Путь Джека

      Тьма заливала сознание, мягкая и всепоглощающая, как тёплое одеяло после долгого дня.       В первые мгновения это почти казалось покоем. Будто вся боль, весь грохот сражения остались где-то там, за последней чертой.       Но затем…       Едва уловимое, глухое бухание где-то в глубине груди. Ритмичное, упрямое. Его собственное сердце отказывалось затихать.       Ещё не конец.       Пронзительный звон в ушах медленно растворялся, уступая место другим шумам: потрескивание факелов где-то вдалеке, тихое шуршание каменной крошки, собственное хриплое дыхание.       За звуками пришла боль. Она пульсировала в такт сердцебиению, наполняя каждый мускул свинцовой тяжестью. Но вместе с ней возвращались и ощущения — холод камня под щекой, давящий вес обломков на спине, едкий вкус крови и пыли во рту.       С нечеловеческим усилием он заставил себя двигаться. Сначала - едва заметное дрожание пальцев, медленно сжимающихся в кулаки. Затем - мучительный перекат на бок, сквозь волну тошноты, поднимающуюся к горлу. Руки, дрожащие как в лихорадке, с трудом нашли опору среди обломков. Каждое движение было пыткой - мышцы горели, суставы скрипели, но он продолжал подниматься, сантиметр за сантиметром, пока не оказался на коленях.       Когда веки, слипшиеся от крови и пота, наконец разлепились, перед ним раскинулось... ничто.       Пространство без верха и низа, без границ и ориентиров.       На миг сознание закружилось - казалось, он преодолел саму материю, что больше ничто не может удержать его в этом мире...       Но постепенно, с каждым морганием, реальность собиралась, как разбитое зеркало. Сначала - лишь размытое серое пятно перед глазами. Потом оно обрело форму, очертания, плотность.       Стена. Грубая каменная кладка стояла на его пути.       Потом...       Он медленно повернул голову, и перед ним развернулся длинный коридор, его конец терялся в темноте. Лишь редкие факелы бросали трепещущие блики на сырые камни.       — «Точно… Я дрался… — мысль пробилась сквозь вату в голове. — Значит…»       Скованное болью тело с трудом развернулось, и тогда он увидел то, что заставило ясность наконец пронзить туман в его голове: он находится под трибунами. А стена позади него была разворочена — огромный зияющий пролом, сквозь который сочился свет арены.       — Зеро, — прошептали его разбитые губы, и имя противника повисло в воздухе.       Тем временем…       На самом краю балкона, у перил, замерли две фигуры. Брита и Нинья стояли плечом к плечу, объединенные общим трепетным ожиданием. В широко раскрытых глазах Ниньи — немая мольба, в плотно сжатых губах Бриты — застывший вопрос. Обе так отчаянно вглядывались в темный пролом, надеясь, молясь увидеть там знакомый остроухий силуэт...       И тогда...       Тьма в проломе дрогнула.       Сначала — лишь легкое колебание воздуха, едва уловимое мерцание теней. Затем — очертания стали четче.       Шаг... Тяжелый, неуверенный. Еще шаг... Уже тверже.       Фигура медленно проявлялась из мрака. На арене воцарилась мертвая тишина — тысячи зрителей затаили дыхание. А потом... Взрыв. Единый рев толпы, в котором смешались изумление, ужас и восхищение.       Это был Джек.       Его могучая фигура, обычно такая уверенная, теперь еле держалась на ногах. Левый глаз превратился в узкую щель между опухших век, правая щека неестественно раздулась. Каждый сантиметр его кожи был испещрен кровавыми подтеками и гематомами, одежда висела клочьями.       Но даже в таком состоянии…       — Смотрите! — сорвалось с чьих-то губ, нарушая завороженную тишину.       — Что он… — не закончил другой голос, потеряв дар речи.       — Джек… Какого черта? — Брита выдохнула, не в силах скрыть раздражение.       …Он делал то, что считал правильным.       Среди всеобщего шума и смятения лишь Нинья хранила молчание. Пока другие видели лишь поступок — неожиданный, странный, — её взгляд проникал глубже. Она видела настоящего Джека, непреклонного, того, кто даже сейчас, в самом пекле, оставался собой.       На песке, испещренном следами жестокой схватки, разворачивалось зрелище, полное глубокого противоречия.       Мощные руки Джека — те самые, что только что наносили сокрушительные удары — теперь с неожиданной нежностью несли поверженного врага. В этом жесте не было ни тени злорадства — только чистое, выстраданное в горниле схватки уважение.       Ведь…       Когда последний удар нанесен, когда кулаки опущены, между бойцами происходит нечто необъяснимое. Границы, разделявшие их в бою, растворяются. Остается лишь голая, обжигающая истина — необходимость отдать честь тому, кто, как и ты, отдал битве все.       Джек ощутил, как волна дрожи пробежала по его измождённому телу, когда он начал медленно опускаться. Песок под коленом внезапно показался ледяным, резко контрастируя с жаром только что отгремевшей битвы. Его пальцы с осторожностью поддерживали голову монаха, мягко укладывая его на окровавленный песок.       Казалось, в этот момент все вокруг — и трибуны, и само время — замерли, отдавая дань этому моменту между двумя бойцами.       Как вдруг...       — Молодец, Джек… — хриплый голос прозвучал неожиданно четко в наступившей тишине.       Глаза Джека метнулись к лицу Зеро.       — Ещё в сознании? — удивился он, замечая, как веки монаха слабо дрогнули, будто пытаясь удержать ускользающее сознание.       Ответом стал мучительный спазм — грудь Зеро судорожно взметнулась, прежде чем он с усилием повернул голову и сплюнул на песок темную массу.       — Засранец… — его губы, разбитые и опухшие, растянулись в узнаваемой ухмылке. — Силен… черт… возьми…       Но за этой прерывистой речью, за хриплыми выдохами угадывалось нечто большее, чем просто признание поражения — странное, почти отеческое одобрение.       — Никогда не думал… что проиграю…       Горький смешок превратился в болезненный кашель, сотрясающий израненное тело.       — Все бывает впервые… — голос Джека звучал неожиданно мягко. — Я и по два раза на дню проигрывал… И не раз.       Глаза Зеро расширились, в них мелькнуло неподдельное любопытство.       — Ты?.. Что же за… чудовища… — каждое слово давалось с усилием. — С тобой бились?..       — Которых тебе и не представить, — лёгкая улыбка тронула губы Хаммера. — Если уж начистоту… В последнее время я только и делал, что терпел поражения. Победа над тобой — первая за целый год.       Зеро попытался засмеяться, но это вылилось в серию мучительных спазмов. Когда приступ прошёл, его губы дрогнули.       — Да ну… Значит, я… пал от кулаков аутсайдера?.. — в голосе звучала горькая ирония. — Забавно…       Наступила короткая пауза. Глаза босса затуманились, будто что-то обдумывая, затем в них вспыхнуло понимание.       — Хотя… чему удивляться? — прохрипел он. — В природе… все мы — лишь звенья в пищевой цепи… Даже на самого крупного льва… рано или поздно… найдётся зубастая пасть покрупнее…       Стеклянный взгляд упал на титановые импланты, украдкой сверкающие за полуоткрытыми губами.       — И сегодня… эта пасть сомкнулась на мне…       Джек заметил, как алая струя на шее монаха хлещет всё сильнее. Кровь не сворачивалась.       Зеро, будто почувствовав его внимание, слабо усмехнулся.       — Больше… не могу… использовать ки… — дыхание стало прерывистым, как у сломанных мехов. — Мне осталась… минута от силы…       Тело Зеро внезапно содрогнулось в мучительном спазме. Глухой хрип вырвался из его груди, и на подбородок выплеснулся свежий поток крови.       — Ты ведь… понимаешь… — каждое слово давалось с невероятным усилием. — Шесть Рук… не простят... Они достанут тебя… и твоих... подружек...       Джек медленно покачал головой, его голос прозвучал удивительно ровно, почти отрешенно.       — Пусть приходят. Я встречу их... точно так же.       Губы Зеро дрогнули. Кровавая пена растеклась по подбородку, когда его лицо исказилось в последней ухмылке — кривой, но удивительно искренней. В этом оскале было больше жизни, чем во всем его избитом теле.       — Лучшего... ответа... — шепот становился все тише. — И не... ждал...       Его глаза — еще мгновение назад ясные, горящие внутренним огнем — вдруг помутнели. Зрачки медленно поплыли вверх, словно тонущие в молочной дымке. Веки дрогнули, задергались... и наконец сомкнулись       Тишина.       Она обволакивала арену медленно, как густой туман, оседая на плечи неподъемным грузом.       Джек стиснул зубы, ощущая, как боль — острая, жгучая — растекается по измождённому телу. Мышцы судорожно подергивались, суставы скрипели от напряжения, все существо вопило об одном - остановиться.       Но он уже начал движение, медленно поднимаясь на ноги.       — «Человек, стоящий над другим в конце боя, и есть победитель», — слова отца, всплыли в сознании сами собой, четкие и ясные, будто произнесенные только что.       Он ненавидел этого человека. Всей душой, каждой клеткой своего существа. И все же... даже сквозь эту всепоглощающую ненависть, он не мог не признать - отец был великим бойцом. Его слова, выжженные в памяти, как клеймо, всегда казались неоспоримой истиной в их жестоком мире.       Технически - это был триумф.       Победа, вырванная зубами, выкованная в боли и политая кровью. Он разорвал цепь поражений, сокрушил противника, защитил тех, кто доверился ему. Казалось бы - все цели достигнуты.       Но...       Где-то в глубине, под слоями усталости и адреналинового похмелья, копошилось что-то неприятное. Что-то тяжелое и липкое, что не получалось стряхнуть, как песок с окровавленных рук.       Стыд.       Он сожалел. Не о победе, а о том, что вообще оказался втянут в этот кровавый спектакль. Сколько бы он ни оправдывал себя - факт оставался фактом: он убил Зеро. И не только его. В памяти всплывали лица других противников, чьи жизни оборвались от его рук.       Мысли путались, возвращаясь к истокам всего этого кошмара.       Он искренне хотел лишь одного - защитить. Обезопасить тех, кто стал ему дорог. Уничтожить угрозу раз и навсегда, чтобы ни Зеро, ни его приспешники больше не могли причинить им вред.       — «Победитель...»       Слово обожгло сознание, оставив после себя горький привкус. Оно звучало теперь не как титул, а как насмешка.       Он слишком хорошо знал этот сценарий. Ликование толпы, сливающееся в единый рёв. Восторженные крики, разрывающие воздух. Десятки рук, тянущихся к новому чемпиону, чтобы прикоснуться к его славе.       Но сейчас...       Тишина.       Глухая, давящая. Ни восторженных возгласов, ни проклятий. Даже шепот замер, затаившись в углах арены. Никто не сомневался в его силе - она была доказана слишком убедительно, слишком... кроваво.       И тогда...       Тяжелое молчание, повисшее над окровавленным песком, внезапно нарушилось. Из чёрного зева подтрибунного коридора, словно тени, начали появляться фигуры.       Сначала одна - хрупкая, дрожащая, как осенний лист. Затем другая. Ещё одна. Вскоре их стало десятки - бледные силуэты, выплывающие из тьмы на залитую светом арену. Их впалые щеки, отмеченные голодом. Пустые взгляды, видевшие слишком много. Надрезанные уши - немые свидетельства былого величия эльфийского народа, ныне растоптанного в грязь.       Они собирались медленно, нерешительно, образуя дрожащий полукруг. Их движения напоминали стадо диких косуль, случайно вышедших на поляну и замерших при виде охотника. Глаза — огромные, полные ужаса — метались между окровавленной фигурой Джека и безжизненным телом их бывшего мучителя.       — Он убил его… — этот шепот, сорвавшийся с чьих-то губ, покатился по толпе, заставляя эльфов инстинктивно прятаться за спины друг друга.       Никто не осмеливался пошевелиться, не то что сделать шаг вперед - казалось, даже дыхание замерло в их груди. Воздух наполнился электрическим напряжением, будто перед ударом молнии.       И в этой гнетущей, почти осязаемой нерешительности внезапно появилось движение - толпа расступилась, как море перед кораблем, и вперед вышла хрупкая фигура.       Джек сразу узнал её. В памяти всплыла их мимолётная встреча перед боем — та самая эльфийка с бледным, как лунный свет, лицом. Но теперь она преобразилась: ее кожа будто излучала мягкий внутренний свет, а в глазах - тех самых, что смотрели с покорностью затравленного зверя - теперь плясали яркие огоньки.       Акеми.       Имя эхом отозвалось в его сознании, пока брови медленно сходились, образуя глубокую складку на переносице. В глазах Джека читался немой вопрос, витающий между ними:       — «Что она здесь делает? И что вообще происходит?»       Акеми тем временем скользила по арене, ее босые ноги оставляли едва заметные следы на окровавленном песке. Достигнув центра, она заняла позицию между массивной фигурой Джека и сжавшейся толпой соплеменников. Ее грудь высоко поднялась - глубокий, дрожащий вдох, словно она набиралась смелости перед прыжком в бездну.       И тогда...       — Прошу прощения… — её звонкий голос разорвал тишину, когда она склонилась в поклоне. — Они ещё не осознали суть происходящего… Избранный, простите их слепоту.       Джек медленно провел взглядом по собравшимся, его глаза расширились в легком недоумении. Губы приоткрылись, чтобы задать очевидный вопрос, но...       — Я поняла это сразу... — голос Акеми, тихий, но пронзительный, словно ручей, пробивающийся сквозь камни, опередил его. — С того самого момента, как Вы появились передо мной... — её глаза сияли неестественным блеском. — Вы... именно Тот, к кому я взывала все эти мучительные ночи.       — Акеми, о чем ты говоришь? — раздался голос из толпы.       Она резко развернулась к соплеменникам, и в этом движении была какая-то неожиданная сила. Её осанка преобразилась на глазах - согнутая годами унижений спина выпрямилась, плечи расправились, словно сбрасывая невидимые цепи, десятилетиями тянувшие их вниз.       — Вы до сих пор не видите? — её руки взметнулись в страстном жесте. — Перед вами стоит не просто чужак-воин! — голос крепчал с каждым словом. — Он - Избранный, посланный самим Иисусом, чтобы разорвать наши оковы! — её голос звенел, наполняя пространство арены. — Вы не видели, как он сражался! Каждый удар, каждое движение - всё было ради нашей свободы!       Она замолчала, внезапно обессилев, грудь тяжело вздымалась, словно после долгого бега. Бледные пальцы поднялись дрожащей ладонью, нежно коснувшись уродливых шрамов на изрезанных ушах - немых свидетелей всех перенесенных унижений.       — Я... не смогу передать словами то, что видела... — её голос теперь звучал мягко, как осенний ветер в листве. — Но Он... — её взгляд, полный благоговейного трепета, устремился к Джеку. — Избранный может явить вам истину.       Как по незримому сигналу, словно подчиняясь древнему ритуалу, все взоры разом обратились к великану. Даже воздух замер в почтительном ожидании.       Джек стоял неподвижно, словно превратившись в каменную статую. Его обычно непроницаемое лицо, всегда скрытое под маской безразличия, теперь выдавало явную растерянность. Губы, плотно сжатые в тонкую линию, слегка подрагивали, а взгляд беспокойно метался от одного эльфа к другому, безуспешно пытаясь найти логику в происходящем.       Но вокруг уже происходили перемены.       Леденящий страх, сковывавший эльфов словно зимние оковы, начал постепенно таять, уступая место чему-то новому, тёплому и трепетному. Как первые ростки, пробивающиеся сквозь мёрзлую землю, они один за другим делали робкие шаги вперёд.       Джек инстинктивно напрягся - мощные мышцы спины и плеч чётко обозначились под кожей, готовые к обороне. Но Акеми, словно находясь в каком-то священном трансе, сделала последний решительный шаг, сократив дистанцию между ними до минимума. Теперь она стояла так близко, что могла коснуться его.       — Покажите им... — её шёпот был едва слышен, но пронизывал до глубины души. — Пожалуйста... — в этих словах звучала не просто просьба, а почти молитва.       Джек медленно провёл взглядом по окружившим его эльфам. Их силуэты, очерченные дрожащим светом факелов, сплелись в живое, пульсирующее кольцо - десятки тонких пальцев переплелись между собой. Как последние штрихи на картине, два оставшихся эльфа завершили круг - их ладони легли на плечи Акеми с почтительным трепетом.       Сама же она подняла руки. Её пальцы дрожали, как листья на ветру, когда они потянулись к его лицу - немая просьба склониться, опуститься до их уровня, стать частью этого священного момента.       Джек замер, ощущая, как воздух вокруг сгустился, наполнившись странной, почти осязаемой энергией. Мысли метались в голове, как пойманные в клетку птицы.       — «Что они делают? Так выражается благодарность у их народа?»       Но это не имело смысла. Их освобождение — не его заслуга. Он пришел сюда не ради них, а движимый своими собственными целями.       — «Так почему они здесь? Почему смотрят на меня с таким… благоговением?»       Джек ощущал, как его мышцы напрягаются под тяжестью этих чужих, навязчивых взглядов. Вся эта близость, эти проникновенные глаза — всё это было так далеко от его природы.       Но годы, проведенные в Японии, научили его терпению. Он помнил строгие церемонии в древних храмах, где каждое движение было наполнено глубоким смыслом. Ритуалы — это язык, который он, пусть и не понимал до конца, но научился уважать.       Его взгляд упал на Акеми. И в этот момент он понял: здесь нет ловушки, нет скрытого умысла. Только искренность, которая почему-то пугала его больше любой угрозы.       С едва заметным кивком головы — больше похожим на сдачу перед неизбежным, чем на осознанное согласие — он начал опускаться. Его мощная фигура, привыкшая доминировать в любом пространстве, теперь неловко подстраивалась под хрупкую эльфийку.       Колени мягко коснулись песка. Но даже будучи в таком положении…       Он все еще возвышался над хрупкой эльфийкой, как древний дуб над лесным ландышем. Но Акеми не отпрянула. Её глаза — широкие, сияющие тем странным внутренним светом — продолжали смотреть прямо в его душу.       Её ладони, лёгкие как крылья бабочки, нежно коснулись его покрытых шрамами щёк. Затем она медленно двинулась вперёд, пока её холодный лоб не соприкоснулся с его горячим.       И в этот миг…       Мир перед ним взорвался.       Сначала - лишь вспышка, яркая как тысяча восходов, обжигающая сетчатку. Затем - электрическая волна, пробежавшая по каждому нерву, пронизавшая каждую клетку его существа. И наконец - неудержимый поток. Образы, эмоции, воспоминания хлынули через разрушенные плотины его сознания, сметая все границы.       Он услышал собственный рёв - не извне, а из самых глубин своей души, словно рвущийся наружу после долгого заточения. Боль, разрывающая мышцы на части, но бессильная остановить его ярость. Каждый удар, каждый блок, каждый окровавленный вздох - всё это проносилось перед внутренним взором с пугающей, почти болезненной чёткостью.       Да, он бился с Зеро.       Но теперь видел это словно со стороны - через чужие глаза. Собственное лицо, искажённое нечеловеческой яростью. Тело, движущееся с хищной, почти звериной грацией. И где-то на краю сознания - размытый силуэт. Эльфийка. Плачущая? Молящая? Наблюдающая?       Акеми.       Мысль едва успела оформиться, как новый вихрь образов обрушился на его сознание. Это были не просто видения - он чувствовал каждое её воспоминание так остро, будто это происходило с ним. Леденящий ужас, когда кандалы впивались в нежные запястья. Трепетную надежду, вспыхнувшую при его появлении. Эти эмоции смешались, закружились, пока границы между "им" и "ею" не начали растворяться.       Но затем…       Его мысли начали погружаться глубже — будто капли дождя, просачивающиеся сквозь слои почвы, достигая самых корней.       Перед внутренним взором развернулись картины прошлого: жестокая схватка с орками и гоблинами, порабощенными коварной Айлис. Встреча с Бритой и Ниньей, их первые настороженные взгляды. Столкновение с Акселем, когда мир впервые узнал его силу. Каждый момент оживал с невероятной яркостью, будто он переживал его заново.       Память понеслась дальше, быстрее.       Кабина самолёта. Монотонный гул двигателей, вибрация кресел. Он летел в Японию - но судьба, как капризный ветер, забросила его в этот странный, чуждый мир.       Вспышки изнурительных тренировок проносились перед внутренним взором: его тело, покрытое блестящим потом, изнемогающее под палящим солнцем африканской саванны. Бесконечные отработки приёмов гудо в душных, пропитанных влагой джунглях Амазонки, где каждое движение должно быть безупречным.       И наконец…       Как гром среди ясного неба — возник он.       Фигура, залитая багровым светом. Красные волосы колыхались, словно живое пламя. Оскал, обещающий невыносимую боль. Мускулы, будто высеченные из гранита безумным божеством.       В этом воспоминании не было страха — только ледяное осознание:       Перед ним стоял…       Юдзиро Ханма.       Имя отозвалось в груди глухим ударом, как колокол, возвещающий о конце.       Сильнейшее существо на Земле.       Внезапно в жилах закипела знакомая отрава - ярость, годами вызревавшая в самых тёмных уголках его души. Жажда мести, против которой он был бессилен... Тело напряглось само по себе, мышцы налились сталью, готовые броситься вперёд, вонзить клыки в эту ненавистную плоть.       Но в следующий миг…       Реальность сжалась внезапно, как лопнувший мыльный пузырь, оставив после себя лишь тишину и пустоту.       Он снова стоял на арене. Воздух, пропитанный потом и кровью. Шепот эльфов. Тёплые ладони Акеми на его щеках.       С резким движением Джек вырвался из её прикосновения, вскочив на ноги. Глаза метались по трибунам, сканируя каждую тень, каждый силуэт.       — Где он? Где ОН?! — кричал Хаммер.       Но арена была пуста. Ни красных волос, ни знакомого оскала… Лишь чужие испуганные лица.       И тогда осознание ударило, как обухом по голове.       Это не Земля.       Джек медленно опустил взгляд, и перед ним застыла Акеми — её ладони всё ещё трепетали в воздухе, пальцы слегка согнуты, будто продолжали ощущать очертания его лица. Бледные ресницы дрожали, отбрасывая тени на щёки.       За её хрупкой спиной…       Десятки эльфов стояли, словно зачарованные. Их глаза — широкие, блестящие от слёз — отражали целую бурю чувств: благоговейный трепет переплетался с надеждой, страх смешивался с облегчением. Воздух между ними стал густым, тяжёлым от этого немого диалога.       Акеми, словно подхваченная невидимым течением, плавно опустилась на колени, склонив голову.       — Избранный…       Как эхо, движение подхватили остальные. Один за другим, в совершенной синхронности, эльфы склонялись перед Джеком. Шорох одежды, прерывистые вздохи, тихие всхлипывания — всё слилось в странную, почти гипнотическую мелодию.       Джек почувствовал, как в горле застревает ком. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда хриплый вопрос вырвался из его груди.       — Что… ты сделала? — он замолчал, пытаясь осмыслить пережитое. — Почему я видел… воспоминания? Свои… и твои?       Акеми не подняла головы.       — Избранный, — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Неужели… это ваш первый опыт Слияния? — внезапно уголки её губ дрогнули, образуя трепетную улыбку. — Хотя… чего я удивляюсь? — добавила она мягче, с лёгким оттенком нежности. — Вы же и должны быть чистым, нетронутым… ведь Вы — дар самого Господа…       После недолгого молчания, она продолжила.       — Мы называем это «Слиянием Душ». Когда мы, эльфы… — её голос дрогнул, будто задевая что-то глубоко личное. — Соприкасаемся лбами, между нами возникает связь. Через нее можно делиться… всем: эмоциями, чувствами, самыми сокровенными желаниями и воспоминаниями. И передавать эти видения другим через цепочку прикосновений…       Джек медленно сделал шаг вперёд. Его тень накрыла хрупкую фигуру эльфийки, как грозовая туча закрывает солнце. В воздухе повисло напряжение.       — Значит… они тоже видели? — в его голосе зазвучала опасная нотка.       Толпа эльфов единовременно дрогнула, словно под порывом ветра. Но никто не осмелился поднять глаза.       — Я… — она сглотнула. — Хотела, чтобы они прозрели. Увидели истину… — её слова затерялись в тишине.       Джек стоял неподвижно, лишь тень в его глазах становилась глубже. Когда он заговорил снова, голос потерял привычную мощь, но приобрёл ледяную остроту.       — Если эльфы могут делиться воспоминаниями, — пауза между словами растягивалась, как тугая струна. — Почему не показала сама? — последние слова упали, как обвинительный приговор. — Зачем ты полезла в мою голову?       Тело Акеми содрогнулось, будто по нему прошла электрическая волна. Глаза расширились до предела, отражая внезапное осознание всей глубины своего кощунства.       — Я... — голос сорвался на хрип, губы дрожали, не в силах сформировать слова.       И тогда - глухой удар. Её лоб с силой ударился о песок.       — Если… так угодно Избранному… — её плечи тряслись под тяжестью вины. — Возьмите мою жизнь в искупление этого греха!