Её странная любовь

ТЫ ЗАЖМУРЬСЯ И ЛЕТИ

НА КАЧЕЛЯХ ДО ЛУНЫ!

      — Антон, времени сколько? — нервничала мама. — В школу скоро, сидишь, ковыряешься. А носом чего клюёшь? Чем ночью-то занимался вместо того, чтоб спать?       — Матрац неудобный просто, — соврал я, зардевшись. — Вот и не выспался.       — А ты чего покраснел, Антош? — шепнула Оля и хихикнула. — Влюбился, что ли?       Я посмотрел на сестру и хотел было ответить, что нет, но меня выдала идиотская улыбка. Мои губы боролись с ней, превращая лицо в гримасы, которые строят, когда пытаются сходить в туалет. Мама убежала в спальню.       — Никому ни слова! — шепнул я сестре. Она закивала.       — А она из твоего класса?       — М-м, даже не знаю, — честно ответил я.       — Красивая?       Я вздрогнул.       — Оля, блин! — и щёки мои загорелись пуще прежнего.       Мама снова появилась на кухне.       — Время-то идёт, а они всё болтают! Всё, марш изо стола! В холодильник поставлю, после школы доедите свои бутерброды.       Мама принялась одевать младшую и напутствовать:       — Антон, чтоб сестру не бросал, туда и обратно — вместе. Через лес осторожно идите, за руку, понятно?       Оле завязали нелепую шапку-ушанку. Осталось сапоги застегнуть.       — Ты, Оля, за дорогой следи, Антона не отпускай, говори ему, если кто обижать в школе будет. Да что ж за сапоги такие тугие! Собачка скоро отвалится. Так, всё поняли?       — Да знаю-знаю, — отмахнулся я.       — Знает он, — буркнула мама. — А если не говорить вам, всё забываете.       Непонятно было, на кого она сердилась: то ли на мужчин, то ли на детей, то ли на всех разом. Но после этого мы с Олей, как пингвины, завёрнутые в шарфы, вышли на мороз, в сторону леса, который больше не пугал меня, а скорее заманивал своим хвойным запахом. Этот запах свежей ёлки сразу же напомнил мне…

***

      — Но мне завтра в школу… — поежился я у окна в ночь на понедельник, пока ветер морозил мне уши. — Мама обязательно заметит, что не спал перед занятиями, её всегда это раздражает.       — Да мы же недолго, — заверила лиса.       — Ну-у… Если только недолго, то-о… — я оглянулся на дверь и представил, как мне придётся прокрадываться. — Эх, сейчас спущусь.       Это дело было для меня совсем не лёгким из-за скрипучего пола. «Но оно того стоит» — вдруг подумал я и сам себе удивился.       «Что хорошего, связываться с непонятными незнакомками, ведущими тебя в лес?».       — Да, вроде, и нет ничего хорошего.       «Вот так заведёт в лес подальше и обманет. Опять. Хуже Алины обманет».       — У меня даже нет плана, что делать в таком случае. Страшно с одной стороны. И любопытно — с другой. Не думаю, что может быть хуже.       «Может», — сразу же понял я у двери, но отступать, предавая своё слово, было уже, кажется, поздно.       Алиса подбежала ко мне с облегчением.       — Наконец-то! — и обняла меня так крепко, что я выпучил глаза и попытался как-то мягко отстраниться.       — Ну ты чего, Тош? Не любишь меня совсем?       Я сначала растерялся от её кокетства.       «В каком смысле ты это сказала? Не рановато ли?». Но нужно было ответить корректно, чтобы она не обиделась.       — Да тут просто рядом мой дом, пошли отсюда подальше, чтоб нас не заметили, — это вырвалось у меня само собой. Кажется, я только что начал рыть сам себе могилу (для меня это было равносильно предложить маньяку пойти вместе с ним в его подвал).       Зато Алису мои слова жутко порадовали: она похлопала в ладоши и взяла мою руку в своей бесцеремонной манере. Я почувствовал себя таким дураком: ведите меня, куда хотите; говорите мне всё, что хотите, «слушаюсь и повинуюсь». Да, мне помогли избавиться от части воспоминаний, но что если это сделано, дабы усыпить мою бдительность?       Мы добрались до лесной опушки, обливаемой лунным светом, и лисица остановилась передо мной со сверкающими глазами.       — Лес любит тебя, Антон.       «Поэтому я всё ещё жив?» — усмехнулся я про себя.       — Потому что ты Зайчик!       На моё недоумение она посмотрела мне за спину.       — А вот, не видишь, что у тебя там в капюшоне? — Алиса подошла ко мне сзади и вынула из моего капюшона заячью маску из папье-маше. Что она делала там, мне не хотелось даже знать и гадать. Однако, я понял одно: если уж у леса (или только у лисы?) на меня есть какие-то планы, то спорить с этим бесполезно и отвертеться не получится.       В мои руки легла странная маска, и я, не раздумывая, нацепил её на лицо, думая, что просто повеселю свою чудачку-подругу (лишь когда надел, понял не без ужаса, что её могли пропитать каким-нибудь опасным веществом. Почему-то же дети пропадают?). Но вместо страха или удушья ко мне вдруг пришла такая лёгкость, словно вся моя жизнь со всеми её событиями уже не имела никакого значения.       Я забыл о родителях на грани развода, о школьной скамье, об Алине и даже об Оленьке. Алиса, впервые, с осторожностью взяла меня за руки и замерла, как ледяная статуя, вглядываясь в мои блестящие за маской глаза. В это время снег стал сыпать крупными хлопьями и, казалось, мог превратить нас в две белые кучки, если б мы продолжали стоять. Но лисица вдруг закружила меня с заливистым хохотом, пока я не начал смеяться в ответ. А потом… Мы взлетели!       — Ого! — охнул я, а лесная опушка отдалилась, потом снова приблизилась, и ноги мои почувствовали твердую землю, но только затем, чтобы, напружинившись, взлететь снова.       — Мы что, прыгаем? — мой голос практически сорвался на писк. — Так высоко?!       — До луны, — сладко ответила Алиса.       Я расширил глаза и, точно ребёнок, искренне удивился:       — Ого! — в животе защекотало от смеси страха и восторга, потому что мы опять полетели вниз. — А разве можно до неё достать? Она же в космосе!       — Хи-хик! Кто тебе такое сказал?       Мы оттолкнулись и полетели вверх снова, только на этот раз Алиса вытянула правую руку вперёд, показывая мне, что скоро она коснётся спутника Земли. Я в порыве перехватил её руку. Алиса удивлённо посмотрела на меня. Но пальцы мои не разжались, а переплелись с её пальцами так крепко, что никакой луны она уже не смогла бы коснуться.       — Да ну её, эту луну! — сказал я. — Мне просто хочется…       «Летать с тобой», — едва не сорвалось с языка.       — Чего хочется, Антош?       — Н-наслаждаться полётом. Это же так весело!       Алиса кивнула мне, а потом… Как по щелчку — моя комната, вместо её лица. Но это явно был не сон, поскольку под одеялом я оказался в уличной одежде, тяжёлой от снега.

***

      В порыве очередного зевка я насилу сжал губы, делая своё лицо невозмутимым и сосредоточенным на завтраке.       — Что с тобой, Антон, опять не спал? — спросила мама.       Внутри меня кольнуло раздражение.       — Кошмары снятся, вот и сплю рывками.       — Да что ж за год-то такой, — вздохнула мама. — Вроде и лечение назначили, вроде и время прошло, а всё равно.       Я понял, о чём она — об Алине. Родители старались не говорить напрямую, что она умерла, и даже имени её лишний раз не произносили.       — Я что, так плохо выгляжу? — спросил я у сестру, когда мы уже вышли из дома.       — Ну-у, если честно, то немного да! Лицо помятое, а глаза, как у китайца!       — Нда уж… Теперь понятно, почему мама ко мне так каждый день присматривается.       Прошла целая неделя с той ночи на понедельник, когда я впервые прыгал с Алисой, пытаясь достать до луны. И целую неделю мы с ней посвятили именно этому: я спускался, бежал с ней на опушку и в эйфории от прыжков пребывал неопределенное время, пока нечто меня не выключало, чтобы вернуть в свою кровать. Каждый день мама удивлялась тому, что мои вещи висят на батарее, и хорошо, что ей пока не пришло в голову их пощупать, иначе она обнаружила бы, что они вообще не просыхают.       Но, признаться, учиться я стал лучше, чем год назад, на совесть — как говорится: выполняя домашние задания с особым усердием под тёплым светом настольной лампы до тех пор, пока в моё окно не прилетит снежок.       И что странно: моё сердце будто разделилось на двоих. Одна половина меня всё так же тосковала по Алине, иногда замечая её в Алисе. Например, у них похожий звонкий смех и некая невинная беспардонность, с которой обе могут вести меня туда, куда им вздумается. А другая половина меня твердила о том, что пора отпустить прошлое и, наконец-то, влюбиться в кого-то иного. В тайне мне этого очень хотелось.       Ночью.       Хлоп! В моё окошко прилетел заветный снежок, и я привычно вскочил, высунул голову на улицу, улыбнулся, схватил свои вещи и с дрожью нетерпения принялся натягивать их на себя. Ещё, мне очень не хотелось заставлять Алису ждать. «Минное поле», каким я назвал скрипучий пол, было успешно преодолено за счёт того, что за неделю мною уже были изучены слабые участки. На носочках, как балерина, проскочил к заветной двери и выскользнул на колючий мороз.       — Наконец-то! — в этот раз, как и в предыдущие, сказала взволнованная Алиса, а я и в этот раз, как и в предыдущие, смутился от её радости. Как часто люди вам открыто радуются? Этим не могла похвастаться даже Алина, хотя я был, вроде как, не последним для неё человеком.       И вот опять: тот лес, опушка, прыжки в высоту и полная, слепая эйфория, и бабочки в животе. Я ухватился прочно за эту ниточку счастья, и только она потихоньку вытаскивала меня из пропасти. Я полюбил ночь и перестал понимать тех, кто её боялся или был к ней равнодушен. Я приблизился к тому, что бы видеть то, чего другие в силу своей ограниченности видеть не могут.       В порыве счастья, в прыжке, мой хриплый голос, который уже мне не подчинялся, выдал:       — Алиса, я, кажется, влюбился!       — Правда? — с опаской спросила Алиса. — И в кого же?       Я снял свою маску в полёте, взял руки Алисы в свои и чмокнул её ненастоящий холодный нос. И лиса затаила дыхание. Как расширились её красивые глаза! Но только этот теплый момент испортило болезненное падение.       — Ай! Как твёрдо! — я свалился на снег и скорчился от боли в ногах. Держать их руками и растирать было бессмысленной, но давней привычкой. Кажется, магия ночи перестала работать. Мне казалось, что внутри меня всё переломано. От шока и боли было тяжело дышать, подступала тошнота и слёзы.       — Тоша-Тоша, — сокрушенно покачала головой Алиса. — Что же ты снял маску?       — Я… хотел, — только и получилось у меня выдавить сквозь зубы. — Ты… не… Поможешь?       Кажется, Алиса только сейчас заметила, что мне плохо.       — Сильно больно?       — Очень!       У меня сложилось впечатление, что она не понимала, что ей делать. Или ей было всё равно? Но не могла же быть лиса настолько равнодушной? В приступе боли я бы поверил во всё: что плутовка заметёт меня снегом и оставит умирать, а завтра будет прыгать с какими-то другим мальчиком. Но её сапожки по-прежнему стояли около меня. Алиса не исчезала, как обычно любила делать. Я решил попытаться:       — Отнеси меня… Домой. Прошу.       — Ну конечно! — просто согласилась Алиса. От облегчения я громко выдохнул. Руки у неё были сильные. Сильнее, чем у обычной девчонки, а потому она с лёгкостью подняла меня и потащила на своём плече по протоптанной нами дорожке. Шагали мы молча, неспеша, стараясь сохранять дыхание и ритм. Нет, если бы это был перелом, я бы вряд ли смог вообще идти. Вместо этого визжал бы на весь лес и, кто знает, может, остался бы инвалидом с фаршем вместо ног.       Мы дошли до ворот. Что-то нехорошее перевернулось у меня в животе при взгляде на спящий дом.       «Прошу, не уходи, не оставляй меня здесь одного» — кричал мой взгляд, и Алиса поняла его, услышала мою просьбу, но… Отпустила мою руку.       — А может быть, ты никуда не пойдёшь? Нам ведь так хорошо вместе! Тош, оставайся в лесу! Со мной…       Боже, как счастлив я был услышать от неё подобное! И непременно бы сорвался назад, и никогда не возвращался бы домой, но вдруг перед глазами встала Оля. Маленькая, беззащитная девочка, которая всегда говорила: «Тошенька, не уходи!», а я всегда отвечал, что никуда от неё не уйду. И так сердце у меня сжалось, и слезы подкатили с новой силой, стоило мне вспомнить её молящий взгляд.       — Прости, Алиса, но моя сестра… Я не смогу жить где-то с мыслью, что она будет страдать здесь, среди этих детей-дегенератов и равнодушных взрослых.       — Так забери её с собой!       — Обязательно. Но не сейчас. Я… Я буду ждать тебя завтра. Можно мне… Об-обнять?       Алиса приблизилась ко мне и сладко прошептала:       — Ну конечно.       И я обнял её. Впервые так крепко, будто больше мы не увидимся. Меня трясло, как от холода, но на самом деле это была… Благодарность и, кажется, свет. Свет внутри, который раздирал мою тьму, мою паутину из страхов. Я физически ощущал, как все сомнения лопались в моём мозгу и выходили с паром изо рта. В ответ Алиса сжала меня чуть сильнее, показывая, что мои ощущения взаимны. От этого у меня искры из глаз полетели, и приятная волна от головы прошла прямо до па́ха. Но нужно было держаться. Нужно было идти. Мой дом ворчливо зазывал меня обратно. Проклятый деревянный старик! Смотрел на меня своими пустыми глазами и тянул к двери какой-то невидимой силой.       Алиса погладила меня по шапке и отвернулась. Резко поднявшийся ветер со снегом скрыл след её пребывания. Я остался один.       Открыл дверь и зашёл. Свет в прихожей зажёгся ядовитым-оранжевым, и передо мной выросла мама. Вот, почему меня преследовало нехорошее предчувствие.       — И где ты был, Антон, всю ночь?