Что-то человеческое.

Чашка с грохотом падает на пол, разбивается. В утренней тишине квартиры все это кажется слишком громким, но он не слышит. Руки трясутся, а дышать слишком тяжело, будто какой то ком в горле не дает пройти воздуху. Ему кажется, что это уже конец. Никто не поможет, а он просто сейчас задохнется и закончит свою жизнь в этой старой кухне в не менее старой квартире. Он смотрит на свои дрожащие руки, не в силах даже пискнуть, а дышать все тяжелее. Но его руки аккуратно берет в свои шатен, только что вбежавший на кухню. — Смотри на меня, подумай обо мне. Все будет хорошо, ты не умрешь, мы справимся. Верь мне. Сконцентрируйся на мне сейчас, постарайся, прошу. Федор продолжал молчать, но всеми силами старался делать то, что его просил Осаму. Сейчас нужно выровнять дыхание. Да, размеренно дышать вместе с Дазаем. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. На успокоение ушло около 10 минут. Быстрее прошлого раза. Осаму тоже был спокоен, нежно целуя руки Федора, не выпуская их из своих. Красивые бледные руки с обкусанной кожей на пальцах. Обладатель этих рук не находит в них ничего красивого, в отличии от его партнера. У Достоевского на протяжении нескольких месяцев случаются панические атаки. Последнее время все чаще и чаще. Дазай съезжался с ним лишь на время, чтобы помочь с этим справиться, но потом они просто начали встречаться. И это вышло как то быстро-случайно, так что ни один из них не скажет, когда появились те же чувства. Шатен не будет в обиде, если его догадка оправдается — Федор вполне может встречаться только из-за страха вновь оказаться в таком состоянии в одиночестве. Он уже знает, как это страшно. Они были друзьями еще со средней школы, тогда их посадили вместе, вот и просидели так до самого конца школы, а после продолжили общение даже как то активнее. — Все хорошо? Тебе лучше? В карих глазах читалось искреннее беспокойство, да и это было вполне логично. Все же, невозможно до конца привыкнуть к такому состоянию возлюбленного и переживания останутся. Тяжелый вздох. — Прости, я тебя разбудил, тебе стоит..- — Федь, все в порядке, правда. Садись за стол, я сейчас уберу осколки и сделаю тебе черный чай, как ты любишь. Улыбка. Улыбка у Осаму такая солнечная, и именно такую он всегда дарит Федору, чтобы ни случилось. Она успокаивает, дарит надежду, словно Дазай — настоящее солнце и каждый свой луч он протягивает именно к нему, Достоевскому. Бог и правда послал ему настоящее благословение. Иногда он задумывается - «А что с ним было бы, не появляйся каждый раз рядом во время панической атаки Осаму?». С ума бы сошел, вот и все. И Дазай каждый раз приходит, убирает, помогает, успокаивает. Хоть в 5 утра в ливень выйдет на улицу, чтобы купить что-то для Федора. И все равно ему на то, что утром понадобится идти на работу, даже если будут какие то проблемы из за его сонного состояния. Он пообещает отоспаться, но все повторится вновь. После того, как он съехался с Федором, круги под глазами стали чуть темнее, а ведь раньше их вовсе практически не было видно, совсем бледные, незаметные на первый взгляд. Ему было все равно. Карие глаза через силу разлепляли каждую ночь, когда темноволосый резко просыпался от какого то тревожного сна с трясущимися руками и головокружением. Но несмотря на все просьбы и уговоры Достоевский отказывался идти ко врачу, лишь предпочитая работать дома и по минимому выходить на улицу. Но еще ни от одной прогулки с возлюбленным не отказывался, ведь «это другое». Они гуляли по парку, чаще всего уже вечером, когда встретишь мало людей, ведь многие в это время уже спят или ужинают дома с семьей. Они конечно тоже своеобразная семья, только не такая. Федор старался всячески отгородиться от контакта с людьми, даже когда Осаму заболевал — предпочитал заказать лекарства доставкой, чем самому выходить на улицу и попадаться слишком многим на глаза. Дазай покупал горячий шоколад для Достоевского, и вот так они сидели на какой нибудь скамейке. Шатенистая макушка вечно вертелась из стороны в сторону, рассматривая звезды на ночном небе. А темная рядом лишь кивала время от времени. — А вот там галактика Андромеды. Ты знал, что она примерно в три раза больше нашей, а так же содержит в несколько раз больше звезд, чем наша? — Теперь знаю. 'Саму, мне холодно, пошли уже, иначе все свои знания про космос мне вывалишь разом. И они поднимаются, начиная идти под звонкий смех шатена, который приобнимает Федора за плечи. — Да ну, звездочка, если это и произойдет, то я очень постараюсь узнать что то еще, чтобы рассказать тебе на следующей прогулке! И оба весь оставшийся путь идут с улыбками, ведь это для них и есть счастье. В течение следующего месяца состояние Достоевского лишь ухудшается. Паничечские атаки накрывают еще чаще, особенно ночью. Сон к нему и вовсе не идет, повышена тревожность, а так же вечное ощущение кома в горле. И Осаму больше не зовет его гулять, ведь там тревога только увеличивается, ему сложнее помочь успокоиться своему возлюбленному, а тот и сам начинает медленно отдаляться. Иногда Федор просто разбивает посуду, рамку с фотографией, вазу, ломает какой то подарок — просто чтобы унять тревогу. И Дазай не злится, не кричит, не обижается, лишь молча убирает все, с сочувствием смотря на свою звездочку. Когда неделя состояла лишь из пары часов сна — Федора все же удалось уговорить пойти к психиатру. И они пошли вместе, ведь идти в одиночку Достоевский наотрез отказался, мол, с Осаму ему будет намного спокойнее, а тот, как и врач, был не против. И если бы тот обратился ко врачу еще в самом начале, то справиться со всем удалось бы за меньшее количество сеансов, а сейчас еще и частое потемнение в глазах, всего требуется куда больше. И Дазай поддерживает его во всем. В основном все расходы лежат на нем, он старается готовить вкусную пищу, а если что, то может и заказать что нибудь вкусное, чтобы порадовать Федора. И все правда стало становится лучше. Вновь начались прогулки по вечерам, рассказы о космосе, смех, улыбки, шутки, пропала вечная тишина в старой квартире. — Слушай, Федь, это ведь последний сеанс был. Давай в город другой съездим? А то мы из нашего вообще не выезжаем, не дело, нужно хоть что то посмотреть. — Если хочешь. У меня даже есть в таком случае один город, который я бы очень хотел посмотреть. — Отлично, значит поедем туда! Как раз у меня отпуск скоро. Нужно только побольше теплых вещей купить, а то довольно холодно. Раздается тихий смех, а потом вновь возобновляются разговоры. С неба валят крупные хлопья белого снега, щеки у обоих красные, а им и все равно, гуляют уже второй час по морозу, веселятся. Вдруг у Осаму в голове резко появляется идея. Федя его еще давно хотел очень одну музыкальную шкатулку. Темно-синего цвета, аккуратная такая, а внутри милая миниатюрная балерина. Совсем рядом как раз тот магазин, где они впервые ее увидели. Он останавливается сам и дергает назад за руку Достоевского, принуждая остановиться и его. — Что? — У меня есть идея. Нам нужно на другую сторону. Федор вопросительно поднимает одну бровь, но не успевает и слова сказать по этому поводу, ведь Осаму уже срывается с места, несясь к еще горящему зеленым светофору у пешеходного перехода, а Достоевскому остается лишь поспевать за ним, ведь за руки держатся. Они вбегают в магазин, будто пытались скрыться от погони, но Дазай, даже не дав отдышаться хотя бы самому себе, сразу подзывает продавшицу, указывая на музыкальную шкатулку, которая им нужна. Небольшого роста девушка лишь кивает, сразу убегая куда то за кассу, чтобы найти нужный товар. Федор недовольно хмурит брови, смотря на Осаму, ведь тот знал, что он является совсем не спортивным и такой бег дается ему достаточно тяжело, а учитывая что и пробежать требовалось совсем не пару шагов и к тому же быстро — еще хуже. Но вот им выносят аккуратно упакованную в коробочку музыкальную шкатулку. Дазай быстро оплачивает ее картой, вручая подарок Достоевскому только на улице. Шатен широко улыбается, а карие глаза поблескивают озорными искрами. Тот резко начинает рыться в карманах, а Федору остается лишь удивленно смотреть на него. Резко к нему протягивают руку, где на раскрытой ладони лежит два кулона — по половинке сердца на каждой, так еще и оба с подписью, явно делали на заказ. — Знаю, весьма банально, но... — Мне нравится. Мне тот, что с твоим именем, верно? Осаму сначала пару раз моргает, а после начинает энергично кивать. — Дома примерим. Пошли уже, холодно ведь. И спасибо. Достоевский аккуратно берет шатена за руку, перед этим сунув свой кулон в карман пальто. Сейчас только середина декабря, а уже столько снега, да и морозы ужасные. Они останавливаются перед дорогой рядом со светофором и оба поднимают головы к небу, ведь вновь начались разговоры про что-то в космосе. Писк приборов заставляет все же разлепить глаза, выводя из легкой дремоты и заставляя хотя бы попытаться понять, где он находится. До ужаса яркий свет, запах разных лекарств, писк приборов под ухом. Больница. Что он здесь делает? Как он тут оказался? — Зжравствуйте. Вас и вашего друга сбила машина. При вас не было никаких документов, поэтому, если вы все помните, то можете сообщить мне хотя бы ваши имена и фамилии? Ясно. Медсестра. Голос у нее совсем противный, аж режет слух. Он хочет домой. Наконец примерить тот кулон и посмотреть, как сидит на них обоих. Соединить две половинки, посмеяться, а потом посмотреть какой нибудь фильм или сразу же отправиться спать. Все тело ужасно болит, особенно одна нога. Он поворачивает голову в протиположную сторону от медсестры, будто в попытке спрятаться ото всего. — Федор Достоевский. Федор Михайлович Достоевский, так меня зовут. А моего спутника Дазай Осаму, он японец, отчества нет. Как он? И Федор через боль чуть приподнимается, принимая хоть чуть чуть более сидячее положение. Он с плохо скрываемой в глазах тревогой смотрит на подозрительно замолчавшую медсестру, глаза которой бегают по полу палаты, а так же по листку, что у нее в руках. Она делает глубокий вдох, после которого поднимает полные сочувствия глаза на пациента и говорит уже куда тише и спокойнее, чем изначально. — Он умер. Его везли в больницу уже в довольно тяжелом состоянии. Почти весь удар от машины пришелся на него, а вы еще довольно легко отделались. Перелом ноги, пара ссадин и синяков, так что тело будет побаливать еще пару дней. Сейчас 8 утра, вы побудете под наблюдением еще до 17 часов, дальше посмотрим по вашему состоянию. Девушка разворачивается и выходит из палаты, оставляя Достоевского в практически полной тишине, разрезаемой лишь писком аппаратов, следящими за его пульсом и сердцебиением, а так же тихими разговорами врачей в коридоре. Почему. Почему умер именно Дазай, добрый и приятный человек, который отлично вливается в коллектив? Его единственная надежда на хорошую и счастливую жизнь. Он должен быть на его месте, все должно было случиться наоборот. Зачем сначала бог решил смиловаться и послать ему ангела, а потом сам же и забрал его? Звонкий шлепок кожи о кожу. Он прописал пощечину сам себе. Больно, место удара начинает гореть. Но эти бессвязные и непонятные мысли в голове мешают, он теряет самообладание, а в больнице этого делать совсем нельзя. Не хватало еще чтобы отправили к какому нибудь психологу. Он согласился бы только в присутствии Осаму, да только присутствовать больше некому. Он мертв. Это конец их жизни, их отношений. А они хотели завести кота. Черного. Потому что оба не верили в эту примету про бедных черных котов, которые несут лишь неудачу, если перейдут вам дорогу. Одному Федору доверять животное опасно. Он не уследит. Забудет покормить, закрыть дверь, окно, еще что то. Не будет кота и совместной поездки в Питер. Он уснул. Проспать около 9 часов вполне реально после аварии и попадания в больницу, особенно учитывая стоящий тут запах. Хотя от него скорее хочется блевать, чем спать сладким сном. Его будит медсестра, чтобы спросить про самочувствие. Получая удовлетворительный ответ, приносит в палату костыли и одежду, которая в тот день была на Достоевском. Под погоду вроде как все еще подходит. Денег на похороны практически нет. Они потратили довольно много на походы к психиатру и разные другие мелочи. Но он найдет. Он обязан устроить достойные похороны Дазаю. Хлопья снега таят сразу, как упадут на пальто. Федор идет медленно, ведь еще не особо приспособился к костылям, да и из-за льда ускоряться тоже не стоит. Теперь ему точно никто не поможет встать. В голове пустота, точнее мысли там только об одном. Смерть Осаму. Возможно как нибудь потом удастся смириться. Но сейчас перед глазами вместо дороги воспоминания их совместных прогулок, разговоров. Именно сейчас он по настоящему жалеет, что так плохо слушал и запоминал рассказы о космосе. Сейчас это кажется таким необходимым, но в голове лишь короткие обрывки фраз, заставляющих сердце рваться на части, ведь он еще так отчетливо помнит его голос. Хочется, чтобы родная шатенистая макушка засверкала где то совсем рядом, а после, аккуратно приобняв, началось бы щебетание про космос. Это именно то, чего сейчас действительно не хватает. И он встанет на ноги когда нибудь, что вполне логично, ведь перелом не пожизненный. Но сон вновь ухудшится, в квартире уже сейчас творится хаос, а Федор то и дело теряется во времени и пространстве, вскакивая посреди ночи от очередного кошмара и пытаясь нащупать рядом любимое тело, взвывая на всю старую квартиру столь полюбившееся имя за их вроде и не особо долгие отношения. Ему не хватает свежего воздуха, нужно прогуляться. Так всегда говорил Осаму. И его слова эхом звучат в голове после каждого такого пробуждения. Сейчас 7 утра, а на дорогах уже много машин. Достоевский чуть ли не выталкивает самого себя на улицу, заставляя выйти на прогулку. Он не ел сутки точно, может чуть больше. Вероятно, может свалится где-то по дороге, но не так важно. Выйти все равно надо, быть может на улице и поесть сможет, какие то забегаловки уже открыты в такое время, да и продуктовые магазины начнут открываться уже совсем скоро. Панические атаки появились вновь, но справляться с ними уже бесполезно — смысл утерян. Обычно он выходит на улицу в час пик, просто чтобы на него обращали меньше внимания, да и в магазины в такое время редко кто то заходит, ведь всп спешат на работу или по другим делам. В толпе он постоянно видел какую то шатенистую шевелюру и надеялся, что это будет та самая родная. С теми же горящими карими глазами, которые так греют сердце, глядя из воспоминаний. Федор идет, опустив голову вниз, лишь пытаясь следить за переставлением своих ног как надо, ведь мозг отказывается нормально работать. Та же улица, что и в тот вечер, только теперь уже рано утром. Он переходит дорогу, даже не решив посмотреть по сторонам. Крики, сирены скорой и полиции. Тело молодого парня безжизненно лежит на асфальте, пульса нет. Место происшествия огородила полиция. Перед ним дорогу переходил он.