Её странная любовь

      «Проклятый старый дом! Этот злобный ворчливый старик!» — подумалось мне с досадой. Он заставил родителей ночью проснуться и забрести в мою комнату! Я даже разозлился то ли на свою неосмотрительность, то ли на взрослых, нависших надо мной.       Мама стояла руки в боки, а рядом встал отец. Я, как провинившийся солдат, застыл по стойке смирно, глазами в пол, со стиснутыми зубами, а ноги от стыда и вовсе куда-то провалились. Меня преследовало ощущение, что это когда-нибудь случится, по закону подлости. Ещё в начальной школе мы читали «Денискины рассказы», и один из таких назывался «Всё тайное становится явным». Это про мальчика, который хотел скрыть от мамы, что не съел кашу, а вывалил её из окна на голову прохожего. Тогда-то эта фраза — «Всё тайное становится явным», отпечаталась в моём сознании, и сейчас я снова её вспомнил, словно давнее проклятье.       — Где ты был, мать тебя спросила?! — гавкнул отец. Я промолчал, поэтому мама подошла, ощупала карманы штанов и куртки; обнюхала меня и лицо осмотрела.       — А мокрый-то какой! — она брезгливо убрала руки. — В снегу валялся, что ли? Теперь понятно, почему вещи вечно на батарее!       — Не в его возрасте уже в снегу валяться. Так даже Оля не делает. Где-то с кем-то шарахался, непонятно зачем. Завтра в школу пойду, поспрашиваю вашу классуху, кто с тобой там болтает больше всех. Вздрю́чу обоих!       Пригрозив, отец отправился спать, весь уставший, злой и взъерошенный, как хищник, которого потревожили.       А я остался, как дурак, на пороге с горьким «предвкушением», как он будет разносить мою новую школу. Как будет орать и стучать по столу.       В мамином строгом голосе промелькнуло сочувствие.       — Антон, лучше скажи.       «Меня в любом случае накажут», — понял я и не стал отвечать. Маму это, конечно, разозлило.       — Молчишь? Значит, марш в свою комнату! В школу, пока не признаешься, не пойдёшь, ты наказан. А задания будешь все выполнять, весь учебник мне от корки до корки расскажешь! Чтоб наказание малиной не казалось.       Моё сердце упало. А мама продолжала стоять и смотреть на меня. Так унизительно — быть перед ней виноватым и делать такие простые вещи, как снимать тяжёлую толстую куртку, потом сапоги… хотя сначала нужно было снять сапоги, потом куртку… От страха я перепутал свой привычный порядок.       Под тем же обжигающим взглядом в спину я зашоркал к своей комнате.       — Ноги поднимай, когда идёшь! Иш ты: накосячил, а теперь выделывается. Тоже мне! Дети пропадают, а он ночью не пойми где и с кем бродит! Совсем страх потерял!       И ведь, к своему сожалению, я понимал, что она права.

***

      Весь следующий день меня пытались расколоть любыми способами. И кричали, и ремнём угрожали, а потом, под конец, даже умоляли. Моё сердце сжималось от понимания, что плохого мне никто не хотел, а наказание — это способ оградить меня от беды или от плохой компании, с которой я в теории мог связаться. Моя семья по-своему боялась за меня и по-своему воспитывала, как и всех. Но я молчал, даже смотря в материнские заплаканные глаза, но не оттого, что мне всё равно, а потому что я всякий раз останавливал себя вопросом: кто мне поверит?       Скажу, что был один — покрутят у виска и всё равно не поверят; скажу, что был с девчонкой — захотят провести с ней беседу, но не найдут её нигде: ни в моей школе, ни на улице, ни в одном из домов.       В шутку, за учебниками, я подумывал ответить к приезду отца, что просто прибило ночью посрать, но процесс затянулся. И срал я так целую неделю… Правда, даже в голове эта шутка прозвучала уныло. Так что моё положение получалось безвыходным.       А хуже оно стало оттого, что Алиса не пришла. Я до последнего надеялся… Вглядывался во тьму и открывал окно, но тьма на все мои сигналы отвечала лишь молчанием. Каждый час подскакивал к подоконнику и даже около получаса с раскрытой форточкой пролежал. И думал: ведь она же обещала… обещала и не сдержала слово. Меня терзала эта боль, заставив весь мир вокруг потускнеть. Боль протяжно шипела мне в ухо: «Я же говори-ила, не стоит связываться», «Ни на кого нельзя положи-иться…», «Как же некрасиво люди и звери поступают, пра-авда?». А я лежал со слезой на щеке и с ней соглашался, потому что это было несправедливо! Мне сильно влетело за наши гулянки, я целый день отрабатывал, хотел было хоть как-то приободриться, понять, что всё это не зря…       А мне опять плюнули в душу! Я даже кулаком стукнул по матрацу! Сорвал с себя одеяло и вышвырнул его на пол: оно выбесило меня тем, что под ним стало тяжело, как под сугробом! А без него стало жарко от собственной ярости! А потом… Я устал злиться в пустоту и упал на подушку с громким выдохом. Как там тётя Мила? А Вика — её младшая дочурка? Скучают ли они по мне? Смогу ли я когда-нибудь с ними связаться?       Легче не стало, но я хотя бы попытался отвлечься, потом встал и закрыл поплотнее форточку. Часы показывали четыре часа утра. Поднял с пола одеяло, скомкал и положил себе в ноги, лёг и вдруг понял, что не хочу знать, что будет со мной завтра или послезавтра — раз уж всё так безнадёжно и бессмысленно получается… И не за какие деньги бы не захотел себе способность видеть будущее, а ещё — способность любить…

***

      Через полчаса послышался скрежет в стекло. Я плохо спал, поэтому сразу его услышал. Вскочил, одёрнул штору и отпрыгнул от окна!       — А!       Не ожидал увидеть перед собой огромную сову… Перепугался страшно! Но потом задумался: а что же ей нужно? Сова стукнула клювом по стеклу и похлопала крыльями, выражая нетерпение. И я открыл ей окно. Её перья от ветра вальсом упали на пол моей комнаты.       — Ты должен пойти со мно-ой, Анто-он!       Меня не смутило, что сова предлагает мне идти за ней без верхней одежды да с бдящими внизу родителями.       — Что случилось? Где Алиса? — меня волновало только это.       — Хозяин Леса желает с тобой познакомиться, — уклончиво ответила сова.       — Где Алиса?! — повторил я, почти требуя.       — Ух-х, какой настыр-р-рный! — распушилась сова. — Она наказана! Наказана! Ух-ху! А я её предупреждала!       — Что значит — наказана? — у меня внутри всё похолодело.       — Полетели и узнаешь!

В сумраке ночи тебя жду, любимый мой.

Пусть падут враги, ты руки в их крови умой.

Пусть крадётся вьюга по твоим следам,

Чёрная зима, приведи мне милого в дар!

      Сова подхватила меня за пижаму и понесла над ночным лесом. Я чувствовал, как вот-вот выпаду из своей пижамы, и молился, чтобы швы не разошлись. Но мы быстро приземлились. Адский холод схватил меня за плечи.       Поёжившись, я удивлённо поднял глаза: передо мной стояло толстое-толстое дерево, а под ним связали двух одинаковых лисиц в тулупах. Они обе извивались и молили отпустить их, но чёрному рогатому существу было плевать на их мольбы. Это Хозяин Леса — жуткий великан, который, завидев меня, протянул мне охотничье ружьё. Одну из этих лис, как он пояснил, я должен пристрелить, как дворовую псину, а другую оставить в живых и уже самому решить, что с ней делать. Последние слова звучали как что-то запрещённое.       Кто-то из них, по задумке Хозяина, была Алисой, а кто-то — Алиной, но внешне их отличить было просто невозможно: одна маска, одна шубка, один голос и интонация. И поначалу я растерялся, а потом смекнул, что это испытание. Мысли метались в голове, как мячики, а надо было думать быстро, что у меня получалось хуже всего — как назло!       И тут, пришла идея… Поначалу сырая и абстрактная, но постепенно обретающая форму. Я много читал сказок и мифов, где главные герои брали злодеев смекалкой и хитростью, а не жертвами и исполнением точных приказов. Мне было важно сохранить жизни обеих, в случае, если я ошибусь и пристрелю не ту…       Так, постойте. «Не ту» — это которую? Картинка яснела на глазах: я хотел спасти Алису. Мои приоритеты сместились в её пользу. Я только что перечеркнул старое и сжёг не только на бумаге, но и в своём сердце, навсегда и бесповоротно. Моя любовь больше не делилась на две части, а склеилась в единое целое и полностью принадлежала Алисе. Это придало мне сил и хитрости, поэтому я без раздумий навёл ружьё на плечо одной лисы и выстрелил. Она вскрикнула и умолкла. У меня от жалости в груди всё сжалось, но, благо, лиса не умерла. Я подбежал ко второй, здоровой и снял с неё маску. Под ней оказалась заплаканная Алина. Я выругался и сплюнул на снег, но развязал ей руки, потому что она умоляла об этом. С блестящими глазами освобождённая тронула мои щёки двумя руками (холодными, как лёд) и прошептала: «Тошенька… Антоша… Я так рада».       — А я — нет.       — Мы снова вместе, Тоша… Ты так по мне скучал, я знаю.       Я сжал поплотнее губы, потому что душа моя тянулась к Алисе, которая постанывала от боли справа от меня, но Алина повернула мою голову к себе. Меня взбесили её шмыганья, её ласковый лепет; её слёзы и сопли, которые перемешались на лице. Чужом, ненавистном, лицемерном лице с раскрасневшимся курносым носом.       — Ты противна мне, — бросил я и убрал её руки со своего лица. — Хватит лезть. Ты меня никогда не любила, а использовала, когда тебе было плохо. Когда тебе было хорошо, ты забывала обо мне. Сука.       Ярость снова захлестнула меня. Все мои нервы накалились, я часто-часто задышал, понимая, что хочу сделать, и как давно мне хотелось это сделать!       Я схватил её за волосы, притянул к своим штанам, потом расстегнул ширинку и приказал:       — Соси!       Это я увидел на безымянной кассете, которую родители от нас прятали, и с тех пор начал фантазировать, как бы наказал Алину за всё, что она сделала, будь она жива. Да даже мёртвой… Боже, да! Мне хотелось это сделать в любом случае. Внизу всё зашевелилось, поэтому церемониться я не стал и насилу засунул свой член ей в рот.       — А-ааахх! Да-а… — я закатил глаза.       Это было похоже на исполнение запретной, безумной идеи, которую даже от самого себя хотелось утаить. Но мне никто не запретил, даже ничего не сказал. Весь лес только наблюдал, как я грубо держу девчонку за ухоженные волосы и дёргаю тазом вперёд-назад под её протестующие крики. О да, месть сладка, о-очень сладка, но останавливаться я не собирался. Повалил её на снег, сорвал штаны, но дальше лезть не пришлось, потому что по телу уже пробежало наслаждение, вышла сперма. Мне оставалось только выстрелить ей в лоб, что я без раздумий и сделал. А потом посмотрел на неё — затихшую, испуганную, с дыркой во лбу. С меня сошла пелена, я будто очнулся, и даже пошатнулся, но не пожалел о содеянном. Это ведь был просто муляж. Призрак, который следовал за мной тенью. А вот Алиса… Была настоящая. Я бросил ружьё и подбежал к ней. Развязал её и крепко-крепко обнял. Оторвал рукав своей пижамы и туго перевязал её рану.       — Я понял, как ты меня обманул, — заговорил Хозяин Леса. — Ранил, но не убил, а только потом, как убедился, где кто сидит, сделал выбор, кого убить.       — А ты не говорил, что так нельзя, — смело ответил я, посмотрев вверх.       Хозяин Леса рассмеялся, подняв страшным гоготом стаю ворон с дерева.       — Да-а, молодец, Зайчик… Ты нам ещё послужишь.       — Ух-у! Нечестно, нечестно! — завозмущалась сова.       Алиса скользнула по ней взглядом, как на надоевшую муху, потом пронзила меня своими красивыми глазами.       — Это сова сдала нас Хозяину, — прошептала она, всё так же смотря на меня. Как же я скучал по её звонкому голоску.       — Скажи ещё что-нибудь, — попросил я, как заворожённый.       — Хи-хик! Ну хорошо. Антошка, Антошка, готовь к обеду ложку!       Лисица подмигнула, кивая на сову, которая продолжала кружить над Хозяином, внушая ему, что мне следовало бы пройти ещё испытание.       — Это, братцы, мне по силам, откажусь теперь едва ли, — усмехнулся я, схватил ружьё и прибил сову, как воробья. Алиса одним взглядом похвалила меня за это. Опять эти дьявольские огоньки заплясали в её умных глазах, что блестели, как звёзды передо мной.       — Жестокий Зайчик, — заключил Хозяин Леса, но не стал меня трогать, столкнувшись с моим ледяным взглядом. «Если нужно было бы, ради Алисы я бы и тебя пристрелил», — сказал я этим взглядом.       Хозяин Леса, казалось, в какой-то задумчивости растворился во тьме леса, оставив без внимания труп совы. Мы же с Алисой так и остались сидеть: она у дерева, а я рядышком, на корточках. Моё тело приблизилось к ней, и я, закрыв глаза, впился губами в её маску. Мне было плевать, что она искусственная и холодная. Что-то мне подсказывало, что мне не нужно знать, что под ней, а потому мы просто отдались моменту. Алиса погладила меня по спине варежкой и прижала к себе посильнее.       — Холодно, наверно, Антош.       — Угу, — теперь мороз был ощутим после порции адреналина. Меня затрясло, словно колючий ветер продул меня изнутри. От холода уже стало больно. Я, как котёнок, стал тереться о толстую лисью шубку, в тайне завидуя, что у меня под рукой нет такой же. Алиса молча расстегнула шубу, пустив меня «под своё крыло». Укутала и уложила мою голову себе на плечо. На ней была школьная форма, под верхней одеждой… Но я не решился спросить, почему, а лишь обхватил её талию и громко вздохнул. Ветер поднялся, забрасывая нас снегом, но мы не сдвинулись с места. Мне не хотелось домой, а ей не хотелось в свой лес. Впервые в жизни мне было так спокойно. Глаза сами слипались…       Очнулся я один, под тем же деревом, но уже днём, когда вокруг было белым-бело. Меня не вернули в кровать, как это было раньше.       Я дошёл по сугробам босиком в оборванной пижаме до своего дома, шатаясь от ветра. Схватился за калитку, постоял и вошёл так спокойно, будто меня и не наказывали за ночные походы.       — Так, ты опять выходил?! — мама услышала, как открылась дверь. Выскочила ко мне и в ужасе охнула.       — В пижаме?! Да ты в своём уме?! Какой холодный! Ты что творишь?! Давно ремня не получал? Специально нас с отцом довести хочешь?! — мама в отчаянии схватила ремень, но я схватил его в ответ и лишь процедил сквозь зубы:       — Не нужно. Мама.       — Ты как разговариваешь…       Но мой взгляд оборвал её.       — Мне нужна Оля.       — Она у себя в комнате…       Я поднялся вверх по лестнице, открыл дверь в детскую, и вслед за мной в Олину комнату ворвался порыв зимнего ветра.       — Тоша? — сестрёнка обернулась на меня, заплаканная.       — Что случилось, Оль?       — Меня мальчик в школе обижает постоянно… Смотри, что он сделал!       Оля дрожащими руками отдала мне свой порванный школьный сарафанчик. Безобразный разрыв на юбке был приличным — с локоть. Мне стало так больно за сестру, что злость подкатила к горлу.       — Почему вчера не сказала? — спросил я непривычно жёстко.       — Мама обещала разобраться. Она сходила сегодня к маме этого Паши, а та начала кричать на неё. Сказала, что сына воспитывает таким, чтоб сдачи мог давать. Что это жизнь такая, а не они. Это я подслушала разговор с папой. Эта тётка ещё сказала, что она в милиции работает, и ей ничего не страшно.       Я обнял Олю и погладил её по голове.       — Ничего ей не страшно, — усмехнулся я. — Вот поэтому, Оль, я не хочу тебя здесь оставлять.       — Оставлять?! — испугалась девочка и заплакала снова.       — Нет-нет, не оставлю.       — И не оставляй! Мне так плохо, что тебя в школе нет…       Я не мог слушать её без слёз. Мне стало так больно от того, что она страдает и тянется ко мне. Меня даже кольнуло чувство вины, что я не всегда был рядом, когда был так нужен.       — Прости, я больше не повторю такого. Никогда. Мы всегда будем вместе. Обещаю.       Я снова на минуту стал прежним: мягким, стеснительным и светлым, каким она меня знала.       — Ты только покажи, что за мальчик. И мамку его заодно. Я их быстро на место поставлю, не переживай.

***

Останови время на полчаса. Меня зацепили твои глаза. Я полюбил тебя! И назад уже нет дороги, Я полюбил тебя! За твои красивые ноги. Прикоснись ко мне, мы сплетёмся в тень. Скоро рассвет, но мы не спали сов-сем! Обжигает кровь, наступает день. Ты тонешь во мне… Мы наедине.

      Я был самым счастливым на свете, кружась с Алисой в снежном хороводе, пока звёзды смеялись вместе с нами. Мне хотелось убивать.       — Ну что, готов? — улыбнулась мне лиса, когда мы подошли к деревне, к одному из спящих домов.       — Давай мою любимую, — скомандовал я и нацепил заячью маску. Прислушался и принялся думать, как выманить хозяев из дома.       — А-Антошка, Антошка, готовь к обеду ложку, — в это время зашептала Алиса. — Ох, сегодня Зайчик в лес мяско принесёт! Как ребята обрадуются!       — Это, братцы, мне по силам, откажусь я мстить едва ли!

Тили-тили, Тили-тили, трали-тали, трали-вали! Парам-пам-пам!

***

      Лейтенант Смирнова вышла на улицу поздно ночью, подскользнулась, получив травму головы, а потом попала под обвал льда, который скопился над крышей их дома — такова официальная версия смерти мамашки, которая оправдывала перед всеми жестокость своего сынишки и приучала его к ней, как питбуля.       А в это время я был самым счастливым на свете, кружась с Алисой и Олей в снежном хороводе, пока звёзды смеялись вместе с нами. Мне больше не хотелось убивать.       На школьной доске объявлений висело два новых листка: «ПРОПАЛ: Петров Антон. ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: … … » ____________________________ «ПРОПАЛА: Петрова Ольга. ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: … … »