горечавка цвета незабудок

             Убивать не так уж и сложно, главное — не думать.              Бесшумно приблизиться, передвигаясь по воздуху, почти не касаясь пыльного бетона, и одним точным движением перерубить позвоночник предателя, вгоняя наточенное лезвие со спины, насквозь протыкая сердце. Как бы Санзу не раздражал, лучше него никто бы не смог научить Сою катаной владеть. Она продолжением руки стала и единственной подругой в мире, переполненном предательством. И убивает предателей одного за другим. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый взмах механически точные.              И ни одной посторонней мысли. Голова чистой должна быть, чтобы не упустить ничего, не позволить навредить тем, кого младший Кавата поклялся защищать. Защищать ценой чужих жизней, ведь в их мире иначе никак — убить или быть убитым. Это просто, как смыть с кожи чужую кровь под проточной водой, обязательно холодной, чтобы онемели руки и остекленел взгляд. Чтобы из тумана вырвал чей-то оклик.              Зажимать чужие раны, чтобы никто не умер до приезда медиков тоже несложно, главное — не думать. Шипеть на старшего Хайтани, чтобы не дергался и ржать прекратил, харкая кровью и все что-то пытаясь сказать. Раньше Соя просил бы его не подставляться так, сейчас лишь смотрит исподлобья, как Какуче обеими руками, чуть дрожащими, обнимает лицо Рана и обещает, что тот не умрет. Остается только фыркнуть, что от пулевого в плечо еще никто не умирал, и язык прикусить — к этим двоим лучше не лезть, у них там все очень сложно.              У Сои с Риндо тоже мало простого, но хотя бы под пули никто не бросается в попытке защитить. Главное — из зоны видимости не пропадать, чтобы Риндо с крыши соседнего здания мог за ситуацией следить и отстреливать всех, кто мешает. А после навстречу нестись, быстро проверить на наличие ранений и обнять Сою со спины, облегченно воздух выпуская и помогая на рану давить, хоть как-то кровь останавливая, прикрикивая на брата, чтобы не пугал больше так. Но он конечно же будет снова и снова Хитто своим телом защищать, а после смеяться, что это всего лишь царапина.              Соя у него у эту фразу своровал, слабо улыбаясь Рину, как-то придерживая у раны пропитанную кровью рубашку. Они оба тогда старались не думать, лишь мчались домой через весь город, по пути улыбками обмениваясь. От той неглубокой раны лишь неровный шрам остался, который Риндо каждый вечер целует — не может не думать, что это по его вине, что недоглядел и не выстрелил вовремя, что… все навязчивые мысли затихают с ответным поцелуем.              Если не думать, то все очень просто.              Лишь порой сложно становится, когда мысли все же прорываются в голову и душат, давят, режут… Превращаются в стеклянные глаза всех, кого Кавата убил или не спас. Превращаются несбывшимися мечтами, что снятся порой и на рассвете высыхают солью на щеках.              И лишь его объятия спасают. Немного болезненные, но такие теплые, что все тревоги вмиг исчезают и остается лишь ленивое спокойствие. Остается тихий шепот, горячими губами задевающий шею:              — Посмотрим на звезды?              Как когда от рук еще не исходило зловоние пороха и чужой крови, а фиалковые глаза прятались за толстыми стеклами. Как когда, лежа на крыше, юные они мечтали о светлом лофте на двоих и уютном ресторанчике где-то возле городского парка, но отчего-то погрязли во тьме, позабыв уже, кто за кем спустился в вечную ночь.