чернее черного

они с самого начала ужина знают, чем это кончится. пальцы дазая тонкие, длинные, ловко скользят между ягодиц и обратно внутрь, доводя и изнуряя чую, подготавливая его для себя: до подрагивающих бедер, подающихся навстречу дразнящей невыносимой ласке, цепляющих простынь пальцев, скрывающих пылающее лицо огненных локонов, закушенных и тотчас же раскрытых в невольном хриплом, жалобном стоне губ. чуя не справляется, или же справляется откровенно плохо. выскуливает чужое имя, прячет взгляд, ни думать, ни говорить не хочет о том, как податливо развел ноги, рыкнул не торопиться и против собственных слов всхлипнул при втором же пальце. дазая так же много, широкого, сильного, обнимающего и жмущего к себе, так и ничтожно мало, что не насытиться после разлуки: и они оба уверены, что после первого раза накахара, ожесточенно впиваясь зубами в шею над бинтами, оседлает бывшего партнера сам, не сдерживая стонов от мокрых пошлых шлепков. на мягкую просьбу чуя задыхается, выдает признание, краснея до самых корней волос. невысказанное, но повиснувшее в воздухе: что не был ни с кем ни до, ни после. что принадлежит лишь одному. от одной мысли о головокружительной заполненности, от ощущения твердого, большого (блять, за эти годы дазай пропорционально вырос везде) члена, того как в него толкнутся до конца единым слитным движением и будут втрахивать в кровать, настолько привычно и одновременно уже забыто, что дышать становится тяжело. чуя доверяется вновь, пока дазай осторожничает, нежничает, выцеловывает подставленную спину, и на накахаровское «нет, идиот, рано еще!» – тяжело выдыхает и наконец позволяет себе толкнуться головкой в подготовленное тело, мокрую тесноту, когда следующие глубокие толчки сопровождает ожидаемое «ладно, черт, пожалуйста, наконец-то». сейчас нет нужды удерживать чую за руки, тянуть на себя, контролировать его позу; само удовольствие наблюдать за тем как рыжий из последних сил старается держаться на локтях, как разъезжаются острые колени, пока чертова подушка нисколько не облегчает возбуждения и заставляет мучительно тереться текущим болезненно твердым членом о мягкую шелковистую ткань, пачкая ее смазкой. скучал. взаимно, как и сам дазай сдавленно выстанывал чужое имя, шепотом, лишь бы не чувствовать себя таким одиноким и пустым, чуя – совершенно точно – так же остервенело вдалбливался в себя пальцами, отчаянно пытаясь получить больше, то, что ему дал бы только его напарник. и наконец сливается с ним в одно долгожданное целое.