горечавка цвета незабудок

             Руки обвились вокруг талии, лениво обнимая со спины. Риндо шаркающие шаги почти сразу услышал – хороший слух в качестве извинения за плохое зрение. В качестве чего вселенная подарила ему Сою, было сложно понять, да и не особо хотелось. Тем более в моменты, когда от парня мятной зубной пастой пахнет, кудри чуть примяты с правой стороны, а на щеке все еще слегка алел след от подушки. И Риндо не обязательно было видеть Сою в этот момент, чтобы знать, как чудесно он выглядит – без преувеличения волшебно. Словно его личный домашний эльф, лишь острых ушей не хватало и цветов в спутанных волосах.              Зато был хриплый ото сна голос, еще более низкий и тихий, чем обычно. У Риндо каждый раз мурашки вдоль позвоночника бегут от столь глубокого «доброе утро». Сразу хотелось взять у него не менее глубоко, колени даже сами собой подгибаться начали, а Соя недостаточно крепко обнимал своего парня, чтобы на месте его удержать.              Сонный, помятый немного и такой уютно-домашний в риндовской старой футболке Вastillе, что Хайтани хотелось позорно пищать, как школьнице при виде своего кумира. Или же зацеловать милое личико, обнимая за щечки и едва-едва губами каждой веснушки касаясь. Соя после долгого сна особенно чувствительный. А Риндо особенно слаб перед столь расслабленным парнем, что жмурится от поцелуев, улыбается краешком губ и носиком дергает точно ежик, унюхавший молоко.              Кавата унюхать мог лишь простенький омлет из остатков вчерашнего ужина, но даже от такого улыбался и обнимал крепче, что-то тихо хрипел, слабо пытаясь Риндо на месте удержать. Знает прекрасно, что этот блеск аметистовый означает, но никогда противиться ему не мог. Они взаимно друг на друге помешанные, влюбленные в трепет ресниц и мимолетные поцелуи, что на шею спускаются и словно крыльями мотылька ласкают, к вороту футболки скользят, где акварельные фиалки расцветают, пускают дрожь по плечам от повторных поцелуев.              Последняя попытка что-то связное сказать, что-то про завтрак, который сгореть может, если они отвлекутся. Но ведь недалеко от их дома есть маленький уютный ресторанчик, где всегда вкусный кофе и свежие круассаны, а Риндо вновь распалившийся от тепла своего облачного мальчика. Блуждает горячими ладонями по его спине, вниз по позвоночнику ведет, впадинки на пояснице кончиками пальцев оглаживает, как-нибудь позже планируя зацеловать их. Сейчас шею зацеловывает, кусает несильно, из последних сил сдерживаясь, забыв уже про омлет и остывающий кофе.              Всякий раз теряет контроль, когда рядом с ним Соя, такой податливый и нежный, уже тихо стонет сквозь тяжелеющее дыхание и глаза прикрывает, словно снова уснуть собирается – лишь прогнуться навстречу каждому прикосновению и ближе прильнуть, принимая дарованные ласки. По плечам в ответ поглаживая, снова ненасытным демоном называя, словно сам таковым ни был – возбудился ведь уже, понимая прекрасно, чего Риндо желает, ключицы прямо через футболку кусая.              Внутри него горело непреодолимое желание почувствовать Сою на языке, в себе. Как он давит на стенки горла, до мелких слез доводя, до последнего не позволяя отстраниться. Он был единственным, кому Риндо хотел подчиниться, опуститься на колени между тумбой и его босыми ногами, с нажимом по бедрами провести раскрытыми ладонями и тот же путь губами повторить, до легкой дрожи доводя и едва заметного щелчка, с каким выключается плита – хоть один из них еще в реальности оставался. Но это ненадолго.              Ведь зубы понемногу нежную кожу прихватывали, оставляя алеющие следы поверх уже потемневших, что тянут и ноют, если надавить на них языком, а после губами, втянуть немного, чтобы Соя голову склонил и за плечи сильнее ухватился, будто Риндо его единственным спасением был. Ему бы хотелось. Навсегда единственным быть. Стать для него целым миром пусть даже на недолгие несколько минут, которые по ощущениям в вечность превращаются, когда к щеке горячая ладонь прижимается, чуть ниже ведет, на влажные от собственной слюны губы давит.              Для него величайшей свободой было оказаться в полной власти младшего Кавата, смотреть снизу-вверх на его зардевшее лицо, шире рот открывать под давлением пальцев, что к языку пробрались, продолжая давить, до предела раскрывая. Такое случалось порой – затуманенное сознание и все движения как в замедленной съемке при повышенной яркости, и все мысли сосредоточены лишь на мокром пятне на старой футболке, что приподнялась на подрагивающем возбуждении. И свободной рукой Соя полностью ее поднимает, до груди притягивает, пока Риндо чувствует себя дрессированным псом в гон.              Держится из последних сил и вот-вот скулить сдавленно начнет, пока пальцы во рту продолжают на язык давить, заставляя сильнее высунуть, полностью игнорируя стекающую уже по шее слюну, к которой совсем скоро слезы добавятся. Совсем-совсем скоро, когда голубые глаза потемнеют до грозового неба, а ласкающая лицо ладонь проберется к волосам, стягивая на затылке и вынуждая не шевелиться. Это их любимая игра – растягивать последние моменты до предела, дразнить, делая желание совершенно нестерпимым, болезненным внизу живота и новыми синяками на бедрах.              Чтобы сорваться в один миг, рывком последние сантиметры расстояния преодолеть, когда более за волосы никто не удерживает, лишь массирует слегка, позволяя самостоятельно контролировать скорость и глубину. И Риндо это только в радость. Он обильно смоченные слюной губы шире раскрывает и тягуче-медленно насаживается горлом на твердый член. И если бы его язык ни был так занят, волнами лаская по всей длине, то обязательно бы пошутил про лучший в мире завтрак.              Но хватка в волосах постепенно сильнее становилась, не позволяя более отстраняться – лишь для совсем коротких толчков, жадно наслаждаясь влажным жаром, что лишь ему – Сое – принадлежит. Для окружающих они наверняка похожи на классическую пару из самоуверенного альфы и его нежного мальчика, и никто не узнает, как красиво этот альфа выглядит, когда его припухшие алые губы растягиваются вокруг члена, что так правильно горло наполняет, вызывая желание жалобно скулить, больше и больше выпрашивать.              И Риндо никогда это желание не сдерживает – стонет сдавленно, сильнее горло напрягает, но вместе с тем словно пытается еще глубже взять – полностью поглотить, поддавшись своему эгоистично-ненасытному желанию. Ведь ему всегда мало. Мало синяков на бледных бедрах, что непременно будут виднеться из-под широких шорт, доводя Улыбашку до крайней степени бешенства. Мало пульсации на языке и горько-пряного вкуса, за которым порой так невовремя – на учебе или семейном ужине – скучаешь. И что тогда, укрывшись от чужих глаз, что сейчас, так мало натяжения в волосах. Утром Соя редко способен на грубость.              Он даже не толкается сильно – греется в жаждущем горле и глаза понемногу закатывает от легкой вибрации. И этого вполне достаточно. Чувствовать, насколько сильно Риндо хочет его, и неосознанно дразнить столь незаметными движения бедер, ленивыми отчасти, все еще сонными – в них легко угадывается желание вернуться в еще теплую кровать и точно так же замереть там. Слиться в единое целое и просто лежать, чувствуя сдавливающее тепло, сдавливать плечи в ответ, мешая двигаться, ведь Хайтани столь ненасытный, а Сое утром даже шевелиться лишний раз не хочется. Хочется просто быть в нем, горячем и узком, из-под светлых ресниц смотреть на румяные щеки, расчерченные соленой влагой.              Ведь он так просит хоть что-то сделать, давит пальцами на ягодицы, щекочет языком вздутые вены, ритмично напрягает собственные бедра в попытке ослабить выпирающее из-под домашних шорт возбуждение. Но лишь глубже окунается в возбужденное удовольствие, от которого дышать уже отчасти сложно, но вместе с тем хочется и вовсе задохнуться, до краев наполнив себя любимым мальчиком, впитав его каждой клеточкой тела, словно одержимый.              Должно быть, он и есть одержимый, раз взглядом просит – умоляет – хоть что-то сделать и не медлить более. Толкнуться чуть сильнее прежнего, разнося по кухне задушенное мычание, и волосы с лица смахнуть, чтобы глаза в глаза и немного склониться, постепенно наращивая темп. Все еще недостаточно, словно они по-прежнему во власти сна были, проснуться от которого можно было лишь ощутив на языке соленое удовольствие, что словно искрами по венам растекалось.              Возможно, они действительно до сих пор спали, окруженные золотыми лучами, что искрились в спутанных волосах, отбивались от скопившихся слез, попадая на влажные губы, поглощенные все такими же неторопливыми движениями. Немного позже, после завтрака и поцелуев с запахом сладкого кофе, Риндо восполнит нехватку прикосновений, возьмет желаемое сполна – быстро и отчасти грубо, чтобы соседи снова стучали им в стену и при встрече недовольно отводили глаза.              И взгляд хотелось отвести сейчас, чтобы более не сгорать под столь жадным фиалковым огнем, что более не просил – требовал сильнее и резче, сжимая светлые волосы в кулак, эгоистично используя любимые губы, что податливо раскрывались навстречу. И более непонятно было, кто контролировал процесс – они снова в единый организм слились, что в унисон пульсирует ускоренным от наслаждения сердцебиением, каждое движение соединяя, продолжая друг за другом, заканчивая и начиная, толкаясь и принимая, пока дыхание не сбилось окончательно. И вместе с ним сбивается слаженный ритм, превращаясь во что-то резкое и обрывистое, хрипло стонущее цветочное имя и наконец-то изливающееся глубоко в пульсирующее нутро, что до последнего не желало отпускать.              Его бы никогда от себя не отпускать, ни на дюйм, ни на миг – всегда обнимать крепко-крепко за колени, чтобы не мог уйти, облизывать саднящие губы, намеренно роняя на них каплю спермы, и затуманенным взглядом смотреть, как Соя наклоняется к нему. Такой медлительный после оргазма, еще более нежный и румяный-румяный, что вновь зацеловать хочется. Или же наоборот не шевелиться, запоминая каждое прикосновение, что лениво пытается волосы в порядок привести и кончиком языка ту самую каплю слизывает.              И опускается рядом, что-то шепчет о помощи все тем же хрипло-глубоким голосом. Одной рукой за плечи придерживает, на давая на пол рухнуть, а второй уже болезненное – Риндо и не заметил – возбуждение накрывает. И неожиданно быстро ладонью двигает, кружит сомкнутыми пальцами по головке, хлюпает обильно выделившемся предэякулятом и до звезд перед глазами доводит, все не прекращая что-то нашептывать. Что-то приторно-нежное и такое сладко-необходимое, что Хайтани вот-вот в его руках развалится, рассыпится, распадется на атомы и этими мельчайшими частичками Сое под кожу проникнет, навсегда с ним срастаясь.              Наверное, эти мысли не совсем правильные. Наверное, стоит послать этот мир куда подальше и сбежать из него, раз кто-то решается запретить Риндо с его мальчиком единым целым стать, окропить его руку своим ДНК, простонав в самые губы пресловутое «доброе утро», в смазанном поцелуе сливаясь.              Теперь утро действительно доброе. Даже с недоделанным завтраком и полным беспорядком вокруг, что уже подсыхать начал, стягивая кожу, намекая на поход в душ. А после в тот уютный ресторанчик надо будет спуститься и обратно в разворошенную кровать вернуться, целый день проведя за ленивыми поцелуями и просмотром чего-то наивно-глупого и счастливого.