Сeребрянные глаза

— Вчера вечером мы были «У Фредди», — сообщил Арсений. — Ахуеть! она все еще на прежнем месте? — воскликнул Илья в полный голос. — Тс-с-с! — Окси отчаянно замахала на него руками. — Извини, — прошептал тот. — Просто не могу поверить, что ее до сих пор не снесли. — Не снесли, — кивнул Дима, приподнимая брови, потом с загадочным видом улыбнулся Стасу. — Она спрятана, — пояснил Попов. — Ее хотели снести, чтобы построить вместо нее торговый центр. Но не сделали этого. Просто… построили центр вокруг пиццерии. Похоронили ее. — И вы пробрались внутрь? — поразился Шеминов. Антон кивнул. — Не может быть. — И как там теперь? — спросил Макаров. — Все в точности как раньше, — ответил Арс. — Как будто… — Как будто все посетители испарились, — тихо сказал Шастун. — Я тоже хочу туда сходить! Вы должны нас отвести! — воскликнул Илья. Суркова неуверенно кашлянула, и все посмотрели на нее. — Не знаю, — медленно проговорила она. — В смысле, прямо сегодня? А стоит ли? — Мы должны ее увидеть, — сказал Стас. — Вы же не можете сначала рассказать нам об этом, а потом не дать увидеть. — Я тоже хочу пойти, — вклинился маленький Серёжа. — Что такое «У Фредди»? На него не обратили внимания. У мальчика разгорелись глаза, он прислушивался к разговору, жадно ловя каждое слово. — Ксанка, наверное, права, — неохотно сказал Арсений. — Может, это было бы неуважением — идти сегодня вечером. Последовала секундная пауза, и Антон понял: все ждут, что же скажет он. Именно его все боялись оскорбить, и теперь нуждались в его разрешении. — Думаю, нам стоит сходить, — решил он. — Мне не кажется, что это неуважение. Наоборот, это своеобразная дань памяти… случившемуся. — Он по очереди посмотрел на ребят. Оксана закивала. Сам Шастун полагал, что привел не очень убедительный аргумент, но, похоже, уговаривать друзей не требовалось. Илья изогнулся и поверх спинки диванчика заглянула брату в тарелку. — Ты поел? — спросил Макаров. — Ага, — кивнул мальчик. Старший указал на игру в его руках. — Ты же помнишь, что нельзя играть в эту штуку во время церемонии? — Ага. — Серж, я серьезно. Я запру эту штуку в машине. — Почему бы тебе не закрыть меня в машине, — пробурчал мальчик. — Я бы с удовольствием, — проворчал Илья, потом снова повернулся к друзьям. — Так, мы можем идти. Они ехали к школе в одной машине, но без Шастуна, после нескольких минут уговаривания поехать с ними, парень не согласился поэтому ребята махнули рукой подумав «пусть будет по твоему». Когда друзья прибыли, парковка уже была забита битком. Антон припарковался на соседней улице, надеясь, что в этом месте разрешено парковаться, после чего они пошли к школе по знакомой с детства дорожке. — Странно вновь оказаться здесь, — Вымолвил мысли вслух Антон. На первый взгляд школа выглядела совсем как раньше, только забор вокруг нее поставили новый, из черных пластиковых щитов. Весь город являл собой такую смесь старого и нового, знакомого и незнакомого. Привнесенные новшества казались Шастуну чужеродными, однако старые, знакомые вещи тоже вызывали подобные ощущения. «Наверное, Дима чувствует себя очень необычно, живя здесь», — подумал он. «Знаю, для всех вас эта поездка наполнена воспоминаниями о прошлом, а я просто живу здесь» — так он недавно сказал. Антону показалось, что он говорил неискренне. Когда они дошли до расположенной за школой игровой площадки, места на открытой трибуне почти закончились; перед трибуной в несколько рядов поставили складные стулья, и Антон заметил сидевших в первом ряду ребят. — О, просто здорово, — проворчал Макаров. — Не хочу сидеть в первом ряду. — Я не против, — пожала плечами Суркова. Антон посмотрел на приятельницу. «Конечно ты не против, — вертелось у него на языке. — Ты… ты…» Вместо этого он сказал: — Ага, это не проблема. Они направились к остальным. — Тут, наверное, полгорода собралось, — заметил Антон, глядя на два свободных места, которые заняли им друзья: одно в первом ряду, рядом с Димой, другое — за ним, рядом с Ильёй. Окси села рядом с Димой. Потом наклонилась к юноше, и они принялись шептаться. — Тут, наверное, полгорода собралось, — повторил Шастун, обращаясь к Илье. — Ага, — кивнул тот. — Я хочу сказать, это же маленький городок, сам знаешь. Случай с Пашей… наделал шуму. К тому же его родители до сих пор живут здесь. Люди помнят. — Люди помнят, — тихо повторил парень Прямо перед ними установили маленькую импровизированную сцену, на которой стояли ораторская трибуна и четыре стула. За стульями повесили большой экран, на него проецировалось изображение: фотография Паши, больше человеческого роста. Мальчик на снимке выглядел не идеально: он запрокинул голову под странным углом, широко разинув смеющийся рот… И все же это фото подходило как нельзя лучше: фотограф поймал и запечатлел радостный, не постановочный момент. Ребенок на фотографии выглядел счастливым. — Блядь, — прошептал Макаров. Антон посмотрел на приятеля: тот пальцем стирал слезу которая предательски катилась с глаз — Держись.— Юноша похлопал того по плечу Внезапно заработала акустическая система, раздался громкий завывающий звук, потом он стих. На сцену поднялись четыре человека: крупный мужчина в костюме, направившийся прямиком к микрофону, пожилая женщина, и державшиеся рядом мужчина и женщина. Человек в костюме встал перед трибуной, пожилая женщина села на один из стульев. Пара осталась стоять у края сцены. Антон сообразил, что это, скорее всего, родители Паши, но он их не узнавал. В детстве он не особо обращал внимание на родителей друзей: они принадлежали к особому виду людей, «взрослых». Шастун вдруг понял, что даже не знает их имен; родители Паши не путались под ногами у друзей сына и не представлялись им, а Антон обращался к ним просто «мама Паши» и «папа Паши», как будто это приемлемая форма обращения. Человек у трибуны представился, назвавшись директором школы. Он произнес несколько слов о потере и общности, а также о том, как мимолетна и драгоценна молодость; вкратце напомнил собравшимся о доброте покойного юноши, его артистическом таланте, о том, что он с самого раннего детства производил благоприятное впечатление на окружающих. «Это правда», — подумал Антон. Паша был на удивление обаятельным ребенком. Он не проявлял особых лидерских качеств, однако все хотели его порадовать, развеселить, поэтому часто поступали так, как хотелось бы пареньку — просто чтобы сделать ему приятное. Директор закончил и представил родителей мальчика. Супруги явно чувствовали себя не в своей тарелке: переминались с ноги на ногу рядом с трибуной, скользили взглядами по толпе, словно спрашивая себя, что они тут делают. Наконец вперед вышла мама. —Так странно находиться здесь сегодня, — произнесла она, и по толпе пробежал тихий одобрительный шепоток. — Мы безмерно благодарны всем вам за то, что вы пришли, особенно тем из вас, кто специально прибыл в город. — Она посмотрела прямо на сидевших в первом ряду приятелей Антона. — Некоторым из друзей Пашки пришлось приехать издалека, и, думаю, это свидетельство того, кем он был десять лет назад, когда все вы только начинали свой путь, переходили на следующую ступень своей жизни. — Поскольку Шастун сидел очень близко к сцене, он видел, что Джоан (так звали маму Паши) того и гляди заплачет, и слезы уже блестят у нее в глазах, однако голос женщины не срывался. — Мы благодарны за то, что вы здесь. Деньги на эту стипендию мы хотели оставить Паше в наследство, но, очевидно, что он и без того сам оставил по себе добрую память. Илья стиснул руку Антона, и парень пожал его ладонь в ответ. — Я хочу сказать кое-что, — продолжала Джоан, — о семьях, которых сегодня здесь нет. Как все вы знаете, за те страшные несколько месяцев Пашенька не был единственным пропавшим ребенком. — Она зачитала еще четыре имени: двух девочек и двух мальчиков. Шастун быстро взглянул на Макарова. Все они знали, что пропали и другие дети, но смерть Паши нависла над ними такой огромной тенью, что они никогда даже не говорили об остальных жертвах. Теперь Антон ощутил укол вины. Для кого-то те маленькие девочки и мальчики были так же важны, как Павел для своих родителей и друзей. Для кого-то такая потеря означала конец света. Парень на миг закрыл глаза. «Я не могу оплакать всех, — подумал он. — Никто не сможет». Джоан заговорила снова. — Хотя их семьи уехали из Гаррикейна, те мальчики и девочки навечно останутся в наших сердцах. А сейчас я попрошу выступить молодого человека, который был особенно близок с моим сыном. Дим, скажешь несколько слов? Антон и остальные ребята удивленно смотрели, как Позов встает и поднимается на сцену. Джоан крепко его обняла и осталась стоять рядом, а парень вытащил из кармана мятый листок бумаги. Юноша откашлялся, посмотрел поверх голов зрителей, затем снова смял в кулаке листок и засунул обратно в карман. — Я помню Пашку хуже, чем следовало бы, — сказал он наконец. — За столько лет многое стерлось из памяти; знаю, мы с ним познакомились, еще когда ходили в памперсах, но этот период жизни я, к счастью, не помню. Зрители тихо захихикали. — Зато я знаю, что в моих самых ранних воспоминаниях всегда присутствует он. Я помню, как мы играли в супергероев; рисовали — последнее у него получалось намного лучше, чем у меня; а когда мы немного подросли… ну, мы по-прежнему играли в супергероев и рисовали. И я твердо помню одно: мои дни всегда становились веселее, если рядом был Паша. Он был умнее меня, именно он всегда придумывал что-то новое, изобретал новые способы попасть в переделку. Кстати, извините за те лампы. Если бы я прыгнул так, как предлагал Паша, то, возможно, разбил бы только одну. Папа засмеялся, но получился какой-то утробный, рыдающий звук. Неприкрытое горе родителей Паши потрясало Шастуна до глубины души, как свежая, кровоточащая рана, на которую больно смотреть. Дима спустился со сцены и сел на свое место. Заговорила бабушка Макарова, потом выступил Максим —папа Паши — он слегка успокоился и нашел в себе силы рассказать, как впервые привел сына на занятия в художественный класс. Он рассказал собравшимся об учрежденной стипендии: ее планировалось вручать выпускнику, который продемонстрирует мастерство и страсть в искусстве; затем он назвал первого победителя, получившего приз в этом году, Анну Парк, худощавую кореянку. Девушка быстро поднялась на сцену, дабы получить почетный значок и свою порцию дружеских объятий от родителей Паши. Антон подумал, что Анна, наверное, чувствует себя очень странно, ведь ее радость изначально омрачена горем родителей. С другой стороны, Анна наверняка тоже знала Волю, пусть и шапочно. После церемонии ребята подошли к родителям Паши, поприветствовали их, обняли и выразили соболезнования. «Что можно сказать человеку, потерявшему ребенка? Разве можно облегчить его страдания? Изгладится ли его горе хоть чуть-чуть за десять лет, или он до самой смерти будет просыпаться по утрам, ощущая всю тяжесть потери?» Возле сцены стоял длинный стол, на котором постепенно росла груда цветов, кроме того, собравшиеся на церемонию люди приносили фотографии и открытки, записки, адресованные родителям покойного или ему самому. Кто-то что-то вспомнил, кто-то записал невысказанные в прошлом пожелания. Шастун подошел к столу и оглядел разложенные на нем записки. Были здесь и фотографии, с которых улыбался он сам, его друзья и, конечно, Паша. Впрочем, что же в этом удивительного? Они постоянно играли то все вместе, то по двое, по трое. Взгляд Антона выхватил из общей кучи один снимок: Пашка, Арс и он сам, все перемазанные грязью, а рядом Оксана, чистенькая, как с картинки, отказывается подходить к троице грязнуль. Шастун улыбнулся. Точно-точно, так все и было. На другой фотографии пятилетний Илья из последних сил держит на руках новорожденного брата, а Стас заглядывает ему через плечо, с подозрением косится на крошечного малыша. Здесь же лежало несколько рисунков Паши, карандашные наброски в профессионально сделанных рамках разного размера и цвета. Антон взял один рисунок, изображавший, как он предполагал, мчащегося по городу огромного динозавра. А ведь Воля действительно был очень одаренным, осознал Шастун. И он, и все его друзья рисовали карандашами, но на фоне их каракулей рисунки Паши выглядели самыми реалистичными. — Вот этот особенно хорош, — сказал тихо подошедший к парню Арсений. Антон вздрогнул от неожиданности. — Напугал, дурак. — Извини. Он снова посмотрел на рисунок. Что бы это ни было, он даже сейчас не сможет нарисовать ничего лучшего. Грудь вдруг словно сжало невидимым обручем, и Антон задохнулся от горя и гнева. Он вдруг остро осознал, что Паша умер молодым, его жизнь грубо оборвали, украли у него целых десять лет. На юношу накатило негодование, чувство несправедливости, какое испытывают только маленькие дети, захотелось завопить: «Так нечестно!» Сделав глубокий вдох, он поставил рисунок обратно и отвернулся от стола. Народ пока не расходился, но парень почувствовал, что должен немедленно уйти. Он встретился взглядом с Макаровым, и тот– проницательный, как всегда, просто жуть! — кивнул и ухватил Стаса за рукав. Они встали и направились к парковке, Антон тоже направился туда. Кажется, никто не обратил внимания на их уход, и в этом не было ничего удивительного: все они здесь чужие, кроме Димы. На парковке ребята остановились у машины Ильи. Он, похоже, сотворил чудо: нашел место на парковке прямо перед школой. — Теперь я могу поиграть в игру? — тут же спросил Серёжа. Илья вытащил из кармана ключи и протянул брату, предупредив: — Только смотри не уезжай. Потом вдруг схватил мальчика за плечи, притянул к себе, обнял и на долгое мгновение замер. — Господи, я только к машине отойду! — пробормотал меньший, когда брат наконец выпустил его. — Ага, может, стоит разрешить тебе уехать, — фыркнул Илья, слегка подталкивая мальчика в спину. Потом откашлялся. — Так вы пойдете к Фредди? Ребята принялись переглядываться. — Ага, — кивнул Шастун. — Думаю, стоит сходить. — Почему-то теперь повторное посещение пиццерии казалось ему больше чем просто игрой, скорее необходимостью. — Давайте встретимся там на закате. Окси можешь взять мою машину, я пройдусь пешком. Антон зашагал по дороге, не слушая, чем закончится разговор. Уже отойдя шагов на десять, он вдруг понял, что кто-то идет за ним, и обернулся. — Арс? — Не против, если я пойду с тобой? Ты ведь идешь в свой старый дом, да? — Как ты догадался? — В той стороне, куда ты направляешься, больше нет ничего интересного. Вообще-то я тоже ходил посмотреть наш старый дом. Его перекрасили в синий цвет, а во дворе разбили сад. Так странно. Когда мы жили здесь, дом не был синим, но я никак не могу вспомнить, какого же он был цвета. Все так изменилось. Шастун ничего не сказал. Хочет ли он, чтобы Попов пошел с ним? Его дом, дом его отца — это нечто очень личное. Он вспомнил, как Арсений впервые увидел его игрушки: он тогда пришел в восторг, причем восторгался совершенно искренне, а не из вежливости. Антон сдался. — Хорошо, можешь пойти со мной. — Твой дом… — Голубоглазый помолчал, будто колеблясь. — Твой дом изменился? — Не очень сильно, — ответил Парень. Это была полуправда, но Антон не знал, как объяснить, что именно изменилось. Они прошли пешком почти три мили: вышли из города и зашагали по старым дорогам, вначале асфальтированным, потом посыпанным гравием. Затем сошли с дороги, поднялись на крутой холм, заросший кустарником и деревьями, которые давным-давно следовало бы подстричь или спилить. За густой листвой показались три крыши, расположенные на большом расстоянии друг от друга. В этих домах уже давно никто не жил. Наконец ребята вышли на подъездную дорогу, и Арс вдруг встал как вкопанный, не сводя глаз с дома. — Мне казалось, он не такой стрем… — тихо проговорил он, не закончив предложение. Антон нетерпеливо взял юношу за руку, помедлил секунду, потом потянул за собой, повел вдоль дома, в обход. Привести сюда Арсения — это одно дело, но Антон не чувствовал в себе готовности впустить еще кого-то внутрь. Вообще-то он и сам не горел желанием вновь туда входить. Брюнет безропотно шел следом за Антоном, словно понимая: раз они находятся на его территории, ему и решать, куда идти. Участок был большой, на нем умещалась не только лужайка перед домом. На заднем дворе росло много деревьев, и в детстве Антон часто представлял, что это его собственное королевство, в котором он — правитель. Трава буйствовала, разросшиеся сорняки доходили ребятам до колен. Они обошли вокруг дома. Арсений все поглядывал на деревья, и Шастуна вдруг охватил старый детский страх, порожденный детскими сказками. «Не ходи в лес один, Тош», — предупреждал его отец. За этими словами не скрывался никакой зловещий смысл — просто обычное родительское предупреждение «не потеряйся», из разряда «всегда держи за руку взрослого, переходя дорогу» или «не трогай раскаленную печь». Однако маленький Антоша принял это предупреждение близко к сердцу. Он, как и все дети, читал сказки и знал, что в лесах обитают волки, а может, и кое-что пострашнее. Парень поймал Арса за рукав. — Не надо, — сказал он, и Брюнет, уже шагнувший было в сторону рощицы, повернул назад, не спрашивая, почему туда нельзя идти. Вместо этого он подошел к растущему в центре двора дереву и похлопал по стволу ладонью. — Помнишь это дерево? — спросил он с улыбкой, и в его голосе промелькнули хулиганские нотки. — Конечноо, — кивнул Антон, подходя ближе. — Оно росло тут еще до моего рождения. Однако юноша выжидательно смотрел на него, и Шастун вдруг вспомнил. В тот весенний день ярко светило солнце; им обоим было, наверное, лет по шесть. Сеня пришел в гости, и они играли в прятки под условным присмотром отца Антона: тот работал в гараже, полностью сосредоточившись на своих механизмах. Он оставил дверь открытой и услышал бы, если бы кто-то из детей закричал, однако можно сказать, что дети были предоставлены самим себе. Арс закрыл глаза, повернулся лицом к дереву, которое назначили «домиком», и сосчитал до десяти. Двор представлял собой широкое, открытое пространство, мест, в которых можно спрятаться, было мало, поэтому охваченный веселым азартом Шастунишка осмелился спрятаться в рощице, за одним из ближайших ко двору деревьев. Сначала Попов обыскал остальные места: посмотрел за машиной отца Антона, в закутке между гаражом и крыльцом, в который протиснулся бы только ребенок. Наконец он принялся обходить углы двора, и, поняв, что его вот-вот найдут, Антон перебежал за другое дерево. Когда Арсений все-таки его обнаружил, мальчик со всех ног побежал через двор к дереву-«домику». Мальчик бежал за ним по пятам, так близко, что мог бы дотронуться до Шастуна рукой, и он мчался изо всех сил, чтобы не дать себя осалить. Он ударил о дерево ладонями, а в следующий миг в него с разгону врезался Арсеня — не успел затормозить. Они истерически захихикали, а потом разом умолкли, пытаясь отдышаться. — Слушай, Тошик, — сказал Арс, как обычно дразня его этим именем. — Не называй меня так, — привычно возмутился Антон. — Ты когда-нибудь видел как взрослые целуются? — мальчик подобрал палку и стал ковырять ею кору дерева, как будто это настолько увлекательное занятие, что ответ его не очень интересует. Антон пожал плечами. — Ага, думаю, да. — Хочешь попробовать? — Попов по-прежнему не смотрел на него; его лицо, как обычно, было перепачкано грязью, волосы на макушке торчали во все стороны, да еще в густой шевелюре торчала веточка. — Фу, гадость, — поморщился Антоша. Потом подумала и сказал: — Ну, давай. Арсений отбросил палку и, сцепив руки за спиной, наклонился к Шастуну. Юноша закрыл глаза и стала ждать, потому что не вполне понимал, что ему надлежит делать. — Антооон! — прозвучал совсем рядом голос его отца. Мальчик подпрыгнул, ударив наклонившегося к нему Арсения лбом. — Ай! — завопил мальчик, хватаясь за нос. К ним подошел, обойдя дерево, отец Антона. — Что с тобой, Арсений? — Он заставил мальчика показать пострадавший нос и констатировал: — Кровь не идет, ничего страшного. Тош, держитесь поближе к дому, пожалуйста. — Потом он указал пальцем в сторону дороги.– похоже, твоя мама уже здесь. Он пошел навстречу подъехавшей машине. — Ага, ладно. — Арс вприпрыжку побежал следом. На бегу он обернулся и помахал Антону, улыбаясь от уха до уха, словно произошло нечто прекрасное. Сам Шастун понятия не имел, что это на него нашло. Теперь он вспомнил. — О боже, — пробормотал парень, закрывая лицо ладонью: наверняка щеки у него покраснели. Когда он наконец поднял взгляд, Арсений сиял такой же довольной улыбкой, как десять лет назад. — Знаешь, у меня нос до сих пор ноет перед дождем, — сказал он, постукивая по означенному органу пальцем. — Врёшь же, — сказал Антон. Он прислонился спиной к стволу дерева. — Не могу поверить, что ты пытался меня поцеловать. Нам же было по шесть леть, пизде-ец! — Сердцу не прикажешь, даже детскому, — напыщенно произнес Попов, однако в его насмешливом голосе явственно прозвучало что-то еще, отголосок искреннего чувства. Антон вдруг осознал, что они стояли очень близко друг к другу. — Пойдем посмотрим мастерскую твоего отца, — сказал Брюнет, пожалуй, слишком громко, и Антон кивнул. — Хорошо. — Сказав это, он немедленно пожалел о своих словах. Открывать дверь мастерской ему не хотелось. Не отходя от дерева, парень закрыл глаза. Перед мысленным взором до сих пор стоял этот образ, именно он всплывал в памяти всякий раз, когда он думал о мастерской: подрагивающий, уродливый металлический скелет в темном углу гаража — конвульсивно подергивающиеся конечности и поблескивающие в темноте серебристые глаза. Эта картинка всплывала в памяти первой до тех пор, пока ничего, кроме нее, не осталось. А еще Антон помнил ощущение острой боли, но не понимал, кто эту боль испытывал: то существо, его отец или он сам. Парень почувствовал, как ему на плечо опустилась чья-то ладонь, и открыл глаза. Перед ним стоял Арсений, он встревоженно хмурил брови. — Антон, с тобой все в порядке? «Нет». — Да, — ответил он. — Идем посмотрим, что стало с мастерской. Дверь гаража оказалась незаперта, да и какой смысл ее запирать, подумал кудрявый. Первым делом он посмотрел на темный угол, но зловещей фигуры там не было. Старый отцовский фартук висел на обычном месте — отец надевал его, когда паял, — рядом висели защитные очки, зато страшный скелет исчез без следа. Шастуну следовало бы испытать облегчение, но этого не случилось, наоборот, он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Парень огляделся. От мастерской практически ничего не осталось: верстаки, на которых отец собирал и налаживал свои изобретения, стояли на прежних местах, но материалы, чертежи и полусобранные роботы, некогда занимавшие все горизонтальные и вертикальные поверхности гаража, исчезли. «Где же они?» Неужели тетя отправила их ржаветь на свалку, к другим выброшенным, бесполезным вещам? Или отец сам все выбросил, чтобы никого не утруждать? На бетонном полу тут и там валялись кусочки металла и мелкие детали; кто бы ни наводил тут порядок, он не слишком-то старался. Антон опустился на колени и подобрал деревянную деталь причудливой формы, потом — маленькую печатную плату. «Интересно, чьим мозгом ты была?» — подумал парниша. Хотя какая теперь разница. Вероятно, плата неоднократно падала, вытравленные медные дорожки слишком сильно поцарапаны — это уже не исправишь, даже если бы у кого-то вдруг возникло такое желание. — Тох, — окликнул парня Арсений. Он стоял в противоположном темном углу мастерской; если бы тот скелет остался на месте, он бы легко дотянулся до юноши. — Чего? — Посмотри, что я нашел. Он подошел. Попов шагнул в сторону, и парень увидел ящик с инструментами его отца. Шастун опустился на колени рядом с ним. Ящик выглядел как новый, даже не запылился. Он был сделан из темного дерева, покрытого слоем какого-то поблескивающего лака. Антон осторожно открыл ящик. Достав из верхнего лотка шило, он несколько секунд держал его в руках — деревянная рукоятка инструмента так удобно легла в ладонь, словно делалась специально для него.Антон стал доставать инструменты один за другим. В деревянных лотках ящика были устроены выемки, точно повторяющие форму каждого инструмента. Все инструменты сияли чистотой, их деревянные рукоятки были гладкими, а на металлических частях не было ни пятнышка ржавчины. Казалось, инструментами пользовались буквально этим утром, после чего аккуратно вытерли и убрали на место. Словно кто-то до сих пор за ними ухаживал. Антон смотрел на инструменты с какой-то отчаянной, внезапно нахлынувшей радостью, будто к нему вернулось нечто давно утерянное и очень дорогое. Он тут же устыдился этой радости: вид отцовских инструментов выбил его из колеи. Что-то в этом мире пошло не так. Ни с того ни с сего зеленоглазого охватил страх, он резким движением бросил шило на место, словно деревянная рукоятка обожгла ему ладонь. Потом закрыл крышку, но не встал. На Шастуна нахлынули воспоминания, и он закрыла глаза. Его ноги были испачканы в земле, и две большие заскорузлые ладони закрыли ему глаза. Вдруг вспыхнул яркий свет, и Тоша, прищурившись, подался вперед: ему не терпелось увидеть, что за сюрприз его ждет. Над ним возвышались три неподвижные, блестящие фигуры, солнце ярко их освещало, выхватывая малейшие детали. В первый миг этот блеск ослепил мальчика. — Что скажешь? — Антон услышал вопрос, но не мог на него ответить; он еще не до конца осознал, что именно видит. Три массивные фигуры на первый взгляд походили одна на другую, но Антон все-таки вырос среди механизмов и сразу заметил отличия, догадался, как будет выглядеть конечный результат. Ведь три пустых костюма уже давно висели на чердаке, подвешенные к потолочной балке, словно туши животных. Шастунишка знал, что они нужны для чего-то особенного, и теперь понял, для чего именно. У одного из металлических существ торчали из головы два длинных прута. Сама черепообразная голова казалась очень прочной, и складывалось впечатление, будто пруты вбили в нее силой. — Это же кролик! — взвизгнул мальчик, гордая своей осведомленностью. — Ты его не боишься? — спросил голос. — Конечно нет. Он похож на Теодора! — Теодор. Верно. Стоявшая по центру фигура была самой проработанной: над физиономией хорошо поработали долотом, и Антон сразу понял, что это морда животного. Точнее, медведя; из его макушки торчал единственный прут. На миг Антон озадачился, потом улыбнулся. — Это для шляпы, — уверенно заявил он. Последняя фигура показалась мальчику самой пугающей: в центре морды, там, где полагалось находиться рту, торчал длинный металлический зажим. В руках фигура держала поднос, на котором стояла оплетенная проводами металлическая конструкция, больше всего походившая на вставные челюсти. —Этот страшный, — нерешительно признался Антоша. — Ну, эта деталь будет выглядеть как кекс! — Отец нажал на странную конструкцию, и челюсти со щелчком сомкнулись, так что Антон подпрыгнул от неожиданности, а потом захихикал. Внезапно его смех оборвался. Он так увлекся этим видением, что забыл обо всем на свете. «Я не должен стоять здесь. Меня здесь нет!» У него задрожали руки. Как он мог забыть? «Угол». Он посмотрел на землю, не в силах поднять глаза, не в силах пошевелиться. На одном его ботинке развязался шнурок. Рядом с его ногой лежали шуруп и кусочек липкой ленты, от грязи ставший непрозрачным. У него за спиной… что-то… — Антон? Это был Арсений. — Антон! Шастун посмотрел на него. — Извини, просто задумался. Это место… — Он встал и, сделав шаг вперед, встал на то место, где стоял в своих воспоминаниях. Потом оглянулся, словно ожидал, что воспоминание станет явью. В углу никого не было, никого и ничего. Антон снова опустился на колени и принялся водить ладонью по земле, пока не нащупал на грязном полу маленький шуруп. Он положил его на ладонь и внимательно осмотрел; в полу были небольшие отверстия, он обнаружил их, немного расчистив грязь. Парень задумчиво поковырял отверстия пальцем. — Тох, я должен тебе кое-что сказать. — В голосе Арсения отчетливо слышались настойчивые нотки. Шастун в последний раз обвел взглядом мастерскую и поднялся. — Мы можем выйти наружу? — попросил Антон. — Хреново тут чувствую себя. — Да, конечно, — согласился юноша. Парень вышел во двор, Попов следовал за ним, и вернулся к дереву, у которого они давным-давно играли в прятки. Антон устал, казалось, все внутренности закрутились в узел от изнеможения. Через минуту он придет в себя, но ему хотелось побыть там, где остались глупые детские воспоминания. Кудрявый сел на траву, прислонился спиной к дереву и посмотрел на Арсения, ожидая, что он заговорит. Юноша сел напротив него, скрестив ноги, разгладил складки на брюках; в его позе чувствовалась легкая напряженность, и Шастун засмеялась. — Боитесь испачкаться Арсений Сергеевич? — Времена меняются. — Арс сухо улыбнулся. — Что ты хотел мне сказать? — спросил парень, и Брюнет посерьезнел. — Мне уже давно следовало с тобой поговорить, — начал он. — Я просто… когда случается нечто подобное, ты просто не доверяешь своей памяти, не веришь своему разуму. — Ты о чем? — Извини. –Арсений глубоко вздохнул. — Я кое-кого видел той ночью, когда пропал Паша. — Что ты имеешь в виду? — Помнишь, мы сидели за столом перед сценой, когда животные вдруг сошли с ума? — Помню, — кивнул Антон. Зрелище действительно было очень странное, движения аниматроников вдруг стали дергаными; они начали двигаться слишком быстро, вертелись вокруг своей оси, снова и снова повторяя запрограммированные жесты. Казалось, они то ли пришли в ярость, то ли ударились в панику. Шастун наблюдал за ними, как загипнотизированный. Ему следовало бы их бояться, но он не испытывал страха; в их хаотичных движениях ему явственно чудилось отчаяние. На миг он вдруг вспомнил о страшных снах, в которых нужно очень быстро бежать, потому что от этого зависит судьба всего мира, а твое тело движется как в замедленном кино. Что-то пошло не так, назревало что-то ужасное. У бьющихся, словно в припадке, аниматроников стали отваливаться и разлетаться в разные стороны конечности, а глаза бешено вращались в глазницах. — Что ты видел? — спросил Антон у Попова и помотал головой, точно пытаясь избавиться от стоявшей перед глазами неприятной картины. — Там был еще один зверь-талисман, — сказал юноша. — Медведь. — Фредди, — ляпнул Антон. — Нет, не Фредди. — Арсений взял его руки в свои, точно пытаясь успокоить его и себя, но тут же выпустил. — Он стоял совсем рядом с нами, у нашего столика, только в отличие от всех остальных не смотрел на сцену. Помнишь, там еще подошел техник, но даже он просто таращился на аниматроников… Думаю, пытался сообразить, что происходит. Так вот, я посмотрел на того медведя, а он посмотрел на меня… — Юноша умолк. — Арс не тяни, что дальше? — нетерпеливо спросил Антон. — Потом аниматроники на сцене замерли, и я посмотрел на них, а когда снова обернулся, Паша исчез. И тот медведь тоже пропал. Антон недоверчиво на него уставился. — Выходит, ты видел похитителя, — проговорил он. — Я сам толком не понял, что именно видел, там же царил полный хаос. Я даже не задумывался об этом, не связал одно с другим; просто еще один зверь-талисман в пиццерии «У Фредди». Я не задумывался, кто был внутри того костюма. Просто… я был маленьким, понимаешь? И решил, что взрослые сами все знают, понимаешь? — Ага, — сказал Шастун. Понимаю. Ты еще что-нибудь помнишь? Как выглядел тот человек? Голубоглазый смотрел в небо, словно видел там что-то, недоступное взору Антона. — Да, — ответил он наконец очень спокойно. — Глаза. Я видел лишь их, но они до сих пор мне чудятся время от времени, как будто они прямо передо мной. Они были мертвые. — Что? — Мертвые, пустые и тусклые. Как будто они все еще двигаются, моргают и видят, но их обладатель давно умер. Арс умолк. Уже начинало темнеть. На западе, у самого горизонта, в небе сияла неестественно яркая розовая полоса, и Антон поежился. — Давай вернемся к машине, — предложил он. — Скоро все соберутся. — Ага, — сказал Арсений, не двигаясь с места. Он по-прежнему смотрел куда-то вдаль. — Арс? Нам пора идти, — окликнул его Шастун Еще несколько мгновений юноша не двигался, потом, наконец, встрепенулся, приходя в себя, и кивнул. — Ага. Идем. Юноша встал и отряхнул брюки, потом широко улыбнулся Антону. — Кто последний тот лох! — сказал он и, не дожидаясь ответа, бросился бежать. Антон помчался следом, размахивая руками, чувствуя, как пятки ударяются об асфальт.