горечавка цвета незабудок

             Его всего зацеловать хочется, мелкими поцелуями с ног до головы осыпать, заласкать до фиалковых отметин все самые чувствительные участочки кожи, до припухшего покраснения губы сминать — но даже так недостаточно будет.              Риндо не может насытиться. Никогда, наверное, не сможет. Ему так мало, мало, мало, что он снова и снова срывается. И кончики пальцев в нетерпении подрагивают, когда он крепко запястье Сои обхватывает, утягивает его подальше от оживленной улицы в какую-то подворотню, куда не способны проникнуть солнечные лучи. Спина привычно мягко с холодной стеной встречается — Риндо нетерпелив, но боли никогда не причинит, только если тянуще-сладкую, что сдавливает горло тихими стонами в попытке выпросить больше.              И Соя просит. Улыбается одними глазами, дрожит пушистыми ресницами и верх рубашки расстегивает, обнажает их прошлые поцелуи, что лениво на коже выцветают. Риндо каждый след повторно губами накрывает, ведет носом вдоль линии роста волос. Соя цитрусовым шампунем пахнет и чем-то пряным — чем-то только его. Хайтани из тысячи этот аромат узнает, из миллионов. И все надышаться не может, пробует языком по-змеиному. И теперь поцелуи влажные, их вечерний ветер холодит, заставляя дышать немного рвано, пока Риндо только им — его любимым черничным облачком — дышит.              И целует, целует, кусает безостановочно. Если кто-то сейчас увидит их, то получит самый уничтожающий взгляд, на какой Риндо только способен. Лишь поплывший немного, пьяный от солоноватого бархата его мальчика, что пульсирует бешено бьющейся артерией, зажатой меж зубов. Порой хотелось до крови прикусить, клыками кожу разодрать, до крика доводя, жадно слизывая выступающие алые капли, превращаясь в фольклорного монстра.              Но он лишь рычит негромко и с нажимом языком вдоль ключицы ведет, целует яремную впадинку, где вкус-аромат, скопившись за день, чуть ярче. И замирает. Нужно успокоиться. У них ведь столик забронирован, украшен нежными-нежными незабудками. Соя тоже нежный, если сквозь его броню пробраться — предельно осторожно, чтобы не спугнуть словно дикого зверя. Он ведь лисенок, маленький совсем, не наученный еще, что люди жестокими бывают. Тянется к ласке и теплу, глаза неосознанно прикрывает от мягких прикосновений и невесомых поцелуев, дышит тяжело и всхлипывает негромко от укусов. Непременно ближе льнет и на плечи давит.              И если бы не незабудки, за которыми по всему Токио гоняться пришлось, Риндо бы послушно поцелуями на грудь спустился и ниже, губами ведя дорожку по впалому животу. Он бы на удачу понадеялся, молясь мысленно, чтобы никто в ту подворотню не свернул и не помешал ему исследовать губами давно изученные изгибы, вести носом по темной дорожке стриженных волос, что под ремнем прячется.              Это стоило на потом оставить. Разыграть фантазию поцелуями, что вновь воздушными стали, поднимаясь к линии челюсти, дразня душными миллиметрами разгорячившегося воздуха меж их губ, искусанных и зацелованных. Они друг друга на прочность по старой привычке проверяют, уже точно зная, как легко эту тонкую грань переступить — зубами за нижнюю губу ухватиться, оттянуть немного и такси домой вызвать, пока где-то вянут незабудки.              Только вот этот день особенным сделать хотелось. Особенно мягко прикоснуться к манящим губам, переступить через всю свою жадность и нежно-медленно языком надавить, собирая послевкусие мокко, что горчит немного черным шоколадом, что лишь сильнее желание распаляет и голову кружит мыслями о том, что дома случится.              Дома он поцелует там, где лишь ему позволено касаться. На колени позади Сои опустится и почти скулить от нетерпения начнет, впиваясь пальцами в ягодицы, непременно россыпь синяков по себе оставляя, а после губами обласкивая. И Риндо обязательно во времени и ощущениях потеряется, сбивчиво выстанывая, насколько же он своего мальчика обожает. Настолько, что почти готов полностью поглотить его, начиная с обычных поцелуев, постепенно превращаясь в единое целое.              Но сперва незабудки.