Пар и звезды

Лучи утреннего, красного солнца подсвечивали ядовитый, тухлый смог, что круглый год весел над городом. Меж тем, Дмитрий грубой рабочей рукой потянулся к надоедливому будильнику. Очередное пробуждение, очередное утро, очередная смена. Конвейер начинает свое движение задолго до того, как рабочий встает за станок. Четко, как по команде потянувшись, как всегда не с той ноги, Дима наступает на липкий холодный кафель. В полусонном состоянии он плетется на кухню. Вялой и неуклюжей рукой парень ныряет в шкаф с едой, достает баночку фиолетовой маслянистой жидкости из пачки таких-же «стопок», отдирает крышку, и залпом вливает в себя тонизирующую микстуру. Первым делом, лицо морщится от горького вкуса, хоть литрами эту бурду пей — все равно не привыкнешь. — Эх, Димка-Димка. Даже поручик Ржевский с утра не пил… — иронично произносит сидящий за столом, попивающий чай отец. Дима тихонько хихикнул себе под нос. Вернувшееся чувство юмора — наглядный признак наступившей бодрости. Протерев глаза, он подсел к отцу. — Ты осторожнее, до добра тебя эти пилюли не доведут. — по-отечески строго, но с заботой проворчал отец. — Ладно уж, тебе, — начал спорить Дима — Зато можно поспать на час побольше. — Сдался тебе этот час. И потом, за час много чего полезного сделать можно. Отец протянул ему тарелку концентрата. Желтоватая жижа, напоминающая что-то среднее между холодцом и очень густым бульоном, дымилась. — Вот, например, еду разогреть, чем тебе не дело? Да уж, тут не поспоришь. В памяти Димы живо всплыл прошлый завтрак, когда холодный концентрат приходилось есть, едва не дробя зубы. — И вообще, кто рано встает, тому бог подает. — Спасибо за суп, папа, — сказал Дима, и чтобы не продолжать спор, сразу же занял свой рот едой. Так и получилось. Без слов, быстро поев и выпив залпом кружку новозавезенного эрл грея, Дима начал собираться на работу. Отец так же накинул потертое пальто. Вместе выйдя из тесной квартирки, и прошагав по лестнице пять этажей, они распрощались за порогом. Старший и младший Бурловы разошлись в ровно противоположные стороны, отец, стуча лакированной тростью неспешно, вразвалочку пошагал в сторону родной и любимой гончарной мануфактуры Митаева, а сын, взглянув на часы, и поняв, что опаздывает, побежал в сторону высившегося вдалеке монструозного завода. День ото дня, дорога совершенно не менялась: И 10 лет назад, когда все заводы еще работали на Петербург; И год назад, когда сектор был сам по себе; И даже когда в секторе гремела война, единственным отличием были лишь редкие матросы, шатающиеся по улице во время коротких увольнительных. Вот и сейчас, когда у планеты сменилась власть, и даже появилась новая метрополия, заметных изменений. Все те-же грязные улочки, все те-же угрюмые бабы в пыльных фартуках, все те-же очереди к водными колонкам. В любом случае, здесь были все те-же косые, сделанные не пойми из чего дома, дороги, брусчатка на которых уже давно скривилась или ушла вниз под «культурным слоем». Ничего не менялось. Не становилось лучше, с другой стороны и хуже тоже не было. Улица, район, город, и словно бы весь мир застыл в моменте. Иронично, ведь с точки зрения прогресса, так и было. Хотя, что вообще могло поменяться? Люди ведь, в большинстве своем, были все те же. Дети, изредка мечтающие. Подростки, из которых ремнем отца уже выбили все мечты, и которые уже готовятся к заводским сменам. Взрослые, которые, как белка в колесе, уже вертятся в этом большом и круглом мире. Старики, которых двенадцатичасовые смены уже выжали, и которые проводят остаток дней, незаинтересованно смотря в окно, пока их глаза окончательно не ослепнут, или не утонут в волнах морщин. Так рабочие семь жили, живут и будут жить. Какая бы власть не была. Вне зависимости от режима и власти, в их жизни мало что менялось. Они, даже на фоне неспешной Аксинийской жизни были недвижимы. Они напоминали янтарь, который опутывает новый слой смолы. И другие местные жители мало от них отличались. Вдовы, что жили на социальное пособие, и остатки накоплений мужа, забытые детьми проживали день за днем в бетонных коробках, лишь изредка выходя к водным колонкам или в бакалеи. В остальное же время их двери были заперты, а окна плотно зашторены. На цокольных этажах селились маргиналы. В основном торговцы дурью или сутенеры, прячась днем, они выбирались на поверхность лишь по ночам, в остальное время о них будто бы никто и не знал. Новая власть не сделала их работу легальной. Для них перемен не было. Среди тех-же маргиналов жили редкие революционеры. Благими намереньями вымощена дорога в ад. Потому эти интеллигентные и приличные люди, вынуждены были делить подвалы с настоящими преступниками. Для них тоже перемен не было, борьба не может прекращаться никогда, тогда революционер перестает быть собой. Можно было бы еще много говорить, но как ни крути, итог у всех один — никаких перемен. Разве что, вчерашние патриоты, все чаще вместо триколора, вывешивали полосатое знамя, да и на проходных улочках, со временем начала слышаться английская речь. Дима всегда был вне политики, да и английским языком владел не хуже, чем великим и могучим. А потому парню не было дела до всего этого. Был бы хлеб, а уж если есть, что на этот хлеб положить, так вообще замечательно. Парень давно отболел авантюризмом и мечтами о звездах. Ну а как иначе, если ты знаешь, что вокруг целая галактика. К тому-же, поговаривали, дескать на других мирах и люди живут по-другому. Где-то землепашцы возделывают землю и знать не знают о чудесах паровых машин, где-то же, работают такие сложные заводы, что с их стапелей сходят межзвездные грузовозы, навроде тех, что таскают на планету шерсть, руду и пищевые концентраты, увозя готовые простыни и болванки. С первых классов каждому школьнику известно, что это — отеческое предназначение. Первые прибывшие на планету колонисты решили жить именно так, а потому их дети с пеленок и до гроба будут идти по такому пути. Наверное, уж каждый третий точно мечтал о другой роли, несмотря на предосудительность таких мыслей. А потом пришли британцы, и это табу поломали. Однако, как не парадоксально, когда мечтать о таком стало можно, все, включая Диму, вдруг отбросили такие мечты. Так как-же новые хозяева Аксинии разбили табу, вместе с привычным укладом жизни? А на это указывали еще пара, не столь заметных отличий в окружающем мире. С приходом британцев все чаще, грубое мужичье, богатырского телосложения, вместо своего места на фабриках и мануфактурах, занимали улицы, шатаясь без работы, денег и будущего. Старые, отстроенные еще до рождения отца Димы заводы, десятками лет, без перерыва, смену за сменой работали. Сейчас, лишь половина труб, любого из цехов продолжали поднимать смог в туманную атмосферу планеты. В один день все слова об «отеческом предназначении» исчезли. На смену традициям пришла математика, бездушная и холодная, словно стены полупустых заводов. Администрация нового губернатора подсчитала, что повышение технологического уровня местной промышленности, за вычетом расходов на модернизацию, позволит Аксинии приносить в имперскую казну на 0,012% больше доходов. Сказано-сделано, и вот, ради этих тысячных долей процента, тысячи людей лишились работы… Модернизация заключалась в том, что на предприятия были внедрены технологии, что на земле использовались в эпоху, обозначаемую непонятным словосочетанием «вторая промышленная революция». Электричество и конвейер поменяли жизнь на планете до неузнаваемости. Дмитрий вздохнул, когда его взгляд зацепился за очередного безработного. Конечно, парень мог бесконечно грустить о чужих проблемах, с другой стороны, он смог приспособиться к изменениям, ему не грозит голод, напротив зарплата растет. Еще пара сотен фунтов в месяц, и он сможет не только обеспечивать себя, но и держать на иждивении отца, если того все-таки выгонят с работы. «Эх, отец… — подумалось Диме. — Папа любил упрекать сына в упрямстве, но сам был во сто крат более упрямым, лишь бы консерватизм не погубил его». В любом случае, отца парень любил, и тот, в своей грубоватой манере отвечал взаимностью. Что уж говорить, Игорь, всегда относившийся к своему здоровью спустя рукава, по просьбе сына уволился с опасного химического предприятия, переборов свой консерватизм, и освоил работу с гончарным кругом. А теперь эта и эта работа приносит копейки. Как бы не старался Дима вписать отца в эпоху перемен, старик неизбежно оставался в прошлом. С другой стороны, это было лучшей возможной мотивацией. Теперь надо работать за двоих, и Дима был готов целиком отдаться работе. Свернув из спальных районов на большую улицу, он оказался в огромном потоке идущих на работу пролетариев, словно в живой реке. Она шла вперед, разливаясь рукавами, идущими к разным предприятиям. Через три сотни метров, и Бурлову надо было сворачивать. Пойдя вправо, он прошагал с полтора десятка метров, как вдруг уперся в стоящую перед ним фигуру. Движения не было. Река остановилась. Что вообще происходит? Раньше такого не бывало. На самом деле, очередь двигалась, и через минуту Дима это понял. Вот только движение было очень медленным, просто преступно неспешным. Шаг — пять секунд — шаг — снова пять секунд — шаг. И продолжалось это еще долго. Спустя уже черт знает сколько времени, Дима прошел весьма далеко, заметив наконец причину задержки. Наспех сколоченные переносные ограждения делили улицу пополам, а в узких проходах между ними, проходящих стерегли люди в красной форме — колониальная полиция. Дима недовольно вздохнул, не от того, что был с этой, или какой-либо еще властью в конфликте, а просто потому, что чертова процедура задерживала его, делая опоздание на работу почти неминуемым. В былые времена такого не было и в помине. Напротив, настоящая вольница. Никаких кпп, никакой полиции на улицах. Сейчас же, за каких-то полтора месяца, что британцы рулили планетой, это был уже пятый раз. И неделя от недели, эти проверки становились чаще. Буркнув себе что-то под нос, Дима тем не менее, набрался терпения, и продолжил ждать своей очереди. Толпа медленно, размеренным ритмом, словно часы на Диминой руке двигалась вперед. полицейский тянет руку, человек кладет в нее бумажку удостоверяющую личность. Незаинтересованным взглядом, персона в красном мельком изучает документ, отдает его владельцу, и жестом пропускает вперед. затем собака обнюхивает человека, и тот идет дальше по своим делам. При этом, все происходит в атмосфере глубокой взаимной незаинтересованности. Полицейскому плевать на рабочего, рабочему плевать на полицейского. Все это чистая формальность, равно раздражающая обе стороны. Наконец подходит очередь Димы. У него есть аж целый настоящий паспорт. Бледная, мягкая, явно не испытывавшая на себе сурового труда рука хватает бурую книжечку. Серые глаза осматривают строчки, вдруг брови стража порядка хмурятся. Он поднимает глаза, и пара холодных серых очей на него смотрят. Впрочем, в этих же глазах читается и усталость. Наверное, как и у отца, у полицейского тонизаторы не в почете. Потерев зачем-то рукой усы, он возвращает парню паспорт и отточенным до рефлекторности жестом пропускает его вперед. Собака, свернувшаяся на брусчатке калачиком, даже не встала на ноги, и вообще не выразила никаких признаков заинтересованности Диминой персоной. Второй полицейский, держащий собаку на поводке делает ровно тот-же жест, что и предыдущий, и Дима, наконец, по пустоватой улице может пройти вперед. На горизонте уже виднеются ржавые прутья заводского забора. В наследие от старой власти взгромоздившись на самую верхушку ворот, дуто важно, словно петух на самой высокой жердочке в курятнике, высится двуглавый орел. Переодевшись, и заходя в родной цех, Дима, с необъяснимым ощущением комфорта вдохнул провонявший маслом и потом заводской воздух. Взглядом он обводит весь цех, в очередной раз чуть с тоской вспоминая о его былом виде: Об огромном паровом монстре, который был сердцем цеха; о нестерпимой жаре; о чумазых лицах тех, кто ныне попал под сокращение. Чуть поностальгировав, Дима тем не менее подошел к блестящему, новехонькому электрическому станку вытащил из кармана скомканный чертеж, схватил лежащую прямо под ногами болванку, и приступил к работе Болванка за болванкой, выточка за выточкой, наверное, Дима и сам себе боялся признаться насколько это монотонная и скучная работа. С другой стороны, а есть ли на планете, что является одним большим заводом альтернативы? У него есть стабильная профессия, есть зарплата, и даже некоторый общественный статус. Последний конечно, хоть и высился над большинством таких-же, как и он жителей трущоб, но все равно был бесконечно мал, по сравнению с планетарной элитой. За такими философскими мыслями Дима и проводил часы работы. Наедине с собой рассуждая о величии великого и малости малого. А умелые руки в это время превращали простые куски металла, в то, что многие бы не побоялись назвать искусством. Так или иначе, сам Дима настоящего искусства не видел, а фантазии о картинных галереях и кино остались в амбициозных мечтах прошлого. Так он и скакал в мыслях наедине с собой. Перескачет с мироустройства на искусство, с искусства на будущее, с будущего на науку. Обычная каждодневная рутина. Вдруг звенит звонок — обед. Четыре часа прошли на удивление быстро. Дима кинул беглый взгляд на целый набор поршневых деталей, которые он выточил, и поплелся минуя столовую прямо в курилку. В животе киты еще не выли, хотя, Дима и китов-то никогда не видел. В любом случае — голод терпим, а желания тратить драгоценные деньги на продаваемые втридорога сублиматы нет. В курилке всегда царила особая атмосфера. Вроде-бы окна открыты настежь, и дым везде. Но от чего-то в таких местах, он чувствовал и тепло и свежесть. Может дело в живом общении? Да, люди определенно меняют восприятие мира, кстати, кто здесь? Гриша, Федор Исаевич, Игорь «Терка», Митрофан, друзья-коллеги, лучшая компания на свете. Обменявшись приветствиями и пожав каждому руку, из бумажной пачки Дима достал тонкую папиросу. Прошуршав по карманам в поисках спичек, он уже хотел попросить у кого-то огонька, как без слов прямо перед носом Димы чиркнула знакомая зажигалка. Подпалив кончик сигареты, и втянув немного ядовитого дыма, Дима тут-же посмотрел на хозяина. Дядя Леша. Об их близости красноречивей любых слов говорило приветствие, вместо привычного для мужского коллектива рукопожатия, Дима обнял дядю, причем крепко и в обхват, как он не обнимался даже с родным отцом. Дядя Леша всегда был с ним одной волне, хоть и происхождения этого словосочетания Дима тоже не знал. Наставник-токарь, принявший Диму еще зеленым юнцом, и за семь лет обтесавший парня до состояния почти-что идеального токаря, с почти-что идеальным миропониманием. «Почти-что» как правило добавлял сам Дима, для него абсолютным идеалом конечно оставался наставник. В курилке они всегда говорили наедине, рассуждая на понятные лишь им двоим темы. Рассуждали о будущем и прошлом, о смерти и рождении, словом о всем том, что не интересовало большинство людей, чем-то за пределами каждодневной бытности. Сам дядя Леша, что характерно, никогда не курил, и находился здесь в первую очередь ради приятной беседы. Такую идиллию не смел нарушать никто, ну или почти никто. — Дима! –окликнул Бурлова парень с растрепанными волосами, пытаясь отдышаться, и задорно смотря на Диму. — Дело верняк!