горечавка цвета незабудок

                    Риндо влюбляется в него с первого отчаянного крика, переполненного чистейшей болью, первобытной такой, за какой он с самого раннего детства охотился. Он так любит все эти стоны, вопли, визги, когда глаза переполняются слезами, а лица искажаются от страха.              Только в глазах Сои не было страха. Уж точно не за свою жизнь. Он совершенно не похож на загнанного зверя, и крик его среди всех прочих выделялся.              Рин уже позже поймет, что за болью скрывалась нечеловеческая сила. Разрушительная, но отчего-то она желала лишь пресловутого спасения. Соя свой демонический огонь в глазах — холоднее фиалкового льда Рана — в полной силе на Хайтани направил, одним ударом с ног сбивая. Вторым мог бы заставить сердце навечно остановиться, но отчего-то дьявол выбрал свет.              И стал для Риндо основой всех его сладких грез, что вынуждали по утрам просыпаться в поту, задыхаясь от распалившегося огня в груди и штанах. Чертов мальчишка с непослушными кудрями въелся в память и туманными сновидениями каждой ночью являлся к младшему Хайтани, доводя до бессилия и темно-синих поцелуев луны, что под глазами расположились, прописались на постоянной основе. Впитались под кожу несмываемыми чернилами, что он брата пару раз называл чужим именем.              Сбегал из дома, как только со стояком удавалось разобраться, надрачивая в душе с такой силой, что выть хотелось — или слюной исходить от образов неправдоподобно послушного Кавата, обманчиво хрупкого и столь нежного, что переломать хотелось, сжимая со всей силы тонкие запястья и щиколотки. Его бы снова и снова ломать, чтобы плачущего демона призвать и пасть в его ногах, на коленях ползать и умолять… и сам не знал о чем, ему просто хотелось молить, вглядываясь в небесно-синие глаза, чувствовать себя побежденным.              Пробираться поздними вечерами к дому близнецов и в окна заглядывать, выискивая голубые кудри, что скрывали глаза, когда Соя над учебниками склонялся. Он каждый вечер старательно учился, пусть и не ходил на уроки из-за переломов. Хотелось бы, чтобы и вовсе никогда больше из комнаты — комнаты Риндо — не выходил, не в силах контролировать сломанные конечности. Хайтани бы снова и снова ему кости ломал, лишь бы мальчишка не смогу уйти от него, став таким же зависимым, неизлечимо больным.              Осталось лишь заманить как-то. Улыбнуться фальшивым раскаянием и руку для примирения протянуть, якобы случайно его встретив спустя неделю после снятия гипса. Соя все еще ходил неуверенно и руку к груди прижимал, лишь вспоминая, как пальцами шевелить, все еще призрачную боль чувствуя.              Пристальный взгляд чувствуя на себе каждый вечер, из-под отросших волос на тень у окна поглядывая. Точно зная, кем преследователь является, кто погряз в демоническом огне, даже не заметив, как тот окольцевал запястья и шею, крепко сдавливая, притягивая к себе с каждым днем все сильнее.              Пытаясь играть роль хищника, Риндо и не заметил, как угодил в умело расставленные сети, из которых выбраться лишь вперед ногами можно или когда владельцу наскучит в смеренное подчинение играться.              И уж лучше бы демон-владелец и дальше спал. Лучше бы Соя никогда больше не вспоминал ту пряную сладость, что разливается на языке, когда пальцы сжимаются вокруг чьей-то шеи. Вокруг чьей-то жизни, полностью подчиняя себе. Ломая одним лишь взглядом, чтобы некогда король теперь ползал у его босых ног, сраженный желанными слезами, что по зацелованным щекам стекают, шею ласкают, повторяя путь тонких пальцев Кавата.              Каждый получил, что желал.              Кристальные слезы, что их позволено сцеловывать искусанными губами с бледных щек. И трепещущая жизнь, так безрассудно отданная древнему злу без возможности на спасение. Без возможности подняться с колен, когда двухцветные пряди сжаты в кулаке, а низкий бархат голоса пробирается сквозь кожу прямо в артерии:              — Теперь ты мой, — дважды поверженный, слизывающий собственную кровь с разбитых губ и такой невозможно послушный. — А ведь мог сбежать, — но Риндо сам вложил цепь в обманчиво хрупкие руки, обвив вокруг собственной шеи.              Тот крик, что затронул самые дальние струны души, был воем пробудившегося зла — единственной силы, что способна сдержать пылкий нрав и научить, как любить красиво и без желания переломать все кости под фарфоровой кожей, так неумело рядом удерживая. Соя мог его молчаливым взглядом остановить, лишь слегка брови нахмурив.              Мог оттолкнуть от себя едва заметным движениям, вынуждая сквозь нетерпеливый скулеж стоять на покрасневших коленях и ждать, когда дьявол наиграется с собой, выпуская на живот белесое наслаждение. Небрежно пальцами собирая его, ниже протягивая, чтобы под жадным взглядом тугие мышцы растянуть и к себе поманить, наконец-то прикоснуться позволяя, понемногу насыщая чужое нетерпение. Медленно, чтобы каждый дюйм дрожащего проникновения запомнить, намертво привязывая Хайтани к себе одним лишь обещанием однажды дать еще больше, позволяя рядом быть, пока не появится скука и демон не пожелает новой крови.