Униженный прощением.

Каждый магазинный прилавок, каждая улица светились праздничным убранством, разноцветные гирлянды и мерцающие огоньки создавали атмосферу, будто весь город готовился к встрече чуда. Ваня, сидя на большой светлой кухне, сосредоточенно помогал маме нарезать овощи для традиционного оливье, которое всегда возвещало о скором наступлении Нового года. Мама успевала в это время колдовать над другими блюдами: на плите уже шипели ароматные шедевры, готовые удивлять своим разнообразием и вкусами. Предновогодний вечер обещал быть поистине незабываемым. Все шло по плану, когда вдруг громкий шум и грохот раздались со стороны входной двери. Сначала это насторожило, но вскоре всё стало понятно: дверь широко отворилась, стукнувшись об стену, и в квартиру вошел Егор, втащив за собой огромную ёлку. С другого конца ёлку удерживал отец. Оба были в теплых куртках, на голове Егора была шапка ушанка, а их ботинки все были в снегу, который таял, оставляя на полу грязные мокрые следы. О ёлке все, конечно, забыли в суматохе приготовления, и вспомнили лишь в последний момент. Теперь с ней комната ожила еще больше, наполнившись запахом хвои и ожиданием праздника. Мама вышла к своему мужу и старшему сыну с полотенцем в руке и сразу же недовольно сжала губы. — Я же просила вас отряхнуть ноги перед входом. — Мама дотронулась до плеч Вани, который подошел к ней и подпрыгивал, наблюдая, как папа и его старший брат скинули обувь на ходу и внесли елку в гостиную. — Ваня, принеси швабру. — Мама ласково похлопала младшего сына по плечу, мягко сжимая, и Ваня тут же убежал. В гостиной начался балаган. Егор и папа, боролись с упрямой ёлкой, которая, как казалось, обладала собственным, задиристым характером. Задача, на первый взгляд, простая вдруг обернулась испытанием на терпение. Ёлка упорно не желала принимать полагающиеся ей место на специально приготовленной подставке. То ли виновато было несоответствие размеров, то ли неосторожные руки, которые то и дело дергали ствол, расшатывая закрепления, но она ни в какую не желала стоять прямо. Вскоре зелёная красавица начала показывать свой характер в красках: иголки с тихим, но мстительным шелестом, сыпались на пол, нарушая только что наведенный в квартире порядок. Материнская тряпка, только недавно с любовью вымывшая каждую поверхность комнаты, казалось, ещё хранила тепло с многочасовым трудом старательно вычищенных половых досок и стекол. Помощь Ваньки в этом деле была отмечена заметными каляками швабры по полу, но маме было приятно от его помощи. Но теперь легкие и неумолимые иглы, словно маленькие шпильки разбросанные по полу, впивались не только в сметливую мамину душу, оставляя после себя состояния легкого раздражения, но и в ладони папы с Егором, подкрепляя их усилившееся чувство дискомфорта от того, что они вдобавок ко всему были в куртках. — Ты можешь держать её нормально, а? Не тряси её, ёп твою мать! — папа пыхтел, с трудом вытирая пот со лба и чувствуя за спиной недовольный взгляд мамы. Егор поднял ёлку, сжал ствол и направил его на подставку. — Я же держу, пап! Это с твоей стороны какие-то проблемы. — Егор в этот момент тоже тяжело вздыхал, пытаясь вытереть пот со лба, который щекотал кожу и вызывал неприятные ощущения. Но затем всё произошло неожиданно: резким движением папа надавил на дерево, чтобы вставить его в подставку, не заметив, что его старший сын не вовремя сунул руку. Папа из-за своей неосторожности прищемил кожу Егора, который тут же вскрикнул от внезапной боли и поспешно отдёрнул руку. В этот момент ветки ёлки ободрали его худые пальцы, оставляя не только физические раны, но и ощущения острого жжения, вперемешку с возмущением. — Блять, папа! — слова повисли в воздухе как гром среди ясного неба, вызывая молнию недоумения и тревоги. Глаза Егора тут же метнулись в сторону отца, чьё лицо отразило запоздалое понимание за наделанный шум, перемежавшееся с губительно строгой линией губ. Ванька хотел было засмеяться, ведь так и не понял, что случилось, но вместо этого прикрыл рот ладошкой, пряча вскипающий смех и столь же искреннее переживание. Мама быстро среагировала, её инстинкты были не менее острыми, чем боль в руке Егора: она шагнула к сыну, всматриваясь в свежую рану, как если бы могла вылечить её одним лишь взглядом. В тишине комнаты внезапно возникло тяжёлое и почти ощутимое напряжение, оно било своими невидимыми волнами, усиливая страх и неловкость. — Что ты сказал? — прошипел отец, поднимаясь с места. Его движение было медленным, но намеренным, словно он боролся с собственной тенью, свойственным себе внутренней суровостью и злостью. Однако мама уже стояла на его пути, оберегая сыновей своим откровенным, почти молящим взглядом. — Серёж, не надо… — в её словах звучали нотки нежности и твёрдости, переплетаясь в мелодию материнской заботы. Егор, затаив дыхание, смотрел в глаза отцу, полному уверенной строгости, от которой отчего-то веяло холодом в вечернем свете. Мать осторожно, но уверенно отогнала сыновей в сторону, выводя их из гостиной, словно с поля боя, стремясь погасить осознание детских ошибок и взрослой горячности. В прихожей, где свет лампы мягко озарял полки с фотографиями, мама с неизменной теплотой и заботой помогла Егору избавиться от куртки, мягким движением рук сдернув её с плеч сына. Лёгкое дуновение воздуха, холодное и свежее, скользнуло по его спине, точно подгоняя его следовать за ней в освещенную кухню, где ароматы свежеприготовленных блюд сливались в симфонию. Обернувшись, Егор заметил, как папа тоже стягивает куртку, унося с собой шорох ткани вглубь гостиной, словно забирая часть суеты ушедшего дня. Ваня, как бесконечный вихрь энергии, кружил вокруг старшего брата, оглядывая его внимательно и с оживленным любопытством. Как только Егор уселся за стол, Ваня, наконец, успокоился, пристально наблюдая за тем, как мама с ласковой нежностью заботливо обращается с его рукой. Рана, конечно же, была незначительна, но мама решила всё же уделить внимания. Её пальцы пробежались по тёмно-коричневым растрёпанными волосам сына, трепетно гладя их. — Больше так не говори при папе, — произнесла мама с легкой строгостью, но голос всё ещё оставался обволакивающе мягким, когда она вернулась к готовке новогодних закусок. За спиной послышалось недовольное фырканье. Егор, нахмурив брови, облокотился на стол, опустив подбородок на костяшки пальцев и задумчиво смотрел в одну точку. — Это случайно было, — промямлил Егор, проведя пальцем по краю кружки, словно пытаясь стереть невидимую линию, — будто папа сам не матерится… — Какая разница? — мама перебила, ведь не желала этого слышать. — Он твой папа, тебе не положено так выражаться при нем. Хоть капля уважения должна быть, — твёрдо прозвучали слова матери, словно неизбежный приговор. Ответить Егор не смог, зато снова недовольно фыркнул и еще сильнее нахмурился. Егор сидел на месте, погруженный в свои мысли, и уставился в пространство перед собой. Он взглянул на маму: её волнистые волосы того же цвета, что и у него, грациозно спадали на спину, создавая теплое чувство родства и уюта. В этот момент Ваня играючи покрутился вокруг кухни, ловко и почти незаметно перехватив крабовую палочку из-под маминой руки. Он подошел к Егору и, заговорщически улыбнувшись, протянул ему добычу. — Может уже пойдем ёлку украшать? — с энтузиазмом предложил Ваня, подпрыгивая и касаясь рук брата. На лице Егора появилась нежная улыбка: первая за последние несколько часов, которые он провёл с папой, но настроение осталось таким же, когда он вновь услышал мамин голос. — Только перед этим в коридоре пропылесось, пожалуйста, — напомнила мама, обращаясь к старшему сыну с просьбой убрать разбросанные по пути в гостиную еловые иглы, принесенные с уличной суеты. В просторном коридоре царила тишина. Егор, взглянув на маму, слегка кивнул, и, по пути не забыв прихватить пылесос, отправился наводить порядок. Взяв с собой брата, он уверенно направился в сторону кладовки. Там, среди множества коробок и вещей, они наконец-то нашли старинные ёлочные игрушки, чуть припорошенные пылью времени. — Ой, фу, они пыльные. — Ваня поморщился, взяв в руки одну из стеклянных елочных игрушек, и разглядывал ее с нескрываемым отвращением. Егор также взял в руки одну из пластиковых, на которой застыла какая-то жидкость вместе с волосками, — а других у нас нет? — Ванька возмущенно зашипел, тут же опуская стеклянный шарик обратно. — Не, вроде. — Егор пожал плечами и наклонился, чтобы поднять коробку; внутри звякнули игрушки, и он понес их в ванную. — Да ладно, здесь есть нормальные, мы их помоем, а вот эти ублюдские выбросим, — прошептал Егор и, прикусив язык, понял, что сказал лишнего, но Ваня захихикал и проследовал за братом. — Ублюдские, — Ваня еле слышно повторил за Егором и получил от старшего шлепок по затылку, но его хихиканье не прекратилось. В итоге они оказались в ванной и привели в порядок игрушки, а затем направились в гостиную. Однако на пороге их ожидала встреча с папой. Егор почувствовал, как его ладони стали влажными от волнения, глаза широко раскрылись, он напоминал испуганного зверька, загнанного в угол. Папа же, напротив, смотрел на сына холодно, в голубых глазах все еще отражалась не стихшая ярость от недавнего эпизода. Но папа лишь прошел мимо. — Фух, — Егор вздохнул с облегчением и заметно расслабился, войдя в гостиную, где Ваня смотрел на него сочувственным взглядом. Егор опустился на колени перед ёлкой и похлопал рядом с собой. — Не кисни, — Егор подбодрил Ваню и взъерошил ему волосы. — Почему папа так к тебе относится? — Егор знал ответ на этот вопрос, вернее, догадывался, но Ване не хотел раскрывать эту сторону их семьи. Он был еще маленьким, и эти проблемы не должны были мешать его жизни. — Разве он не любит нас? — Егор посмотрел на него. Папа любил Ваню, но не Егора. Хотя Егор точно сказать не мог. — Конечно, любит, — Егор похлопал его по плечу и притянул коробку поближе к себа, решив сменить тему и вернуть брату новогоднее настроение. — Давай начнем уже, как ты думаешь? — Ваня немного оживился и кивнул, взяв одну из игрушек и повесив ее на ветку ёлки. Егор улыбнулся и, забыв о всех волнениях, перенесся в беззаботное общение с братом. Через какое-то время перед глазами предстала ёлка: сияющая, убранная с любовью, её ветви обвивали гирлянды, словно звезды огоньки причудливо расположились на каждом изгибе. Ваня, сияя восторгом, подошёл к великолепной ёлке и, встав на цыпочки, прикрепил звёздочку на её верхушку. В этот миг всё вокруг словно замерло, а мальчик, захлёбываясь от счастья, захлопал в маленькие ладоши, когда ёлка вспыхнула разноцветными огнями гирлянды, превращаясь в волшебное дерево. — Вот мы молодцы! Так красиво украсили! — воскликнул Ваня, не удержавшись от того, чтобы обнять своего старшего брата. Егор, улыбающийся от уха до уха, мягко похлопал его по плечам, обнимая его в ответ и одаривая нежным взглядом. — Надо маме с папой показать, — добавил Ваня, наполнившись энергией и счастьем, и стремительно направился в кухню, где были родители. Вернувшись с мамой, он выглядел ещё более сияющим, а Егор не удивился тому, что папа не подошёл. — Мама, смотри! Мы с Егоркой постарались, — Ваня держал мамину руку, словно драгоценный трофей, прижимаясь щекой к тыльной стороне её ладони и глядя в её глаза полные любви и гордости. — Как красиво, — с нежностью произнесла мама, коснувшись кончиками пальцев своей щеки; её глаза блестели от восторга, и она слегка покачала головой. Ваня, видя её восхищение, улыбнулся так ярко, что, казалось, сиял ярче новогодней елки. — Сейчас бабушка придёт, ей тоже покажем, — напомнила мама о приходе бабушки, которая жила неподалёку и, возможно, уже пробиралась сквозь снежные дорожки к их дому. — О, может я её встречу? — предложил Егор, раскинув руки, готовый к действию, ведь он знал, что бабушка не раз приходила к ним с большими сумками, набитыми подарками и угощениями. — Да, конечно, — с благодарностью кивнула мама, и Егор, не теряя времени, направился в сторону коридора, чтобы нацепить обувь и куртку с шапкой. Егор шагал по укутанной снежным покрывалом улице, тишина вечернего города окутывала его теплым спокойствием. Серое небо, казалось, стремилось стать белоснежным, как только встречало взор прохожих. И вот, едва Егор пересёк улицу, перед ним, как солнечный луч среди облаков, возникла бабушка. Она походила на саму доброту, маленькая и обременённая пакетами, но с весёлым огоньком в глазах. Улыбка коснулась губ Егора, когда он встретился с её взглядом, ведь угадал, что встретит её именно так — с полными руками пакетов. Обняв бабушку, Егор почувствовал душистый запах домашнего печенья и пряных трав, каких-то вещей из её уютного мира, в котором всё, казалось, на своём месте. — Егорушка, — нежно сказала бабушка, поцеловав его в щёку, и он ощутил, как какая-то прочная и невидимая нить связывает их в этом мгновении. Он бережно снял с её плеч тяжёлый пакет и, обняв её за руку, повёл по извилистой тропинке к дому. Мир вокруг, казалось, замедлил ход времени. Снег мягко хрустел под ногами, холодный воздух бодрящим потоком вливался в лёгкие. Они шли неспешно, наслаждаясь этой тихой прогулкой, такой простой, но одновременно бесконечно ценной. — Ох, ну и погода, прям новым годом и веет, — радостно заметил Егор, прикрыв глаза, чтобы почувствовать каждый нюанс зимнего дня. — Вечером ещё фейерверки будем стрелять, — доверительно поделился планами он, на что бабушка лишь рассмеялась, похлопывая его по плечу. Её смех был тих, но так заразителен, словно она хранила внутри себя источник нескончаемой радости. — Ты этого не делай. Кто знает? Улетишь вместе с фейерверками, — засмеялась она, щеки её рдели на морозе. Вспыхнувшее без слов понимание связывало их, она знала, как дороги ему такие моменты веселья и свободы. — Ты же пойдёшь к Никитке? — спросила бабушка, и после утвердительного кивка, остановила его. Из её кармана появился кошелёк, а затем пакетик, и бабушка протянула ему деньги. — Бабуль, да не надо, — поспешно заговорил Егор, пытаясь укрыться от этой щедрости как от чрезмерно яркого солнца. Он не хотел выглядеть как вор, что крадёт последние деньги у родной бабушки. — Не ну-кай мне тут! — наигранно сурово, но с неизменной добротой отозвалась она, нахмурив свои седые брови. Сжав его запястье, она вложила купюры в ладонь. — Купишь там подарков всем, а себе остальное оставишь. Я уже старая, мне столько денег не надо. — Её слова насквозь пронизали его сердце тихой грустью. Егор прижал деньги к груди, понимая, что в этом мире есть богатства неподвластные времени такие, как любовь и преданность его бабушки, и он всецело ценил это. Не сдержавшись Егор обнял ее, тихо благодаря. Они вскоре вошли в уютный дом, где царила атмосфера праздника и тепла. Бабушка, с добротой и нежностью в глазах, вручила своим внукам сладкие подарки. Они, одаренные бабушкиной щедростью, радостно улыбались, а она с восхищением и гордостью любовалась украшенной ёлкой, подчеркивая, какие они молодцы. Не задерживаясь, она направилась на кухню, чтобы присоединиться к Тане и помочь с приготовлением праздничных блюд. Две женщины, переполненные энергией, ловко и быстро управлялись с оставшейся частью дел, при этом переносили ароматы готовящихся яств по всему дому. Ваня и Егор, вдохновленные этой необыкновенной суетой, вовлеклись в процесс и принялись украшать пирог. Егор, наблюдая за этой сценой, почувствовал прилив теплоты и умиротворения. В совместной работе было что-то удивительно магическое, дающее ощущение сплоченности и единства. Тем не менее, идиллия была нарушена, когда в кухню вошел отец, от которого явно пахло алкоголем, и Егор мгновенно ощутил холодок разочарования. Мгновение назад он думал о том, как чудесно было бы остаться и праздновать с ними, но это желание тут же угасло, уступая место горечи и сожалению. — Ладно, я, наверное, уже пойду? — Егор старался звучать буднично. — Еще надо в магазин заскочить, пока он вообще не закрался. — Ваня смотрел на него с грустью, словно маленький зверек, и в его взгляде была вся тоска и надежда детского сердца. — А мы не будем писать желания на листочке, как в прошлом году, и сжигать? — робко спросил он, хлопая ресницами и с надеждой глядя на старшего брата. Егор некоторое время в ответ смотрел в ответ, а затем оглянулся на маму, мучительно и настойчиво переговариваясь с ней без слов. — Будем, конечно, — подтвердила мама, стараясь вложить в свою улыбку как можно больше уверенности. Егор ответил ей тем же, внутренне решив, что, возможно, на один вечер прошлое и традиции смогут удержать этот светлый мир. В гостиной Егор с папой старательно пытались раскрыть массивный стол и передвинуть его в центр комнаты. Когда все было готово, мама с бабушкой присоединились к ним, аккуратно раскладывая праздничные блюда, каждое из которых будто излучало особое настроение. Мама, исчезнув на мгновение, вернулась в уютном оранжевом свитере, напоминая мандарин своим ярким видом, и мягких удобных штанах. Она села за стол, и в этот момент в комнате воцарилось спокойствие и тепло семейного уюта. Они сели вокруг стола, и тишина, наполнявшая комнату, была почти осязаемой. Папа, нежданно оставаясь молчаливым, приятно удивил Егора, ведь обычно после нескольких бокалов он становился чересчур разговорчивым, но сегодня всё было иначе. — Ну что? Начинаем? — предложила мама, и Ваня, полный радости, поспешил в свою комнату, а затем вернулся с пеналом и тетрадью, сияя от счастья. Листы бумаги пошли по кругу, каждый получил свой. Бабушка тоже не осталась в стороне, готовая присоединиться к традиции, а вот папа, получив листок, недовольно хмыкнул. — Что за детский сад? Может, ещё Деда Мороза караулить будем и печенье ему оставим? Или чё там ещё ему оставляют9? — проворчал папа, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Егор закатил глаза, понимая, что эта реакция была предсказуема. — Ну пап! — воскликнул Ваня, потянув его за руку. — Мы же так всегда делаем! Каждый Новый год… — почти обиженно пробурчал он, хмуря брови. — И что? Сколько твоих желаний исполнилось за год? — с усмешкой спросил папа, глядя на младшего сына. Егор напрягся, внезапно ощутив желание защитить брата. Ваня подражал отцу, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. — Вообще-то почти все, — ответил Ваня, и мама с Егором переглянулись, зная, что они сделали всё возможное, чтобы Ваня получил все игрушки, о которых мечтал. — И какие из них настоящие? — дразнил папа, ухмыляяст и смотря на Ваню. Между ними завязался спор, в котором младший сын не уступал папе, выдвигая свою точку зрения будто от этого зависла его жизнь. Ваня даже залез на стул, считая пальцами то, что сбылось у него. Однако вскоре стало очевидно, что все это было не всерьёз, ведь папа с доброй усмешкой в глазах мягко подкалывал Ваню, в его голосе звучала теплота, которой так не хватало Егору. Он, сперва намеревавшийся вступиться за младшего брата, вдруг осознал, что в этом странном споре скрывалась особая связь. Та связь, которую отец незримо создавал для младшего сына, но не для старшего. — Да ладно тебе, пап, это же весело, — обжегшись об это нежное зрелище, Егор постарался не злиться, а попытать удачу, но папа даже не взглянул на него, — это же традиция, — голос звучал неуверенно, но Егор не опускал руки. — Хрень это, а не традиция, — Егору это было не в новинку: привычная ему строгая отчужденность была, как разлитое море между ними, — неудивительно, что ты тоже участвуешь в этом, — Егор опустил глаза, сжав челюсть, ощутив, как желание уйти становится сильнее. — Я тоже буду в этом участвовать, и что? — вступилась за внука бабушка, мягко сжав его руку и строго смотря на своего сына, — мы веселимся, если тебе это не нравится, просто сиди здесь и бухай, — осадила бабушка папу, и тот лишь оглянулся на нее, не находя ответных слов. Бабушка демонстративно взяла в руки ручку, начав что-то писать, и внимание Егора на мгновение привлек ее красивый почерк. Затем остальные последовали ее примеру. Егор старался сконцентрироваться на своих желаниях, но его внимание было приковано не к поставленной задаче, а к младшему брату и отцу, которые сидели напротив. Папа все же присоединился к ним и перешептывался с Ваней. Этот еле слышный смех, который вырывался сквозь рукава свитера, казалось эхом отдавался в сердце Егора. Егор почувствовал, как по щекам будто начали пробегать невидимые огоньки, глаза защипало так больно, словно кто-то бросил в них горсть соли. Он посмотрел на часть листочка, где монотонно повторялось одно и то же слово, наверное, лишь ему одному понятное. Егор резко выдохнул, словно сбрасывая груз с души, скомкал листок и сунул его в карман. — Егорушка, ты куда? — услышал он позади себя голос бабушки. Разочарование, поселившееся в его груди, будто толкнуло его уйти; Егор отодвинул стул — ножки едва слышно заскрипели по полу, нарушая воцарившуюся тишину. Он ощутил, как холодный воздух скользнул по щеке, пока он надевал шапку и куртку. Оказавшись вне стен дома, свобода и тихая пустота ночного воздуха встретили его, как давние друзья. Где-то далеко слышались взрывы фейерверков, Егор поднял взгляд на разноцветные огни и молча наблюдал за ними.

***

На городской площади, под звук фейерверков, нежной вуалью мягкий снег укутал скамейки. Даша сидела на корточках на одной из них. В правой руке она держала телефон и, быстро двигая пальцами, печатала сообщения, а в левой сжимала сигарету. В ушах были наушники, губы Даши едва заметно шевелились, когда она тихонько подпевала. Даша была совсем одна на скамейке недалеко от площади, когда ощутила на своём затылке взгляд. Анисимова поправила очки на переносице, убрала левый наушник, прислушиваясь. Не успела она повернуться, чтобы убедиться в своих ощущениях, как вдруг кто-то резко сжал ее плечи. Она подскочила. В воздухе мелькнул отброшенный окурок, последние искры погасли, когда он упал в снег и едва заметно зашипел. — Твою мать! — вырвалось у неё, когда тело подалось назад, но ей удалось схватиться за чужой воротник. Поскользнувшись, она потянула за собой Васю, чьи насмешливые голубые глаза искрились весёлым озорством. — Ты дура, скажи мне? — выдохнула Даша, сжимая в кулаке наушники и чувствуя, как вес Васи неминуемо укладывает её на спину. Снег стал их мягкой постелью, когда подруга, не сдерживая смех, кувыркалась вместе с ней. — Прости, просто ты так сидела и подпевала, — хохотала Василиса, пока их дыхание смешивалось в тёплых облаках пара, глаза искрились весёлыми огоньками. Даша обняла её, слегка сомкнув руки на спине своей подруги. — Я была обязана это сделать, — уверила Ульянова, купируя им миг объятия. Василиса поднялась, словно птица, встрепенувшаяся от зимней метели, помогая Даше встать тоже. — Я уже подумала, что ты какой-то извращенец, — с облегчением выдохнула Даша и с досадой посмотрела на недокуренную сигарету. — Ну вот, она была последней, — Вася оглянулся на снег, где погас огонек от сигареты. — Значит, это знак бросить курить. — Вася взяла Дашу за руку и повела по дорожке. Анисимова поправила чёлку, глядя на экран телефона, и почувствовала, как Ульянова стряхивает с нее снег. — Нет, мой дорогая, — Даша покачала головой, прикусив нижнюю губу и озорно оглянувшись на Васю. — Это значит, что Косте придется расстаться со своей пачкой, когда мы придем к Никитосу, — Ульянова вдруг остановилась, услышав имя своего парня. — Что такое? — Анисимова остановилась и обошла подругу, встав перед ней. — Честно говоря, я не очень хочу идти и праздновать этот год с Никитой, — в голосе Васи послышались нотки стыда и неуверенности, — просто мне кажется, что мои чувства к нему угасли, если я увижу его снова, это будет не очень хорошо. По крайней мере для меня. Но я не хочу расставаться с ним прямо перед Новым годом, — призналась Ульянова, отводя взгляд. — Сама благородность, — саркастически пробормотала Даша, засовывая руки в карманы куртки. Василиса посмотрела на нее, ощущая, как чувство стыда становится только сильнее. — Чего тянуть-то? Я понимаю, что это больно ударит по его «ранимой душе», — Анисимова сделала жест кавычек пальцами, — но никому из вас легче не станет, если ты будешь молчать, — Ульянова пожала плечами. — Я знаю, но… Мне его жалко, — Василиса замолчала, когда Даша демонстративно громко рассмеялась, согнувшись и схватившись за живот, а затем и вовсе упав на снег. — Даш, перестань. — Ульянова ничего не смогла с собой поделать, и на ее лице появилась улыбка. — Я действительно не знаю, что делать, ведь, если не расстаться с ним, я буду тупо… притворяться? А этого я точно не хочу, — Василиса помогла Даше подняться и снова отряхнула ее от снега. — Ну, знаешь, Никита мой друг, но ты – моя лучшая подруга, поэтому я скажу одно, — пока Даша говорила, они вновь возобновили ход, держась за руки, — будет лучше, если ты расстанешься с ним как можно скорее, иначе вам двоим будет не оч, понимаешь? — Ульянова кивнула. — Никита не маленький мальчик, я думаю, он переживёт, — Даша похлопала Василису по руке, убедительно глядя на нее. — Я думаю, ты права, — Василиса задержала глаза закрытыми, но затем подняла голову и стала смотреть, как падают снежинки. В небе снова зажглись искры от фейерверка и отразились в ее глазах. Даша не могла не смотреть на нее с улыбкой на лице. — Хотя, знаешь, он может и не пережить ваше расставание, — вдруг добавила Даша, и Василиса тут же обеспокоенно оглянулась на нее, — потому что я бы и сама страдала из-за такой девочки, — Ульянова облегченно вздохнула и толкнула Анисимову локтем в бок. — Не пугай так, — Василиса нежно улыбнулась подруге и положила голову ей на плечо. Даша хихикнула, обняла ее за плечи и прижала к себе. Анисимова и Ульянова продолжили свой путь уже более расслабленно, окунувшись в атмосферу приближающегося Нового года. Искры праздничного настроения, словно конфетти, рассыпались в их сердцах, поднимая настроение и оставляя легкость на душе. Небо над ними озарялись вспышками салютов, создавая ковер из ярких огней и красок, который отражался в их глазах. Василиса долго сомневалась, размышляя над тем, стоит ли присоединиться к празднованию у Никиты, однако решимость все же взяла верх над её опасениями. Вместе с Дашей она шагнула в сторону дома, окутанного гирляндами. Подойдя к воротам, Ульянова ощутила легкий холодок, понимая, что дело было не только в зимнем воздухе, но и в предстоящей встрече. В отличии от неё Даша не терялась, бодро постучав в ворота. — Ну всё. Два часа будет открывать, — пробормотала Анисимова, засунув обратно в карманы руки и переминаясь с ноги на ногу, дабы согреться. — Эй! Открывай уже! — кажется, крик Даши был слышен аж на соседней улице. — Не рви голосовые связки, Даш, — заботливо попросила Василиса, которая чуть не оглохла рядом с вопящей подругой, но здоровье Анисимовой было важнее ее собственного комфорта. — Не волнуйся, он откроет. Рано или поздно, — Ульянова на самом деле молила Бога, чтобы Бабочкин не открыл им ворота и позабыл о их существовании. Анисимова недовольно буркнула, вновь постучала по железным воротам и пнула снег под ногами. Внезапно раздался ответ с другой стороны. — По голове постучи, идиотка, — прозвучало оттуда с едва уловимой ноткой тепла в голосе: лишь что-то отдалённо напоминающее ворчливую приветливость. Это был, конечно же, Никита, который наконец-то открыл им дверь, впуская подруг в радушный простор своего дома. Дом сиял в лучах разноцветных лампочек, и казалось, что он сам улыбается под натиском праздничного настроения. Перешагнув порог, Василиса встретилась с Никитой взглядом; она замерла, ощущая, как ладони вспотели, а горло пересохло. Бабочкин подошел ближе, обнял её с любовью, передавая ей все свои чувства, и нежно коснулся губами её щеки, как будто эту встречу он ожидал уже очень давно. — Ага, а где хлеб? А где соль? — Даша прервала их, за что Василиса была ей благодарна; прикрыв глаза, она едва заметно вздохнула с облегчением. Никита, держа Василису за руку, шагнул в сторону дома. — Как принято встречать гостей? — Анисимова снова напомнила о себе, шагнула вперед и разняла их руки, схватив Ульянову за локоть, что не очень понравилось Бабочкину. — Тебя чё, надо оставить за воротами, а? — голос прозвучал с дружеской издёвкой, Никита ухмыльнулся, обходя девочек, и снова встал рядом с Василисой, уже собираясь вновь взять её за руку, но Даша тут же поменялась с ней местами. — Ты лучше не умничай, тебе не идёт, уяснил? — Даша щелкнула его пальцем по носу и побежала на второй этаж вместе с Василисой. Войдя, они сразу же сняли куртки и прошли в гостиную, где на диване уже восседал Егор. — О, какие люди? Родители тебя наконец выгнали? — Анисимова плюхнулась рядом с Гронским, который ел тарталетки с икрой, прихлебывая чай. — Ага, конечно, дали мне пинка под зад. Никита вот хороший человек, он сразу приютил меня, а теперь еще и кормит, — жуя, проговорил Егор и обнял Дашу за плечи, взъерошив ей волосы и вызвав недовольный вскрик с ее стороны. — Ну, а когда придут остальные? — тут же сменил тему Гронский, хихикая от реакции Анисимовы, которая тут же отсела. Затем Егор, тщетно скрывая свое недоумение, приподнял бровь, наблюдая, как Василиса, нервничая, избегает Никиту. Вопросительно посмотрев на Бабочкина, он недоумевал: как он не замечал необычного поведения своей возлюбленной. Мгновенно Даша встала и, заметив неуютное положение Василисы, с нежностью потянула её на себя, усадив на самый край дивана, ближе к подлокотнику. Этот внезапный жест заставил Никиту сдать свои позиции и занять место за столом. — Лёша и Артемий обещали прийти без пятнадцати двенадцать, — сообщил Никита, стараясь держаться с уверенностью, которая была сейчас необходима. Никита оглянулся на Василису, и на лице его мелькнула лёгкая и искренняя улыбка. Она, в свою очередь, мастерски сделала вид, будто ничего не заметила, её взгляд скользил по комнате, любуясь уютом, который царил вокруг. В комнате было чисто, аккуратно, и новогодние украшения придавали всему дому атмосферу праздника. Стол был заботливо накрыт и готов к приёму гостей Никиты, в то время как его родители уехали, намереваясь провести праздник с родственниками. — Аида уже где-то рядом, — уверенно произнесла Даша, всё так же удерживая в руках телефон, отвлекаясь на переписку. — Костя и Олег задержатся на час, — добавила Анисимова, еле сдерживая смешок; в этот момент раздался стук в ворота, который они услышали. — О, вот и Аидка. Через несколько минут, вместе с Никитой, который пошёл встречать подругу, Аида грациозно вошла в гостиную, держа в руках крупный пакет с ярким логотипом Wildberries. Её присутствие было словно свежий порыв северного ветра, прохладный, но бодрящий. На её щеках играл румянец, а глаза сверкали от радости, которую она несла с собой в форме подарков. В отличие от неё, другие гости, принесли подарки более-менее скрытно, пряча их в сумках или в рюкзаках. Аида, усаживаясь за стол, оглядела комнату в поисках остальных гостей. — Ой, а что это все, что ли? Остальные не придут? — с лёгкой ноткой разочарования в голосе спросила Рудзиева, поставив пакет на пол. Её огорчение было заметно, она ведь принесла подарки для всех собравшихся. — Придут, куда денутся, — успокаивающе бросила Анисимова, стоя у колонки и пытаясь подключить к ней свой телефон. Однако её попытки установить связь с техникой не увенчались успехом. — Никит, чё-то я не пойму, почему не подключается? — раздосадовано пробормотала Даша, поднимая глаза на Никиту. — Почему? Должна же, — несмотря на её усилия, колонка упрямо отказывалась «оживать», Бабочкин подошёл помочь. Они пытались около трёх минут, затем сдались и решили использовать телефон Никиты. — Алиса, включи песню, — скомандовал Бабочкин горделиво, чем вызвал лёгкое раздражение у Даши. — Да бля, давай только не твои вырвиушные треки, — Даша окинула взглядом остальных гостей, ища поддержку. Василиса, сидящая неподалёку, первой кивнула, поддерживая мнение Даши, что вызвало в ответ хмурый и непонимающий взгляд Никиты. — Ой, как хотите, ребят, — с этими словами Никита махнул рукой на Дашу и, заметив, что рядом с Василисой свободно, направился к ней, — тебе же всегда нравились песни, которые я включаю, Вась, — Бабочкин приобнял её за плечи, отчего Ульянова ощутила, словно электрический ток пробежался по её спине. — Я не помню, чтобы говорила подобное, — Ульянова почувствовала, как комок застрял в горле, она оглянулась на Анисимову, которая тут же подошла к ней и протянула руки. — Вы приглашаете меня потанцевать? — С благодарной улыбкой спросила Василиса, положив руки на ладонь Даши, вставая. До Никиты только начало доходить, что поведение Василисы было странным, но из-за чего это он не понимал. В прошлом между ними возникало недопонимание, но Бабочкин привык к тому, что такие разногласия разрешаются легко и просто. Однако теперь в её поведении появилось что-то новое, едва уловимое, что ставило его в тупик. Никита не мог понять, чем именно Василиса была так расстроена или обижена на него. — Имя любимое моё, и непобедимая, а, любовь моя, — Даша, кружа с Василисой вокруг стола, тихонько напевала, её голос звучал одновременно и ласково, и решительно. Никита, нахмурив брови, наблюдал за этим танцем. — А, может быть, забудем всё и сбежим? — Василиса, отвечая на игривые слова Даши, хихикала. Анисимова крепко и надежно коснулась талии подруги и подняла в воздух Ульянову. — У нас одна любовь и одна только жизнь, — Василиса почувствовала, как Анисимова откинула её назад, придерживая за спину, и тут же схватила со стола тарталетку, пытаясь накормить. — Даш! — Ульянова рассмеялась, выпрямляясь и отстраняясь от нее. Вечер продолжался, шум в гостиной постепенно усиливался, а особенно, когда Костя и Олег с улыбками ворвались в помещение. Их появление, будто легкий вихрь радости, внесло суматоху. Ребята уселись за стол и, смеясь, начали обмениваться подарками. Но среди этого веселья, Никита заметил, как Василиса тихо скрылась в уборной. Что-то подсознательно потянуло его следом за ней. Бабочкин медленно подошёл к двери и, когда она открылась, шагнул внутрь, тихо закрыв за собой, оставив Ульянову в лёгком недоумении. — Эй, ты чего? — удивленно спросила Василиса, пытаясь выйти, но Никита встал на её пути, немного смущенно улыбаясь. — Пропусти меня, Никит, что за детский сад? — её недовольство отразилось в закатывании глаз. — Я что-то сделал не так? — прямо спросил Никита, положив руки по обе стороны от дверного косяка. Из гостиной негромко звучала «Венера и Юпитер». — Ты весь вечер избегаешь меня. Если я тебя обидел, давай поговорим и обсудим всё, — предложил Бабочкин, не отступая. — Ничего не случилось, — попыталась убеждённо ответить Василиса, хотя воздух вокруг, казалось, сгущался, и стены давили. — Никит, дай пройти, — Ульянова ощущала себя некомфортно всё больше и больше. — Вась, я не хочу, чтобы между нами было недопонимание или обида. Я хочу знать, что сделал не так и чем тебя обидел, — его голос мягко скользнул по её нервам, а руки нежно сжали её ладонь в своих. Василиса встретилась с его взглядом, наполненным искренними чувствами. — Ты ничем меня не обидел, — ответила Василиса, отдернув руку и сделав шаг назад, скрывая свои эмоции за хмурым выражением лица. Никита ненадолго замолчал, его мысли лихорадочно крутились в голове. Он старался не нарушать её личное пространство, оставаясь на расстоянии. — Вась, — ласково произнёс Никита, видя, как напряжение в её теле нарастает. Его глаза были прикованы к её лицу,— я тебя люблю, — искренне признался Бабочкин. — Нам надо расстаться, — её ответ был как удар грома; Ульянова старалась не встречаться с ним взглядом, понимая, что сейчас она не сможет смотреть ему в глаза. Бабочкин продолжал стоять молча какое-то время прежде чем все-таки заговорить. — Хорошо, если ты считаешь это необходимым, — ответил Никита с пониманием. Василиса мельком взглянула на него, встретив его тяжелый понимающий взгляд, а затем вышла из ванной, оставив его наедине со своими мыслями. Когда Василиса вошла в гостиную, в воздухе витала неловкая, но более-менее весёлая, атмосфера. Каждый взгляд устремился к ней, как если бы она была главным экспонатом выставки. Казалось, что все уже знали, о чём она беседовала с Никитой. Взгляды сочились вопросами, но никто не смел их озвучить. Её глаза встретились с глазами Егора, который удобно расположился на диване, наблюдая за происходящим. Все интуитивно поняли, что её разговор с Никитой был значительным. Никита вошёл в комнату следом за ней, чувствуя напряжённую почти осязаемую тишину. — Мы как на поминках, ей Богу, — пробурчал Никита, проходя дальше и собираясь сесть за стол, но с улицы послышались грохоты фейерверков, и лица ребят начали выражать удивленную заинтересованность, как у детей, увидевших рождественское чудо. Они поспешили к окнам, желая успеть увидеть то, что происходило на улице перед домом. На заснеженном дворе Лёша, Вениамин и Артемий, словно маги с палочками в руках, раз за разом взрывали ореолы красочных искр в ночном небе. Зимнее безмолвие заполнилось шумом и весельем. А разгорячённые пылом игр мальчишки бегали и выстреливали друг в друга. — Авада Кедавра! — шутливо воскликнул Вениамин, нацелив палочку на Лёшу, но вопреки ожидаемому, из палки вырвался красный луч, вызвав общий смех. — Ха, долбоёб, ты использовал экспелиармус! — с улыбкой выкрикнул Соколов, моментально отвечая своим салютом, в то время как Афинский, обстреливая небо, перевёл пристальное внимание на друзей, вышедших наблюдать за его представлением с балкона. Артемий направил конец своей палочки в сторону друзей, и в ответ на провокацию ребята на балконе закричали, оживленно толкаясь, чтобы быстрее скрыться в безопасности комнаты. Их весёлые голоса и искры, освещающие дом, сливались в единое водоворотное безумие, ставшее символом искреннего празднования. — С Новым Годом! — раздался вдогонку радостный крик Афинского. Взволнованные искры последнего фейерверка стремительно пролетели над крышей дома, оставляя на мгновение светящиеся дорожки в зимнем ночном небе. Когда они втроем ввалились в дом, атмосфера мгновенно изменилась с напряженной на искрящуюся радостью и уютом. С их появлением всё наполнилось жизнью и теплом, лица озарились улыбками, а стены, казалось, эхом отразили звонкий смех. Артемий в порыве веселья выпускал в небо последние искры салюта. За праздничным столом царило настоящее дружелюбие. Приготовленные блюда манили своими ароматами, а Никита достал заранее приобретенное шампанское и разлил его по бокалам. Они поднимали тосты, и с каждым бокалом становилось только веселее. — Сейчас поймаю тебя в сумку и сверкать ты будешь в ней. Мне так хочется, чтоб стала ты моей! — Костя с Дашей, взяв друг друга под руки, дефилировали в импровизированном танце, только когда песня закончилась, сменившись другой, они уселись на свои места. — Так, ну что? — В разгар веселья голос Аиды выделился среди остальных своей заговорческой интонацией. — В монополию? — предложила Рудзиева, заметив, как её друзья стали пьяненькие от шампанского. — Ме, давайте в «правду или действие»? — Вениамин даже привстал со своего места, упираясь ладонями в стол. — Или в карты на желание? В «мафию»? — Фролову эти идеи казалист чуть ли не самыми лучшими, ведь самым пьяным среди них пока что был именно он. — Ой, ну раз уж в такие игры мы играем, значит, лучше «летел аист», — Даша, уловив момент, не упустила шанса иронично перебить его, вызвав негодование у Вениамина. — О, в «бункер»! — Аида тем временем, щелкнув пальцами, предложила другую идею, которую моментально поддержал Лёша, похлопав её по плечу. — А давайте! — Соколов кивнул сам себе, не убирая рук с плеч подруги, Рудзиева довольно улыбнулась, ощутив поддержку. — Мы вообще-то давно не играли в эту игру, — напомнил всем Лёша, положив голову на плечо Аиды. — Ага, интересно из-за кого? — Егор не удержался от подшучивания, напомнив о том, что последняя их игра в «бункер» закончилась не слишком миролюбиво. — Если мне не изменяет память, ты опрокинул стол, обматерил нас всех, назвав не самыми ласковыми прозвищами, и ушел домой, хотя у нас была ночевка, — делая глоток, перечислил Гронский. — Да-да, точно! — Костя тоже вспомнил, кивая головой и жуя колбасную закуску. — Ещё полтора месяца нас игнорировал, а когда упоминал называл этими... как было? — Туманов оглянулся на Яковлева, который сидел с правой стороны от него. — «Бесхребетные чмошники», «кучка даунов, у которых слюна уже течет со рта от тупости», «капустные выродки», и много чего другого, что Лёха мог на ходу придумать, — напомнил Олежа, от чего остальные рассмеялись. — Блять, конечно, подумай своей башкой, если она у тебя умеет думать, — присутствующие переглянулись, Яковлев нахмурил брови от высказываний Соколова, но тот продолжил, — у меня было больше шансов попасть в бункер, я был, ебать, каким опытным военным, у которого были отличные характеристики и, сука, лекарство от рака в рюкзаке, а вы, дауны, выбрали эту… — Лёша аж выпрямился, отстраняя голову от плеча Аиды, указывая на Артемия, — …бабку спидозницу с бесплодием, которой 99 лет, нахуй! И которая ещё… — Ладно-ладно! — перебил его Никита, который принес коробку с игрой, пока ребята спорили. — В этот раз всё будет честно и справедливо. И если так случится, что у тебя будут хорошие карты, значит, ты останешься в бункере, — успокоил его Бабочкин, садясь и открывая коробку и доставая карточки. Соколов кивнул, а ребята, сидя вокруг стола, напряженно следили за Никитой, который раздавал карточки, касаясь каждого из них взглядом. Бабочкин старался не торопиться, с осторожностью передавая всем по очереди. Каждый из присутствующих принимал свою карту с серьёзным лицом, едва ощутимо кивая в ответ. По мере передачи карт таинственность сгущалась, никто не стремился раскрыть свой секрет раньше времени, их лица стали серьёзнее, лишь Артемий внезапно нарушил царившую обстановку своим громким раскатистым смехом, отчего ребята оглянулись на него. — Сорьки, — всё ещё посмеиваясь, произнёс Афинский, легко откашлялся, вернув себе серьёзность. Выровнявшись, Артемий аккуратно положил свои карты лицом вниз. Олег, имевший профессию фотографа, в самом начале вылетел из бункера. Несмотря на то, что у него было крепкое здоровье и с собой имелся чемоданчик фельдшера, ребята сочли его недостаточно полезным. — Вы чё, с дуба свалились, чтоб вышвырнуть меня самым первым? Ни чё, что у меня есть фельдшерский чемоданчик, не? — не унимался Яковлев, пытаясь убедить ребят, чтобы они не голосовали против него. — Я так-то могу спасти вас, если что-нибудь случится, — добавил Олег, скрестив руки на груди. — А ни чё, что у тебя гаптофобия? Ты нас как собираешься лечить? — скалясь, спросил Костя, который определенно мог бы претендовать на место в бункере, потому что у него была профессия повара. — Хоть как-нибудь! Эта вообще адвокат, но ты ничего не говоришь против неё. — Олег указал на Аиду, которая сидела, подперев подбородок ладонью; она встрепенулась, собираясь заговорить, но Лёша опередил её, вступаясь. — Она будет решать наши споры, — Соколов, усмехаясь, посмотрел на Аиду, которая благодарно улыбнулась. — Вот, например, мы будем сраться друг с другом, а она, как адвокат, будет решать, кто прав, кто нет, иначе мы же перебьёмся. — Охренеть, а не аргумент! — недовольно фыркнул Яковлев, кидая свои карты на центр стола и, откидываясь на спинку стула, помотал головой. — А археолог вам на кой чёрт? — указал Олежа на Вениамина, который вздрогнул, стоило ребятам посмотреть на него. — В принципе, Олежа прав, — согласилась Даша, что было не очень-то и удивительно, поэтому Вениамин сымитировал пальцами рот, подражая её словам. — В плинципи, Олеза плав, — передразнил Анисимову Фролов, хмуря брови. — Я буду ваши тела откапывать и изучать, разве эта профессия не нужна? — Вениамин оглядел всех присутствующих; они переглянулись, решая между собой, и все-таки исключили его. — Вы что, серьёзно!? — Фролов аж встал, хлопнув ладонью по столу, а Яковлев начал аплодировать, ехидно хихикая. — У нас воздуха становится меньше, — напомнил Бабочкин, когда вытянул карту из стопки на столе, — давайте решать быстрее. Фотограф и археолог нам точно не нужны, а вот адвоката оставим. — Аида показала Олеже язык, стоило остальным согласиться с Никитой. — Кхм, Вась, — Бабочкин не смотрел на нее, лишь махнул рукой, чтобы Ульянова заговорила. — Я строитель, — неуверенно начала Василиса, так же уводя взгляд в сторону, чтобы смотреть куда угодно, но только не на него, — возможно, после апокалипсиса потребуется восстановление городских сооружений, поэтому я имею право остаться в бункере во благо человечества. Тем не менее, у меня с собой дефибриллятор, — Василиса оглядела ребят. — Но ты глухая, — напомнил Егор, приподняв одну бровь. — И что? — Ульянова положила ногу на ногу, сжимая в руке карты, и сузила глаза. Гронский посмотрел на нее, затем на Бабочкина и, хмыкнув, пожал плечами. — У тебя даже нет контраргумента, поэтому…. — Ну так ты же глухая, ало! — Костя помотал головой и приподнял руку, недовольно махая. — Пока тебе объяснишь как и чё сделать, мы сами научимся строительству. — Туманов, кажется, был настроен выпроводить за дверь бункера почти всех. — Это не глобальная проблема. Вася остаётся в бункере, — вынесла вердикт Даша, не желая слушать что-то против. — А вот ты, Егор, — Анисимова злобно зыркнула на него, ведь Гронский посмел пойти против её Ульяновой. — Чувиха, я лётчик-космонавт, думаю, я буду полезен: если в бункере что-то случится, и нам придется улететь или что-то подобное, — следом за своими словами Егор выложил карту с изображением своего хобби – боевых искусств. — Тем более, я думаю, что пиздиться умею неплохо. — А давайте тогда теперь всех оставим, — недовольно пробурчал Лёша. Он оглянулся на Артемия, который подозрительно молчал, даже не перебивал никого. — Блять, — прошипел Соколов, стиснув зубы, — выкладывай, тварь, кто ты? — Лёша ощутимо напрягся. — Ребзя, я думаю, что не надо сраться, — Афинский зевнул и пальцем толкнул свою карту, где было написано одно слово: Бомж. — Мне 101 лет, я бесплодный, а в багаже у меня только фантик от конфетки, но! — Артемий выставил палец вверх. — Соси, бля, никаких но! — возмутился Лёша, привстав, Аида осторожно коснулась его предплечья, но сама еле сдерживала смех. — Ты вылетаешь из бункера. — У всех было такое чувство, будто сейчас стол вновь перевернут, и каждый будет поголовно покрыт матом. — Чел, я, типо, гадаю на таро? — Артемий кинул свою карточку на стол. Ребята прыснули от смеха, комната наполнилась гоготом и по столу начали хлопать. — Арт остаётся однозначно! — через смех выдала Даша, держась за живот. — Заткнись, ебанашка! — Лёша аж покраснел от злости, смотря на неё и кидая свои карточки с идеальным здоровьем, отсутствием фобии и багажом, в котором ему вновь попалось лекарство от рака. — Суки, я, ебанный, учёный-вирусолог! — Лёш, не злись ты так, — попросила его Аида, вставая следом за ним и усаживая его обратно, хотя сама еле сдерживала смех. Никита вытер слёзы на глазах, еле дыша, ведь уже задыхался от смеха. — Никит, ты мне сказал, что всё будет справедливо! — потребовал Соколов, смотря на Бабочкина с такой злостью, будто готов был задушить собственными руками. — Ахах, конечно, я же обещал, — сквозь хохот говорил Никита, размахивая руками около лица. — Лично я голосую против бомжа таролога, — Бабочкин оглянулся на остальных и, кроме него с Рудзиевой, все проголосовали против Соколова, который пнул стул и хотел уже уйти. Вечер наполнился напряжением. Лёша выразил своё недовольство громкими и резкими словами, покрывая смеющихся друзей шестиэтажным матом, но поддержка Аиды и Никиты была во время. Они мягко и с пониманием объяснили, что это всего лишь игра, а их друзья дебилы полные, и их слова подействовали на Соколова. Вскоре Лёша, усмиривший своё негодование, вернулся обратно к столу. Атмосфера вновь наполнилась радостью и легкостью. Продолжая праздник, они включили телевизор, смотрели фильм, и, конечно же, не забывали запивать. Никитин дом жил своей жизнью до самого утра, каждый уголок которого проникся праздником. Когда стрелки часов показали уже около семи, ребята потихоньку начали отрубаться. Каждый, устав от празднования, останавливался на отдых там, где находил свободное место. Первым проснулся Егор, точнее, он так думал, пока не услышал звук стучащей по тарелке вилки. Было уже три часа дня. Гронский обнаружил себя, укутанным в плед, на удобном диване в гостиной. Вениамин, который, казалось, проснулся гораздо раньше, и, скорее всего, проголодавшись, лениво ел оливье на другом конце дивана. Глаза Фролова были прикрыты, движения медленные, общая усталость, накопившаяся после бурной ночи, давала о себе знать. Головные боли оказались верными спутниками каждого из участников вчерашнего веселья. Гронский еле как встал, ощущая сухость во рту, и потянулся к соку на столе, открывая и отпивая с горла. — О-о-ой, капздец… — протянул Егор и плюхнулся обратно на подушку, свернулся на диване. Вениамин оглянулся на него, усмехаясь. — Ещё какой капздец. — Фролов кивнул, вновь обратил внимание на своё оливье и вздохнул. — Ты видел ёлку Никитоса? — Вениамин задал тупой вопрос по мнению Егора, ведь он только что проснулся и никак не мог что-либо видеть. — Не, а че? — всё же Егор не стал грубить, лениво перевернулся на другой бок и посмотрел на ёлку. Гронский резко вскочил, хрипло рассмеявшись и услышал смешок со стороны Фролова. — Ору-у-у, — захихикал Егор, доставая телефон и фотографируя. Ёлка, о которой идет речь, некогда возвышалась в центре комнаты, сияя своими праздничными огоньками и привлекая внимание гостей свежестью зелени и ароматом хвои. Она стояла, гордая и величественная, впитывая в себя атмосферу праздника. Однако сейчас её внешний вид весьма сильно изменился. Было видно, что время веселья не прошло даром: ветви, некогда плотные и пушистые, теперь уныло свисали вниз, как будто потеряли былую крепость. Иглы, которые так ярко блестели под светом гирлянд, теперь лежали ковром у её основания. Пышные украшения и мишура, растратив былую яркость, скукожились и кое-где грустно висели. В голове Егора моментально всплыли события прошлой ночи: они танцевали вокруг этой елки, кружили её под звуки музыки, обнимали, как друга. В порыве дикого отрыва она стала центром притяжения и соучастником множества забавных моментов. Все улики этих приключений были видны в её потрепанном виде. Каждый сломанный отросток или вытянутая лампочка были свидетельствами наивных и беззаботных моментов, пережитых с друзьями. С улыбкой Егор скинул её в общую беседу во ВКонтакте, где почти все друзья уже были в сети. Реакция ребят не заставила себя долго ждать: кто-то смеялся, кто-то отправлял смайлики, отражавшие их смешанные чувства. Среди всех этих ответов короткое сообщение от Никиты выделялось своей лаконичностью и прямотой: «Пиздец…»

***

В Дербенте, в одном из множества домов, укрывшимся в лабиринте улочек города, Зелим вместе с семьёй уселся за столом, обедая в спокойствии привычного быта. Сегодня был самый долгожданный день, хотя бы потому, что это был выходной, когда папа мог быть с семьёй. Дом их не был наполнен праздничными украшениями или блеском новогодней мишуры. В этом был своеобразный шарм их домашнего уклада, ведь они не придавала особенного значения новогодним торжествам и суете, с этим связанной. Это был их обычный день, как и остальные 365 дней в году. Папа медленно подошел и, нежно положив руку на плечо сына. — Приятного аппетита, — сказал папа, с любовью смотря на свою семью. Зелим, не взирая на отсутствие вокруг праздничных атрибутов, был по-настоящему счастлив, что они могут провести это время вместе. Лейла налила папе свежезаваренного чая, пар от которого уютно тянулся к потолку. — Спасибо, пап, — Лейла, Амина и Зелим ответили почти одновременно, на мгновение задержав взгляд на отцовских глазах, полных понимания и нежности. Эта простая, но теплая сцена была исполнена такой внутренней гармонии, которую не измеришь количеством мишуры или подарков. Этот миг не сопровождался звоном новогодних колокольчиков или блестящими огнями, здесь была искренняя связь, настоящие чувства, которые не нуждались в излишнем выражении, чтобы быть ощутимыми и значимыми. Момент был насыщен семейными узами и тем спокойствием, которое иногда бывает дороже самых громких праздников.