Друг по переписке

— Давай рационально подойдём к проблеме, — Кирилл битый час мерит комнату Антона шагами, не переставая колдовать над парнем. Жаль, что в гости друг пришёл при подобных обстоятельствах. Единственный друг, который оказался рядом, проехал пол города, потратил деньги на такси, когда в телефонной трубке послышалась лишь одна фраза: «Я сорвусь». А большего Кириллу и не было нужно, он всё прекрасно понимал. — Ты хочешь поговорить о нём? — Да, — а взгляд пустой, и веки красные от недосыпа и слёз. Настолько красные, будто их разъела солёная влага. — Что именно он тебе сказал, Тош? — Мухин присаживается рядом на кровать. — Сказал, что такое общение между учителем и учеником не… — всхлип, — неприемлемо и неправильно и… — холодные дрожащие пальцы вновь накрывают лицо, скрывая эмоцию слабости от друга, — и попросил, чтобы всё осталось между нами и я обо всём забыл, но… — вновь небольшая пауза и рваный вздох: — Я не могу забыть, понимаешь? — Понимаю, Тош, понимаю… — Кирилл слегка приобнимает друга за плечи, поглаживая по выступающим позвонкам. — Он поступил, как должен был, но не как хотел… — тихо констатирует Мухин куда-то в воздух. — Что? — парень поднимает лицо от дрожащих рук. — Не так, как хотел? — Ну, это же очевидно, — парень пытается усмехнуться, но выходит скудно. — Ты ведь тоже привлекаешь его. — А вдруг он разочаровался, увидев меня? Я ведь даже несимпатичен, да и вообще… уши торчат, тело худощавое. Кто в меня такого способен влюбиться? — нижняя губа предательски дрожит, намекая на то, что истерика ещё не покинула ослабшее тело. — Арсений, — подмигивает Кирилл, протягивая очередной стакан с водой. — А вообще, ты очень даже симпатичный, — Мухин хлопает парня по спине. — Не в моём вкусе, но всё же… — Что? — Красивый ты, говорю, — вторит друг громче обычного. — Ты сам-то не расстроился узнав, что это он? — Не знаю… — протягивает на выдохе парень. — Он привлекательный, но совсем другой человек. Не такой, как в переписке.

* * *

Жизнь без предвкушения прекрасного, новых разговоров и всё новых тем для общения сводит с ума. Мучит так сильно, что тело трясёт в конвульсиях. На глазах выступает влага каждый раз, когда парень задумывается о том, что больше никогда не прочтёт обращённые только к нему сообщения, больше не увидит ни строчки и будет проигнорирован холодным взглядом. А при виде объекта симпатии сердце сжимается в мелкий комок, стуча так надрывисто, что пульсации растекаются под кожей. Вот и сейчас, сидя на такой родной лавочке спортзала, парень смотрит не на играющих в волейбол ребят, а на учителя, стоящего по правую руку от него. Мужчина всякий раз напрягается, замечая взгляд ученика: это проявляется в нервном постукивании указательного пальца по тыльной стороне ладони левой руки, в частом покусывании губ и явной растерянности. Антон даже усмехается, нервно представляя, какой властью он обладает над учителем, раз доводит его до подобного состояния одним только взглядом. Но угрожать или раскрывать кому-то секреты Арсения он не сможет, как минимум из-за того, что вскроет в таком случае их обоих. А как максимум — Антон любит. Кажется, за месяц общения в интернете полюбить невозможно, да и вообще, какие чувства могут зародиться к человеку, которого ты никогда не видел? Но, оказалось, парень ещё как видел, не только видел, но и слышал, чувствовал и представлял. И сейчас видит, но уже не надменного и строго учителя, а любимого и безумно красивого человека. Как бы странно ни было, Шастун понимает девочек из его класса, поголовно влюбившихся в нового учителя, даже несмотря на его несдержанность и злость. Но Антона от них отличает одна особенность — девочки слепо любят учителя, им нравятся его внешность, грациозность движений, они закрывают глаза на неприятные аспекты характера, но вот Антон… Он знает его, знает, наверное, лучше всех в этом мире. Именно с Антоном учитель открыт как ни с кем другим, именно ему доверился. И что в итоге? Они не могут быть вместе только из-за пары обстоятельств. Тогда к чему всё это было? Испытать чувства? Для чего? Антон уверен, что, будь он на месте Попова, никогда не упустил бы шанс быть с любимым. Но что, если Арсений побоялся не ответственности, а оттолкнул Антона из-за разочарования в школьнике? Вдруг, Шастун выглядел в глазах мужчины слишком зажатым мальчиком? Вдруг совершенно не привлекал внешне? Да и что там могло привлекать: торчащие уши? Выступающие исполосованные рёбра? Может, худощавое телосложение? Антон считает себя ничтожеством как внешне, так и внутренне. Он действительно не готов к отношениям и совершенно не заслуживает быть любимым кем-то. Как он вообще мог думать об обратном? Звенит спасающий звонок, ребята один за другим покидают зал, гремя связкой ключей, взятых с высокого подоконника, но Антон уходить не собирается. У него сердце не на месте, мечется в разные стороны, разбивает ударами хрупкие кости, что его сдерживают, но выпрыгнуть не рискует. А Арсений не смотрит, он нервно глотает вязкую слюну и скрывается за дверью кабинета. Мальчик встаёт следом, убеждается, что одноклассники разбрелись по раздевалкам, и начинает гипнотизировать ручку двери. Она светлая, обычный короткий стержень с круглой рукоятью, поблёскивающий в свете зала. И так невероятно интересно рассматривать её в этот момент: идеально гладкая, с небольшим сколом справа, прямо на изгибе, хотя оно и не удивительно, столько разных людей её трогают ежедневно, даже потёртости есть. Пока одно дыхание внутри замирает, открывается второе. Необъяснимая смелость затуманивает сознание, вспоминаются слова Кирилла о том, что Арсений поступил «не так, как хотел». Кисть непроизвольно ложится на светлую ручку двери и дёргает на себя. Дыхания всё ещё нет, оно ослабло. Взору представляется Попов, смотрящий прямо перед собой. Видимо ждал. Видимо понимал, что юноша не упустит момента поговорить. Возможно, заготовил нужные слова. Но что он скажет на этот раз? — Привет, — сипло произносит Шастун, прикрывая за собой входную дверь, и вновь жмётся. — Позволь мне сказать кое-что. — Тош, мы уже обсудили с тобой… — не успевает договорить — учителя нагло перебивают. — Я знаю, просто послушай, — по-детски большие зелёные глаза, с осевшими пятнами под ними, с силой врезаются в голубые. И почему только Антон считал их холодными? Они прекрасны, будто светлое летнее небо на рассвете. — Я понимаю, что произошедшее слишком неожиданно и непонятно для нас обоих, но ты не отделаешься от меня просто так, — парень усмехается, но в этом жесте слышатся нотки горечи. — Слушай, Арс-с-сений, — цедит парень, словно пробуя имя на вкус. А вкус у него сладкий, шелестящий, как листва от потока ветра. — Я не смогу без тебя, потому что раньше не мог. Я тонул в густом болоте, пока ты не протянул мне свою руку. Звучит, конечно, о-очень пафосно, — и вновь истеричная усмешка. — Но, чёрт, если ты не дашь мне хотя бы шанс, я… Я не знаю… Я развешу твои обнажёнки по всей школе и собственноручно подпишу каждую! — шутка не скрашивает содрогающийся голос, но помогает разрядить накалённую обстановку. — Хотелось бы и мне, чтобы всё было так просто, — мужчина выдыхает, упираясь ладонями в стол. — Но, понимаешь… — и Антон понимает, какую шарманку сейчас заведёт Арсений, а потому перебивает учителя так быстро, что тот смотрит на него несколько удивлённо. — Я понимаю, что за любовь надо бороться! — тон сменяется на серьёзный, ученик действует беспрекословно и так уверенно, что сам себя не узнаёт. — И я хочу бороться за тебя. Любовь не терпит обстоятельств и мнимых установок, которые придумал неизвестно кто! Я люблю тебя и хочу быть рядом. Я знаю, что ты тоже хочешь этого, но всё равно отталкиваешь только потому, что так надо, — а дальше лишь пелена перед глазами и надрывистое биение сердца. Антон не чувствует своё тело, не слышит мысли, невпопад расплывающиеся в голове. Он чувствует лишь тепло в своих ладонях, нечто нежное и родное. То, к чему всегда хотелось прикоснуться. А под ладонями кожа краснеет. Лицо, слабо сжатое с двух сторон, замирает в нечитаемом выражении. Тонкая кожа искусанных губ в одно мгновение тоже чувствует тепло, такое горячее. Антон пытается приоткрыть рот, пытается поцеловать, как это было описано в его любимых книгах, но ничего не выходит. Он просто упирается своими губами в чужие, пока по телу проносится оцепление. Он ничего не чувствует и ничего не слышит. Чужие руки на плечах. Они слабо давят, но заставляют отпрянуть. А взгляд… Взгляд без слов вызывает мурашки, заставляя испытать небывалый стыд. — Извините. Мгновение — и парня уже нет в кабинете. Его нет в зале и школе. И он клянётся себе никогда больше не появляться в жизни Арсения. Больше никогда не говорить с ним, не смотреть в его глаза и стараться не слышать его голос. Чувства пройдут — правильно говорил учитель — от них останутся только отдалённые воспоминания. Больше ничего не будет, ни общения, ни чего-то большего, на что так хотелось рассчитывать. Антона больше не будет.

* * *

Холодное лезвие теплеет в горящих руках. По старой привычке Антон сперва зажимает тонкий кусок металла между ладонями, дабы острый наконечник не царапал, а прорезал молочную кожу. Также, как правило, Антон садится напротив высокого зеркала в комнате, сперва проводит кончиками пальцев по загрубевшей коже шрамов и нервно кусает губу. Что-то трепещет внутри, мысли просят остановиться, но… Антон срывается. Шипит сквозь стиснутые зубы, наблюдает, как длинная полоса наполняется густой жидкостью, сквозь пелену на глазах, но видит, как скатываются первые бусинки по молочной коже, оставляя кровавые дорожки на рельефе обтянутых костей. В мыслях отскакивает лишь одно слово — «ничтожество». Антон его глотает, соглашается, режет ещё, полосы теперь крест на крест заполняются кровью, а на пересечении кожа слегка отгибается, заставляя жидкость течь сильнее. Ну, и чёрт с ним. Пусть Арсений останется не только воспоминанием, но и постыдными полосами на теле. Всё равно никто не увидит это тело. Всё равно Антон больше никому не нужен. «Сорвался. Сорвался. Сорвался», — кричит внутренний голос, но тут же меркнет в новом красном рассечении. Воспоминания закрадываются неспешно, словно со спины. Антону четырнадцать лет, он играл с повзрослевшей Кисой кончиками пальцев, а та, лёжа спиной на деревянном полу, умилительно тыкала лапками в полусогнутые тонкие пальцы, цепляясь когтями за кольца. На лице расцветала улыбка. Жаль, что ненадолго, ведь именно в этот день родители объявили о разводе. Мысли заглушали сознание, до едкой били импульсами раздавались в висках. «Это точно из-за меня», — думал неокрепший мозг. — «Я виноват». В тот день парень впервые взял острое лезвие в руки. Он знал, что так можно заглушить моральную боль, но не знал, что втянется. Хотел лишь попробовать, ощутить, а правда ли поможет? И помогло. Мысли хоть и съедали его заживо каждую ночь, но он всегда знал, как сбавить их шум, как переключить мозг на что-то другое. В селфхарме он видел своё спасение. Мнимое и особенно больное, но спасение же. Антон повзрослел, набрался опыта и ума, но не отрёкся от пугающих мыслей. Как и тогда, в четырнадцать лет, он по-прежнему ощущает себя ненужным, совершенно неважным в этом обществе, в этом мире. Маленькая песчинка на фоне целого мира. Ни на что он не способен, не амбициозен и не харизматичен, «кусок дерьма». Хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать пылью, что развевает ветер, а вечно спешащие люди притаптывают к земле. Превратиться в ничто и больше никогда не появляться в этом бренном мире. Реальность оказалась слишком жестока для одного подростка из Воронежа.

* * *

— Антон? — мать с работы, — Почему ты в постели? Разве не нужно на учёбу? Только не сегодня. Не в пятницу, когда нужно идти на физкультуру. Не нужно парню больше видеть Арсения, не нужно вновь мелькать в его жизни. — Я плохо себя чувствую, — сипло отзывается он, кутаясь в тёплое одеяло по самый нос. — Что случилось? Температура? Вызвать врача? — родной голос ещё никогда не звучал настолько раздражительно. — Не нужно. Я отлежусь денёк и всё пройдёт, — бурчит Антон куда-то в подушку, не оборачиваясь на беспокойный голос. В эту ночь он не спал так же, как и в предыдущую. Вернее, спал, но сном это назвать было трудно. Из раза в раз сон разрывало одно и то же: нелепое касание чужих губ и испепеляющий взгляд голубых глаз, отчего Антон вздрагивал в холодном поту и громко вскрикивал. — Отдохни, хорошо? Но если будет плохо — вызовем врача, — соглашается мать, она доверяет сыну, да и проблем с учебой у парня нет, так что можно сделать поблажку. — Угу, — мальчик вновь закрывает глаза, но уже боится спать — вдруг от неожиданного крика напугает и без того беспокойную женщину. Лежать неприятно: при каждом движении бинты неприятно проходятся по свежим ранам. Лежать на спине удобно, неудобно было вечно вытирать уши, в которые затекала влага из глаз. «Во что я превратился?»