаская его только тут, слушая невообразимо эротичные стоны и вздохи.       Питер непроизвольно напряг бедра, давая понять, что сгорает от каждого поцелуя и прикосновения. Втянул воздух сквозь зубы, когда Тони скользнул свободной рукой вниз, чтобы приласкать все еще спрятанный в пижамных штанах член.       Ш-ш, — шепнул он, коротко целуя тонкие губы. — Все хорошо. Расслабься, доверься мне, милый мой, родной…       Снова поцеловал, тягуче и глубоко, припоминая все самые-самые чувствительные места. Тронул поцелуем оставленный на шее след. Через несколько часов из-за регенерации от него ничего не останется, но пока метка ярко выделялась на светлой коже. Хотелось оставить еще одну, такую же, с другой стороны, и он не стал противиться этому желанию. Тони гладил, прихватывал, прикусывал, массировал нежную кожу, не оставляя без внимания ни единого участка, каждым жестом, каждым движением показывая: сейчас ты весь и полностью мой, без остатка, я хочу доставить тебе удовольствие и я это сделаю. Питер беззвучно шевелил губами, то ли умоляя, то ли пытаясь что-то сказать. Тони склонился низко, пытаясь разобрать.       — Что? Что, мой маленький, мой хороший?       — Люблю тебя… я… больше жизни… мой Тони…       — Не больше, чем я тебя, сердце мое…       Пробравшись пальцами под резинку белья, и, обхватив его член, Тони несколько раз провел от основания до влажной головки. Отметил, как Питер тяжело проглатывает всхлип за всхлипом, и как вздрагивает, напрягая плоский живот. Пора было приступать к основному действу, потому что собственное возбуждение уже достигло такой точки, что кровь закипала. Тони знал, что еще слишком рано, надо терпеть, ради Питера сделать все правильно и дотошно, но едва мог дышать, глядя на открывшуюся картину расхристанного, зацелованного парня с влажными, прилипшими ко лбу кудряшками.       — Приподнимись, мой хороший, — он потянул с Питера пижамные штаны, удовлетворённо наблюдая, как охотно тот с ними расстается, даже не замечая, что теперь полностью обнажен и открыт под его жадным темным взглядом.       Он слегка надавил на его колени, побуждая раздвинуть ноги, зацеловывая и вылизывая живот, ямку пупка, нежную тонкую кожу внутренней стороны бедер. Здесь следовало касаться совсем невесомо и нежно, ведь Питер здесь такой чувствительный. А вот повыше, у тазовой косточки, можно немного прикусить и тут же зализать след зубов. И гладить, гладить всего, от головы до кончиков пальцев, прежде чем, шалея от собственного возбуждения, вобрать в рот его ровный напряженный член.       Питер задушено всхлипывал, то и дело облизывая и закусывая губы. Он по-прежнему оставался удивительно тихим, и Тони хотелось довести его до криков, чтобы он голову терял рядом с ним.       — Не сдерживайся, малыш, — на секунду выпустив его изо рта, проговорил Тони. — Я хочу быть уверенным, что все делаю правильно, хочу слышать, что тебе хорошо.       И Питер застонал, жалобно, длинно и протяжно, как будто ждал разрешения все это время, а потом сбивчиво зашептал:       — П-пожалуйста. Я хочу… я б-больше не могу. Когда т-ты т-так делаешь, я… я не могу. Хочу прямо сейчас, Тони-и-и!       — Переворачивайся на живот.       Он потянул уже мало что соображающего Питера за руку, направляя, одновременно пытаясь нашарить в лежащем на тумбочке несессере смазку и презерватив. Не то чтобы он готовился заранее… Хотя черт с ним — готовился. И надеялся.       Он медленно провел ладонями по спине, разглаживая каждую мышцу, обводя ее контур и принялся целовать лопатки и между ними. Нанес на пальцы прозрачный гель и растер, согревая.       — Сейчас я прикоснусь к тебе. Не зажимайся, я не сделаю больно, — шепнул, прижимаясь всей грудью к тонкой спине, а пахом — к круглым молочным ягодицам. — Чувствуешь, как я тебя хочу?       Питер снова зашелся долгим несдержанным стоном, откровенно подаваясь назад, притираясь к внушительной выпуклости под боксерами.       Одновременно лаская ствол и поджавшиеся яички, Тони огладил вход и уверенно, не давая шанса испугаться, протолкнулся внутрь одним пальцем, покачивая им из стороны в сторону, растягивая девственный вход.       Питер дернулся сначала в попытке отстраниться, потом — насадиться сильнее.       — Я… х-хочу больше!       — Терпи, — убедившись, что не причиняет боли, добавил смазки и второй палец, тут же находя и потирая простату, отчего Питер уже совсем размяк, заскулил, частыми движениями пытаясь трахать себя его пальцами. Почувствовав, как он вздрагивает и сладко сжимается изнутри, Тони едва не кончил, пришлось притормозить, стянуть боксеры и пережать собственный член у основания.       Впоследствии он собой очень гордился.       Пожалуй, дольше в постели с Питером Тони больше так и не смог продержаться, чем в их самый первый раз, но сделал он все правильно. Никакой боли, страха или напряжения не должно было остаться в памяти, только чистое, тягучее наслаждение.       Когда в Питера входило уже четыре пальца, а сам он, обессилев, грудью повалился на постель, Тони добавил еще смазки и, толкнувшись пальцами в последний раз — сильно и настойчиво, заменил их, наконец, своим членом и вошел внутрь одним длинным, сильным толчком.       — Даааа, — простонал Питер, дернувшись ему навстречу. — Да, еще.       И, сходя с ума от желания и обхватившей его жаркой тесноты, Тони сжал его бедра так крепко, что после наверняка останутся красные следы от его пальцев, а после взял уверенный, четкий темп, раз за разом ударяя в заласканную простату. Питер стонал и всхлипывал, и подмахивал, насаживаясь сильнее, и просил — нет, требовал — ещё.       Кожа мальчика под его руками казалась обжигающе-горячей. К ней тянуло, и, наклонившись, Тони целовал выступающие позвонки. Это не могло продолжаться долго, они оба были уже на самом краю, нервы раскалились добела, в паху тянуло острейшим наслаждением, усиливавшимся от того, как Пит начал мелко трепетать изнутри и снаружи, и прерывисто хватать ртом воздух, напрягаясь все сильней каждой мышцей, проваливаясь в яркий оргазм. И практически невозможно было вынести это — нарастающее, нарастающее… Тони положил руку Питеру на член, делая пару уверенных движений и глухо застонал, сцепив зубы, замер, войдя до упора, звонко шлепнув пахом по упругим ягодицам раз, ещё раз, и ещё… Согнувшись, как будто его ударили под дых. Перед глазами потемнело, уши заложило, унося в огненном вихре высвобождения. Он не понимал, как удалось удержаться и не повалиться на Питера, прижав его к постели все еще вздрагивающим телом.       А тот тоже вздрагивал и часто дышал, и в руке ощущалось теплое и липкое. Опустившись рядом, повернув его лицом к себе, Тони обнаружил, что вид у того, как у пьяного. Расфокусированный взгляд замер на его лице, и он привлек Питера еще ближе, ласково гладя по плечам, целуя губы, щеки, висок, безмолвно говоря «спасибо».       Сперва Питер почти не двигался, почти не откликался, словно с усилием вспоминал, как заставить работать непослушное тело, но вскоре уже обнимал обеими руками и жался, жался, жался тесней, как будто хотел слиться воедино. У Тони и самого было ощущение, что их обоих помотало в шторме, выбросив на берег ошалелых и обессиленных, и оттого не хотелось его никуда от себя отпускать. Так и лежать, утыкаться носом в растрепанные волосы, целовать расслабленно-податливые губы и не размыкать рук.       За окном, уверенно разгоняя долгую осеннюю хмарь, поднималось яркое морозное солнце.

***

      Три года спустя       Над водой стелился легкий туман — предвестник скорых заморозков. Пожелтевшая трава мягко пружинила под ногами, небо хмурилось перед дождем, а там и тут расцвеченный яркими красками лес был настолько красив, что захватывало дух.       Впрочем, Питер не красотами любоваться собирался. Он торопился домой так отчаянно, что уже сто раз пожалел о том, что не вызвал машину, решив, что на паутине доберется быстрее.       Сегодня из командировки должен был вернуться Тони, а его патруль слегка затянулся, и это единственное, что имело значение.       Взлетев на вершину холма, Питер на секунду затормозил, заметив в окнах небольшого деревянного особняка у самой кромки воды свет. На кухне.       Тони на кухне.       Последние метры под горочку и открывшееся второе дыхание позволили сократить расстояние буквально за минуту, и Питер ввалился в холл, шумно дыша и отфыркиваясь.       В доме упоительно пахло кофе и свежей выпечкой. Тони пристально следил, чтобы поставки настоящих французских круассанов никогда не заканчивались.       Он нашелся на веранде. Уже переодевшийся в домашнюю одежду, попивающий первую утреннюю чашку кофе. Питер подошел сзади, крепко обнимая со спины, прижимаясь всем телом. Удовлетворенно улыбнувшись от того, как моментально прижала его руки к своему животу чужая ладонь.       — Как съездил?       — Отлично. Патент утвержден. Но дальше я — пас. Путь Пеппер сама разбирается. Раз уж я не продал компанию, а доверил ее управление ей — карты в руки. Гораздо больше пользы я принесу в мастерской. Как патруль, малыш?       — Замечательно. Полночи было тихо, а уже под самое утро нарвался на ограбление. Пришлось позвать Рори, но и вместе пришлось повозиться с заложниками. Все живы, у гражданских пара царапин.       — Клинт хорошо ее натаскал, — хмыкнул Тони, похлопывая Питера по руке.       Питер вывернулся, становясь напротив, мягко привлекая его к себе.       А ты — меня, — шепнул в губы.       — Да уж, — ласково огладил его по щеке тот. — Есть на кого оставить Землю.       — Даже не вздумай начинать мне тут разговоры про скорую старость! — нахмурился Питер, слегка отклоняясь. — После нашего последнего раза я целый день сидеть не мог, и это с моей-то ускоренной регенерацией! Побойся бога в пенсионеры записываться!       И Тони легко рассмеялся, прижимаясь к его губам в приветственном поцелуе.       — Привет, милый мой, родной…       — Привет.        Его рука скользнула к обтянутым костюмом полушариям, погладила самые роскошные в мире округлости.       — Прости, — шепнул Тони виновато.       — Даже и не думай извиняться за самый шикарный секс в моей жизни, — возмущенно насупился Питер.       — Тогда, может быть, повторим?       Ветер принес первые капли осеннего дождя, который начал отстукивать по крыше древний непонятный ритм.       Или понятный.       По крайней мере, Питеру казалось, что так звучит ритм их новой жизни.