Сумрак над Невой

      — Встретимся у Технологического института завтра?       — Каво? Куда? Завтра?! — доносился возмущённый голос Пети из динамика.       — Да, завтра.       — Утром, что ли?!       — Ночью на кладбище пойдёшь?       Петя долго ныл и выл в трубку, как щенок, которого пнули под зад, прежде чем ответить что-то более-менее внятное:       — Да-а-а, ба-ля-я, ну, ты чего, Яшка цыган? Да давай после Нового Года хоть, а?       — Нет времени у нас. Не думаю, что вампиры празднуют Новый Год, — строго отрезал Рома.       — А зря, хороший праздник. А, чё, в итоге во сколько?       Рома задумался и стал прикидывать, сколько ему потребуется времени для беседы с капитаном Миллером, попутно озвучив Пете, что ему завтра нужно заглянуть к милиционеру на разговор:       — Вот договорились на десять утра… Может, час-полтора там пробуду. Может, два.       — Когда успел?! Да и тридцать первое же!       — Так у них праздничных нет. Звонил ему домой вот после нашего разговора с тобой. Подумал, что пока в памяти свежее, надо ему рассказать…       — Ты, что, собрался выдать ему всё, что сказала Кристина?! — Петя закричал с такой силой, что Роме пришлось убрать трубку от уха и дождаться, когда друг закончит вопить. Но он понимал чувства Пети и испытывал по отношению к себе невыносимое отвращение: неужели, он всё-таки мерзкий предатель? Тяжело вздохнув и подавляя в себе чувство вины — и как раз Петя закончил бухтеть и издавать глупые звуки недовольства, — Рома строго отчеканил:       — Это для её же блага, и ты это не хуже меня понимаешь.       — Да понимать-то понимаю. Но по-пацански ли поступаешь, а?       — Наверно, не по-пацански. А что прикажешь мне делать? Оставить всё как есть и ждать, когда это чудовище сожрёт мою лучшую подругу? Ну уж нет! Я не могу драться с ним один на один — не могу! Но, может, хоть так мы сможем её спасти…       — Да что этот легавый сделает? В тот раз его не грохнул! Если батя Кристины упыря не добил с братками, то пиши пропало — конец света близок! Скоро этот, как его, Антихрист восстанет!       — Ты чего такое говоришь… Короче. Я завтра утром к нему. Там недалеко от Технологического института. Пригоняй туда часам к двенадцати, понял? Я тебя у метро встречу, ну или ты меня подождёшь. Пойдём оттуда пешком, наверно. Там недалеко. Это в сторону Московских ворот.       — Вот же тебе дома не сидится… Ладно тогда. Это. Бывай… Спокойной ночи.       — Ага, давай.       Рома не стал дожидаться гудков и положил трубку.       — Что-то вы сегодня много болтаете, молодой человек.       Услышав голос матери, Рома вздрогнул. Он не заметил, как она подошла, и даже не смог прикинуть, как долго она стояла в дверном проёме и подслушивала их с Петей разговор, причёсывая каштановые волосы. В отличие от его отца, мама Ромы, Анна Владимировна, — русская, но, к его личному огорчению, от неё он унаследовал ровным счётом ничего — цыганская кровь в нём победила.       — Прости. Я пойду…       — Куда это ты завтра собрался?       — Да так. Дела у нас с Петей. Ничего криминального.       Под её пристальным недоверчивым взглядом Рома начинал сутулиться: хотелось уменьшиться до размера мыши. Она никогда его не лупила, но, ощутив на себе этот самый взгляд, Рома всегда хотел спрятаться в крошечном узком пространстве между диваном и стеной, как это делала их старая кошка Нюра.       — С матерью его недавно разговаривала на собрании. Говорит, совсем от рук отбился.       — И-и-и? — сжимаясь сильнее, протянул Рома.       — Да как бы ты у меня таким не стал.       — Да, блин, мам… Просто погуляем.       — Аж до Московских ворот? Не далековато?       — Да мне уже пятнадцать! Могу ходить, где хочу! — Вдруг, неожиданно для него самого, в Роме взыграло подростковое бунтарство, которое он тут же в себе осадил и поджал губы, ощущая вину за то, что повысил голос на мать. Но та как будто бы снисходительно покачала головой.       — Рассчитываю на вашу честность, Роман Романович. Я пойду спать, и ты тоже не засиживайся. Спокойной ночи.       — Угу… Спокойной.       Рома сходил в ванную, дежурно почистил зубы, а после зашёл в комнату и как можно тише закрыл дверь, но та всё равно скрипнула так, словно её петли лет двадцать никто не смазывал, о чём она каждый раз сообщала этим жалобным металлическим стоном. Он оглядел съеденную чернотой и окутанную тенями комнату — сердце шумно застучало, стоило воображению начать цепляться за линии жутковатых фигур, спрятанных в темноте. В порыве сильного испуга, из-за которого перехватило дыхание, Рома быстро нажал на выключатель у двери — желтоватый свет лампочек мгновенно разогнал тени — те трусливо попрятались под кроватью, в углах между стенами и мебелью, за шкафом и где-то под столом. Но Рому не покидало чувство, что даже в крошечных, но набитых до отказа темнотой щелях между книгами кто-то сидел и смотрел на него своими блестящими от голода глазами.       Освящённая комната казалась до сковывающего тело страха тёмной и чужеродной, как в кошмарном сне.       Рядом с кроватью стояла тумбочка, а на ней — лампа. Рома решил, что именно она станет его спасителем в такой непростой ситуации. Он нажал на переключатель на проводе — лампочка тут же вспыхнула тёплым оранжевым светом, а после он вернулся к двери и выключил основной свет в комнате. Тени словно расхрабрились, набухли и стали вытекать из тесных углов и щелей, но всё же они перестали казаться Роме настолько хищными, чтобы им хватило духу наброситься на него и сожрать.       Прежде он не боялся темноты, но после того, как в один холодный дождливый апрельский вечер на Кристину напал упырь, он стал бояться того, кто может в темноте поджидать и её, и его. Чтобы сожрать.       И как Кристина не боялась?       Рома устало упал на кровать, завернулся в одеяло, натянув его до носа, и уже потянулся рукой к выключателю лампы, как вдруг передумал и ощутил себя невероятным трусом и дураком.       — Да, бля, — стиснув зубы, выругался он и зажмурился, надеясь на то, что сон скоро придёт.       Но сон долго не шёл. Включенная лампа могла припугнуть плотоядные злобные тени, обжившиеся у него в комнате, но не могла заглушить гудящий рёв декабрьского ветра за окном, который точно призраком бродил по дворам Петроградки. Ветер завывал и стонал, под натиском его морозного колючего воя что-то металлическое скрипело высоко на крышах — этот звук эхом проникал во двор-колодец, в который как раз выходило окно комнаты. В итоге Роме начало казаться, что вот-вот и ветер распахнёт деревянную раму или выбьет стекло, чтобы ворваться внутрь и вместе с тенями его сожрать вместе с костями.

***

      Рома с огромным опасением зашёл в здание, с сильнейшим страхом, заикаясь, говорил с людьми в дежурке на первом этаже. Ему казалось, что стоит ему сказать хоть что-то не так — хоть что-то не с той интонацией, — и его, как говорилось, загребут. Пьяницы, воры, драчуны, жулики, а может, и кто похуже составят ему компанию в обезьяннике на все праздники. Умом он понимал, что в самом крайнем случае ему светила комната милиции и вызов родителей, но ожидал почему-то чего-то более ужасного.       Весь путь до заветного кабинета, до которого его любезно сопроводила довольно симпатичная женщина в форме, он нервно сглатывал и вздрагивал. И вот она — дверь, которую ему так же открыла любезная женщина в форме. Рома от такой неожиданности готов был закричать в испуге: он совершенно не собрался, морально не подготовился к этой встрече и даже не отрепетировал приветствие. И вот он стоял на пороге, неспособный сказать хотя бы будничное «Доброе утро» — все буквы превратились в кашу из заикания.       — Здравствуй, Роман, — сказал мужчина, точно милиционер, но не в форме.       Рома всмотрелся в его бледное лицо и узнал сразу — отчего-то это было так неожиданно увидеть его снова, что глаза Ромы широко распахнулись. Тот самый милиционер, который спас их от упыря. Тот самый.       — Не стой в дверях, заходи давай.       Рома чуть наклонился, не переступая порог, чтобы оглядеть кабинет: никого, кроме самого капитана Миллера. Убедившись, что внутри больше никого (непонятно, зачем), Рома сделал вполне уверенный шаг вперёд, но совсем неуверенно закрыл за собой дверь. Спиной и каким-то внутренним чутьём он чувствовал, как Миллер внимательно наблюдал за каждым его движением.       — Пальто там можешь повесить.       — Л-ладно.       — Чаю? Ты выглядишь замёрзшим.       — Да… Н-нет… Н-нет, п-пож-алуй. — Рома давно так не заикался (может, с четвёртого класса), из-за чего ему стало ужасно стыдно. — Х-хотя дав-вайте.       — Да-да, там холодно сегодня.       Рома быстро покивал, сев на стул напротив заваленного бумагами и папками стола капитана. Ещё раз повертев головой, он снова оценил обстановку: темно, но тени совершенно не хищные, скорее безропотные и покорные — кем-то усмирённые и подчинённые, они покладисто лежали на полу, робко выглядывали из углов и густо ютились за шкафами, заваленными ещё какой-то макулатурой. Единственным источником света в кабинете была настольная лампа, а солнце не спешило показаться из-за домов, чтобы хоть немного наполнить помещение светом через окно.       Горячий напиток в самой обычной белой кружке Рома получил практически сразу: видимо, капитан совсем недавно и себе делал чай. Он распрямился и чуть вытянулся, не вставая со стула, чтобы посмотреть на стол и убедиться наверняка, и там действительно стояла кружка с ещё горячим чаем.       — Спасибо, — уже чётче сказал Рома, снова ссутулившись и сделав небольшой глоток, от которого зажгло кончик языка.       — Согреваешься уже, погляжу. Ну, что ж, я очень рад, что ты пришёл, — сказал Миллер, сев за стол и тоже отпив чаю: ему кипяток пить явно было приятнее и привычнее.       — Простите, если выдернул вас. Праздники же… Или у вас рабочий день?       — Нет, я выходной, но, считай, что мы просто решили встретиться и поболтать. Да и, как я понял, дело срочное.       — Угу…       — Ты можешь рассказывать мне всё — вообще всё. Я ничего не записываю. Мы просто беседуем. Никаких протоколов. Но я рассчитываю на твою честность, ты понимаешь?       Рома молча кивнул, глубоко вдохнул и откинул голову назад, чтобы увидеть потолок: пустой белый фон всегда помогал ему быстрее собраться с мыслями.       В какой же он заднице. В какой же они все заднице. Но Рома рассказал всё, что ему рассказала Кристина. В этот раз он ни разу не запнулся, не заикнулся и не замялся — всё слажено и чётко, как отточенный отыгрыш партии на скрипке: практически всю ночь он прокручивал у себя в голове всё то, что должен сказать капитану Миллеру.       — Боже… Какой кошмар.       — Прошу вас, только не делайте ничего Кристине! Она врала и недоговаривала не со зла! — И вот эмоции вырвались наружу: Рома всё равно боялся, что что-то может пойти не так, но другого пути не было изначально, а теперь и назад не вернуться. Он с надеждой смотрел на задумчивого и нездорово бледного милиционера, который отвёл взгляд в сторону и замолчал. Внешность капитана сама по себе была строгой и холодной из-за бледной кожи, тонкого острого носа и выраженных скул, но тени на чуть запавших щеках и под глазами делали его вид ещё более мрачным и грозным. Миллер так хмурил брови, что Роме стало не по себе и он вжался в спинку деревянного стула, как будто бы ожидая смертного приговора.       — Всё хуже, чем я предполагал, — с ноткой безнадёги в голосе сказал капитан и взглянул на Рому: его светлые, почти стеклянные глаза, так пристально смотрели, что Роме начало казаться, что капитан видел его насквозь, сканировал душу и читал мысли — внутри всё холодело от взгляда этого человека.       Тени вокруг словно вмиг озверели. Они становились всё гуще и плотнее, надвигались всё ближе и ближе, явно желая добраться до Ромы и поглотить его, не оставив и следа — все они его переварят с костями, стоит только Миллеру отдать им команду сорваться с цепей.       — Мы изначально предполагали, что она многое недоговаривает, — дополнил Миллер, откинувшись на спинку скрипучего стула. — Это было очевидно. Особенно, когда я лично поговорил с ней. Уж не знаю, магия ли это какая дурманящая или же простой человеческий страх.       — Страх?..       — Естественно. Психика, Ром, сложная штука. Возможно, она так пытается её защитить, а, возможно, для неё это привычная ситуация — быть в каких-либо отношениях с чудовищем. Для этого достаточно быть дочкой, скажем так, психопата.       Рома сглотнул: он ведь упомянул, что отец Кристины спас её от упыря со своими «друзьями», но всё же стараясь избегать лишних деталей. Однако выглядело и ощущалось всё так, будто Миллер всё знал и без его признаний. Рома почувствовал, как вспотел от страха. Стало хуже, когда Миллер, снова на него посмотрел своим пронзительным взглядом, словно давя на него так и принуждая выкатить чистосердечное: «Да, товарищ капитан, Кристина Кимарина — родная дочь того самого Пастуха, которого половина ментов безуспешно ловит, а другая вполне успешно покрывает — всё так! А теперь арестуйте меня!»       Но Рома держал язык за зубами, хотя под таким взглядом хотелось просто проорать всё то, о чём он подумал.       — И… И что вы будете делать? — решил перевести тему Рома, уставившись в пол: выдерживать эту игру в гляделки он был больше не в состоянии.       Миллер отхлебнул ещё чаю, задумчиво посмотрел в тёмное окно, за которым серело соседнее здание, и устало вздохнул.       — Думать будем. Надо поймать этого гада.       — И что будете делать, если поймаете?       — Не если, а когда, Ром. Мы поймаем его. А там уже решим.       Они снова встретились взглядами. В этот раз капитан Миллер смотрел на него как-то по-другому, что-то задорное блеснуло в его глазах, придав всему его облику куда более радушный и менее хищный вид. Тени вокруг снова будто смягчились, усмирились и успокоились. Стало легче дышать, и Рома громко выдохнул.       — С тобой всё хорошо?       — Д-да, всё нормально.       — Ты что-то ещё хочешь сказать?       — Да нет. Я вроде всё вам рассказал, капитан…       — Хочу тебе сказать на это всё две вещи: во-первых, спасибо, во-вторых, ты правильно поступаешь. Только зная всё, мы сможем спасти твою подругу, а она в огромной опасности — ты это и без меня знаешь. То, что он не убил её сейчас, не значит, что не убьёт потом. Он ненормальный, сумасшедший.       — Жаль, она не понимает… — Рома с тоской посмотрел на чайную гладь внутри кружки, которую обхватил двумя руками.       — Но мне вот интересно, — снова заговорил капитан. — Что же он к ней именно так пристал? Она ничего тебе не говорила на этот счёт?       — Н-нет. — И тут Рома задумался: а всё ли Кристина ему сказала? Закусив губу и нахмурив брови, он стал копаться в своей памяти, чтобы найти недостающие паззлы и какие-то упущенные моменты. Но ничего. — Наверно, ему просто нравятся рыжие маленькие девчонки… Беззащитные.       — Ну, да. Может быть. Просто странно: это ведь даже не его типаж жертв.       Рома вопросительно посмотрел на милиционера, который отрешённо глядел в окно.       — А-а… а какой у него типаж?       Капитан тут же перевёл взгляд на Рому и ухмыльнулся.       Рома почувствовал себя круглым дураком и раскраснелся: да-да, всё ему расскажут про это дело и про этого упыря — ну-ну! Хотелось треснуть себя по кисти — так он делал каждый раз, когда запарывал игру — хлестал себя чем-нибудь по руке до жгучей боли. Но его глаза распахнулись, а рот приоткрылся от изумления, когда Миллер угрюмо проговорил:       — Он убивает мужчин. В основном. Любит кого покрепче, посильнее и покрупнее. Женщины и дети в списке жертв тоже числятся, но… Это как будто бы с его стороны досадные случайности. Нелепые оплошности... А может он просто не находит их…       — Вкусными?..       — Да.       — А может в них... в мужиках... просто… больше мяса? — Рома сглотнул.       По спине побежали мурашки. Только после того, что ему озвучил капитан, Рома в полной мере и до конца осознал, что этот упырь ест людей. Живых людей. Дышащих и думающих. Убивает. Ест. Расчленяет. Даже не пьёт кровь из ярёмной вены, как вампиры в готических романах, а натурально и по-хищнечески терзает и поедает своих жертв, обгладывая до костей. Как какое-то животное — как волк-одиночка, забравшийся ночью зимой в амбар со скотиной.       К горлу подступил неприятный ком тошноты, а на лбу проступила испарина, стоило Роме представить, как Серафим кусок за куском выгрызал из Кристины жизнь, как кровь стекала по её шее и рукам; как петли кишок вывалились наружу из её разорванного живота; как треснули тонкие девчачьи рёбра под натиском его нечеловечески сильных вампирских рук, которыми он вырвал её сердце из груди и проглотил.       — С тобой всё хорошо? — Капитан привстал и обеспокоено посмотрел на Рому, который тут же отмахнулся, глубоко вдохнул и на выдохе сказал:       — Н-нормально. Просто у меня бурная фантазия, знаете ли.       — Прости. Не стоило мне тебе это говорить.       — Нет-нет, стоило. Я, з-знаете, так лучше всё понял и осознал.       На мгновение Рома задумался — в голову резко пришла догадка, которую он озвучил:       — Он мужчин убивает, потому что такие же его и убили. Мне так кажется. Это какая-то месть.       Миллер вскинул брови и хмыкнул, с усталой улыбкой добавив:       — Я думал об этом тоже. Он всё-таки жертва большевиков.       — Угу. Кристина мне рассказывала, как он ей сказал, что его расстреляли. Но особо без подробностей. Вот видать всякие дядьки ему большевиков напоминают, и он их… Ну, это…       — Вымещает злобу, судя по всему. А злоба у него — голод. Да, скорее всего, так и есть. Но это не делает нахождение рядом с ним безопасным. Это касается не только Кристины, но и тебя в том числе. Понимаешь, да? Мне почему-то кажется, что он какую-то игру затеял со скуки. Играется с нами со всеми, как кот с мышками. И раз ему что-то надо от Кристины, он пристанет и к тебе, и к вашему второму другу. Пётр, да? Гляди в оба. Ты мне кажешься парнем сообразительным.       Рома смутился и отвёл взгляд. Его часто называли сообразительным родители дома, учителя в школе, немногочисленные приятели со двора, Кристина с Петей — да даже в музыкалке, когда у преподавателя специальности Анны Вульфовны было хорошее настроение и она не вопила: «У тебя на четверть тона ниже! Это аморальная музыка!». Но услышать похвалу от легавого, который его подруге дважды жизнь спас — это с особым трепетом отозвалось в душе Ромы.       Но действительно ли он такой сообразительный? Может, если бы был действительно сообразительным, оказался дальновиднее: сбежал бы с уроков, наплевав на всё, взял бы Кристину под белы рученьки и увёл бы её домой, в тепло и безопасность.       А толку?       Может, этот Серафим всё равно пристал бы к ним, да ещё и его задрал бы прямо на глазах у Кристины. Рома мотнул головой. Нет. На глазах Кристины упырь ничего делать бы не стал: он настолько отчего-то лоялен и — Рома подумал об этом с омерзением и дрожью — нежен к Кристине, что позволял её отцу и его дружкам при ней забивать себя, как паршивую собаку.       Но лишь бы не показывать ей, какое он на самом деле чудовище.       А она будет верить в его доброту и в то, что он куда добрее, чем кажется.       — Ты точно в порядке? — Голос капитана врезался в поток мыслей и разогнал их.       — Н-нет. Думаю о всяком… А… Капитан…       — М?       — А что вы вообще о нём смогли узнать?       В Роме резко взыграло любопытство. А какой он, этот Серафим? Каким был при жизни? Как выглядел — такой же страшный до тошноты? С такими же длинными волосами, которые были совсем несвойственны людям той эпохи? С такими же дурацкими косящими глазами? Он был таким же психопатом, как и сейчас? Хоть что-то же милиционеры должны были узнать о нём — фамилия рода этого бывшего дворянина им известна, а доступ к архивам практически не органичен.       Капитан чуть наклонил голову и с явной внимательностью принялся разглядывать Рому, отчего тот стушевался и почувствовал себя глупо: конечно, так он и расскажет!       Но Миллер оказался сговорчив:       — Немного узнали. Родился восемнадцатого апреля в одна тысяча девятисотом году по старому календарю, умер тридцатого декабря одна тысяча девятьсот восемнадцатого года по нашему — считай, семьдесят три года назад. Он, его брат и предположительно отец были убиты за антиреволюционную деятельность. Хотя я сомневаюсь, что самый младший Мецгерский был при делах. Не того типажа личность там обрисовалась.       — А какого типажа была его личность?       — Мне сложно говорить наверняка. Данные очень размыты, информации мало, но в целом он был положительным юношей, мягкотелым даже.       «Положительный юноша. Мягкотелый» — Рому передёрнуло, потому что о нём самом так постоянно отзывались люди, а про мягкотелость любил упоминать ещё и Петя — как слово новое выучил в третьем классе, так и заладил год за годом «Ты мягкотелый, мягкотелый!», хотя до этого дразнил его таким простым, чуть ли не провинциальным словом «Мямля».       — А ты любопытный. Но это нормально. Мне бы на твоём месте тоже было интересно, что за зверь такой бегает по моему городу и преследует мою подругу. — Сергей встал из-за стола, подошёл к шкафу позади себя и достал оттуда очень толстую папку, в которой принялся что-то искать, стоя спиной к Роме. — Вдруг тебе и это будет любопытно. Мне вот нравилось в твоём возрасте рассматривать старые фотографии, ещё дореволюционные. Люди тогда были как будто бы немного другие, да? — Капитан глянул на Рому из-за плеча, а тот ему кивнул в ответ и этим жестом не соврал: ему тоже очень нравилось изучать прошлое, всматриваясь в его застывшие мгновения. — А у нас тут такой раритет по улицам города бегает. Я бы даже сказал — экспонат! — Он протянул Роме несколько старых потёртых фотографий, у одной был оторван уголок, а вдоль второй тянулась белая полоса (кто-то её когда-то неудачно согнул).       Три старые, чуть побледневшие фотографии, утратившие былую красоту, но сохранившие на себе секундные мгновения навсегда ушедшего прошлого — практически бесследно исчезнувшей эпохи, тень от которой можно было уловить лишь на узких улочках исторической части Петербурга. Рома внимательно всмотрелся сначала в одну из них: семейное фото, на котором были запечатлены женщина, маленькая девочка, взрослый мужчина, ещё один моложе него — фактически юноша — и совсем юный парень, в котором Рома, захлопав густыми чёрными ресницами, мгновенно признал его — Серафима! Ещё более косоглазый, худой и сутулый, он улыбался ему с фотографии, чуть поджав губы. Волосы казались белоснежными, но не были длинными — едва ли он отличался от других молодых людей тех лет, которых Роме доводилось видеть на прочих старых фотографиях. Серафима выделяли лишь какая-то неестественная белизна и косоглазость.       Второе фото — портрет. В руках этот стройный бледный юноша держал альт. Альт! Не скрипку!       — Он на альте играл?..       — Что?       — Это… Это альт. Похоже, во всяком случае. Он немного больше скрипки, звук глубже. Грубо если, то что-то среднее между скрипкой и виолончелью. Знаете, — Рома нервно усмехнулся, — на альт отправляют скрипачей, если мягкотелыми и бесхарактерными прослыли у преподавателя. — Рома сказал это и укололся об собственные же слова и воспоминания, потому что из года в год старая карга Анна Вульфовна клевала его обидными высказываниями в духе: «Ты что ревёшь? На альте играть хочешь?!» — Простите, не знаю, зачем это сказал… Я просто слышал именно скрипку.       — Да, верно. Андрей, напарник мой, тоже в музыке разбирается: он тоже слышал скрипку.       — Видимо, перестал быть… Мямлей.       Миллер усмехнулся.       — Ну, или не нашёл ничего другого!       Рома покивал и продолжил разглядывать фотографии. На портретном снимке была надпись «18 АПР 1916», а на семейном фото «24 декабря 1915».       На семейном снимке Серафиму было столько же, сколько и Роме сейчас. Сердце шумно застучало в груди.       Косоглазый, до нелепости белый и несуразный, худой и длинный подросток, которого точно задирали в гимназии за странную внешность и робость одноклассники, пристыжали за игру ниже на полтона преподаватели, ругали за чтение книг допоздна и отчитывали за сон до обеда в каникулы родители. Этот Серафим, несмотря на красивый костюм из очевидно дорогой ткани с блестящими пуговицами и заклёпками, казался таким же, как и другие подростки — того самого типажа личности, который и подразумевал капитан.       А потом его убили. И он стал монстром.       Рома затряс головой. Нет-нет. Он ни на секунды не испытает жалости!       Перед глазами возникло лицо того Серафима, которого он успел узнать лично — мертвецки бледного монстра, от которого за версту несло мертвечиной, сырой землёй и кровью. Рома запомнил его, как демона с пастью полной острых зубов и горящими от голода и злости глазами, смотрящие уж больно прямо, по-хищнически, а не стремящиеся к тонкому острому носу, как на этих старых потёртых фотографиях.       Он убийца и каннибал. И всё тут. Рома не собирался менять своего мнения.

***

      Роме пришлось подождать Петю недалеко от входа в метро, на углу многолюдного проспекта. Люди потоками входили и выходили из монументального трёхэтажного здания с величественными колоннадами, сбивая и превращая снег своими шагами в мутную кашу. Всё вокруг угнетало: негостеприимная серость и фактурность фасадов, много мусора на дороге, угрюмые лица прохожих и пасмурное небо, стянутое тяжёлыми, как будто разбухшими, облаками — точно скоро пойдёт снег. И Рома не прогадал: прежде чем услышать голос Пети, семенившего к нему по снежной няше, он увидел, как с неба начали опадать первые бесформенные некрасивые снежинки.       — Здарова. Фу, снежина повалит поди, — заметил Петя, протянув Роме раскрытую ладонь для рукопожатия.       — Угу.       — Не нравится мне эта затея…       — Мне тоже.       Вдруг в шум, наполняющий оживлённый предпраздничный проспект, ворвался отдалённый звон колоколов, заставивший и Рому, и Петю вздрогнуть. Рома повернул голову на источник шума: Троице-Измайловский собор, который буквально год назад вернули православным. В голове мелькнула щекочущая сознание и нутро мысль: «Это знак? Нам правда не стоит туда идти?»       Колокола медленно чеканили незамысловатую, но как будто слишком мрачную для церковной службы мелодию, угрюмо и лениво расползавшуюся по округе. Рома хмурил брови и внимательно вслушивался в металлический тяжёлый бой, который, казалось, своими вибрациями заставил переполненные облака разродиться на снегопад. Снова. Конец декабря выдался очень снежным.       Белый снег перед Новым Годом — что могло быть прекраснее? Объятые снежным одеялом ёлки в центре города на площадях, чувство приближающегося новогоднего чуда и чего-то нового — настоящее праздничное волшебство! Но Рома не чувствовал этого. Зато он каждой клеточкой тела ощущал, как что-то чёрное и страшное скиталось по городу, прячась в его тенях, на крышах, в подвалах — везде, на что меньше всего обращал внимание спешащий по своим делам — особенно в праздники — человек. Чьё-то присутствие средь бела дня заставило Рому спасовать и засомневаться в правильности своей затеи. Масло в огонь тревожности подливал мерный мрачный бой колоколов вдалеке. Петя тоже, несмотря на свой более дерзкий характер и какой-никакой опыт в уличных драках, выглядел напуганным. Сильно сутулясь, и без того низкорослый Петя внимательно всматривался в сереющее хмурое лицо более высокого Ромы, ожидая окончательного ответа.       — Мы пойдём.       Петя громко сглотнул.       — Может, хотя бы на метро поедем? Две станции тащиться…       — Прогуляемся, — строго отрезал Рома и зашагал широкими шагами вниз по проспекту, обходя встречающихся ему на пути людей. Петя бросился за ним следом.       Звуки службы становились всё более отдалёнными и приглушёнными, но мелодия не выходила у Ромы из головы: он никогда ничего такого прежде не слышал.       Всю дорогу Петя дёргал Рому и спрашивал: «Далеко? А долго? А когда придём? А ты не передумал?»       В итоге Рома решил его утешить:       — Кладбище на территории монастыря. Если что, нас спасут монашки. Конечно, если они там есть...       — Ты чё, смеёшься надо мной?!       — Я серьёзно. Он же нечисть. Он должен бояться всяких диаконов, пресвитеров и архиереев. И игумений тоже, я думаю.       — Кого-кого?       — Священников и монахинь всяких, короче.       — А-а-а. И крестов, и святой воды? — Петя перечислял со скепсисом в интонации, шагая рядом.       — Насчёт крестов не уверен: кладбища полны крестов, но как-то они его не смущают.       — А может, кресты должны быть из серебра?       — Может… А может и нет.       — А что там у цыганов на этот счёт?       Рома резко остановился. Побелевший снег под ногами звучно хрустнул. Гримаса злости вылезла на до этого спокойном лице. Он устал всем и без конца объяснять, что, во-первых, он нечистокровный цыган, а во-вторых, его отец уже давно, как было принято говорить, обрусел и считал себя прежде всего советским человеком, а не цыганом. Вот и Рома не считал себя цыганом. Чёрными глазами, полными подавленной ярости, он пристально уставился на Петю, который изобразил фальшивый страх:       — Ой, боюсь-боюсь!       — Да не смешно!       — Так, Ром! — Тон и выражение лица Пети резко стали серьёзными. — Я вообще-то серьёзно спросил, без подковырок и издёвок.       — Всё это цыганское колдовство — чепуха! Брехня! Ерунда! Абсурд и ложь!       — Ой, как сорвался! Ну, прости!       — Я ничего не понимаю в этих цыганских штучках и не знаю, что там у цыган! — продолжал Рома, топнув ногой, из-за чего снег под ней разлетелся в разные стороны. — Я по-цыгански-то говорить не умею!       Петя лишь развёл руками.       — А нам и не надо, чтоб ты говорил, конечно, если цыганская речь не отпугивает нечистую силу. Может, знаешь просто чего. У нас тут по крышам бегают бесы рогатые и мёртвые вылезают из могил — вот я и решил, что, может, какие-то у цыганов есть особые фокусы против вампиров.       — Ага. На любовь погадаю, и он счастливый уйдёт в могиле свой век досыпать.       — А ты не говорил, что умеешь гадать на любовь! — воодушевлённо воскликнул Петя.       Роме оставалось только закатить глаза.       — Петь, я не умею гадать. И вообще во всё это не верю.       — Веришь-не веришь, а колдовство какое-то всё-таки есть. А то откуда у нас вампир взялся в городе, м?       Рома не нашёлся с ответом. Он лишь угрюмо окинул стоявшего напротив него с невозмутимым видом Петю, куртка и шапка которого все уже были в снегу.       «Может, он прав?» — поймал себя на мысли Рома, закусив щеку и посмотрев в сторону.       Небо стало серее, тяжёлые низкие облака не думали униматься и продолжали изрыгать на их головы некрасивые крупные снежинки, а фасады домов вдоль проспекта стали казаться ещё негостеприимнее, чем раньше.       Наконец, они оказались напротив Исидоровской колокольни Воскресенского Новодевичьего монастыря — Рома даже знал полное название этой колокольни с арочным проходом на территорию, за которым их ждали уныние, разруха и тоска, свойственные сейчас многим храмам и церквям. Он также знал, что несколько местных кладбищенских церквушек было разобрано на кирпичи, что точно не пошло на пользу энергетике кладбища — может, поэтому вампир мог тут находиться? Потому что это осквернённое, никем ещё толком не принятое место?       Рома мотнул головой, проходя через тёмную арку и вслушиваясь в звуки своих и Петиных шагов: «Какая ещё к чёрту энергетика кладбища? Что за бред?!» — отругал он себя мысленно.       — Мрачно тут, — шепнул Петя, плетясь за Ромой и вертя головой, и его голос приглушённым эхом отразился от стен арки.       Рома ничего не ответил. Сгорбившись и сунув руки в карманы пальто, он уверенно шагал вперёд и продолжал утопать в своих мыслях, как в болоте: что если Петя прав, и что если всё это имело место быть? Осквернённый большевиками монастырь и не менее осквернённое кладбище могли оказаться не самыми лучшими местами для них — живых и вполне себе съедобных, несмотря на подростковую худобу, старшеклассников.       Но отец Кристины разобрался же с ним? Хоть немного дал им времени провести своё личное расследование? Ускорившись, Рома крепко задумался: капитан Миллер сказал, что они ничего интересного не нашли в склепе Мецгерских, и что больше ловить там нечего. Рома же был не согласен, хотя озвучивать этого не стал.       Время от времени он отвлекался от мыслей, чтобы окинуть взглядом полуразрушенную и осиротевшую территорию монастыря. Большевики превращали храмы и церкви в клубы, больницы и в общаги, на кладбище выбрасывали мусор, а сад при монастыре в какой-то момент успел побыть чем-то вроде развлекательной площадки.       Насколько всё это было правильным?       Может, всё это богохульство и раззадорило нечистую силу? Может, прямо сейчас черти и вампиры творили свои страшные дела во всех городах страны, потому что их ничего не сдерживало? Никакая святая сила? В Москве, Рязани, Волгограде, Свердловске и Куйбышеве и в других городах — да может даже в Хабаровске и во Владивостоке! И за пределами России...       Страшные догадки вынудили Рому остановиться, и Петя тут же неуклюже врезался ему в спину. Сначала Роме хотелось недовольно рыкнуть на дружка, но тот факт, что он остановился прямо напротив входа на кладбище, заставил его уставиться на чернеющие в снежной белизне за могилами клёны. Их было так много, что создавалось впечатление, что целый лес оградили от города высоким каменным забором.       Никакого ветра. Никакого шума — даже гул дороги как будто бы остался где-то за высокими стенами и не мог проникнуть на территорию кладбища. Только карканье ворон. Только еле-еле слышимое их с Петей дыхание.       Чернеющие стволы, заснеженные надгробные плиты, зловещие склепы и вековые кресты надвигались на них невидимой поступью, мистическим образом сокращая дистанцию. Рома от страха весь сжался, но не перестал глядеть в сереющие сугробы между дремлющими клёнами и могилами, уверяя себя, что всё это от страха — из-за этого подлого мерзкого чувства ему, порой, мерещилось и не такое.       — Ты чего? — послышался дрожащий голос Пети. Рома глянул на друга: несмотря на румяные от мороза щёки и покрасневший нос, он выглядел бледно и скверно, а в глазах читался страх. Если куда более храбрый Петя выглядел так дурно и напугано, то Роме стыдно было даже представлять, насколько он жалко выглядел в этот момент.       — Пойдём, — Рома постарался сказать это настолько уверенно, насколько вообще было возможно в его случае, но голос всё равно дрогнул.       Один шаг, и Рома уже стоял на территории Новодевичьего кладбища. Снова шаг. Ещё и ещё, с каждым разом быстрее и быстрее. Петя шустро следовал за ним, озираясь по сторонам, как мнительный дворовой кот, выискивающий цепким взглядом что-то, что могло бы стать источником опасности. Рома же, снова сгорбившись и сунув руки в карманы, шёл вперёд, не совсем понимая, с чего им стоило начать.       — Так, а как мы нужный нам склеп найдём? — подал голос Петя, который вдруг подпрыгнул, испугавшись резко севшую на покосившийся старый каменный крест ворону.       — Не знаю. В каждый будем заглядывать.       Петя резко остановился. Рома глянул из-за плеча и увидел на лице друга неподдельный, искренний ужас.       — Чё, вот прям в ямы эти залезать? Вот прям туда?       — Да, — удивительно спокойно отвечал Рома.       — Да ты угараешь…       — Вообще нет.       Петя весь сжался и скукожился, как высыхающий прямо на глазах фрукт. В одно мгновение ему показалось, что друг сорвётся с места и убежит, но этого не случилось, да и Рома мысленно отругал себя за такое предположение: это не в стиле Пети — он своих не бросает.       Вороны непрерывно каркали и перескакивали с ветки на ветку, прыгали в сугробах, садились на кресты и громко хлопали крыльями. Петя каждый раз трусовато оглядывался на какую-нибудь осмелевшую птицу, которая решила приземлиться к нему слишком близко. Кто бы мог подумать, что парень, бесстрашно дававший в бубен другим хулиганам своего возраста на районе, а иногда и тем, кто был постарше, боялся чёрно-серых птиц, внимательно разглядывающих его и Рому своими крошечными чёрными глазками.       — А что если этот Серафим смотрит на нас через них? И вообще как-то управляет? Вот как своими этими… прислужниками.       — Может быть, — сказал Рома, смело заглянув в один из первых склепов. Неприветливое изваяние, внутри которого на стенах кто-то нарисовал мелом кресты, выглядело не столько пугающим, сколько осиротевшим. — Это не их склеп.       — А как понял? — Петя заходить внутрь не стал.       — Ну, вот так. Нагадал. Пошли дальше.       Рома вышел и первое, что увидел, это недовольное лицо Пети.       — Да там же написано.       — Да?       — Нет, блин, безымянные могилы! Разве что стереться что-то могло, но там кто-то на Фе… был. Не Мецгерские.       — А может проще поискать тут кого и спросить? Бабку какую-нибудь или могильщика, а?       Роме сначала понравилась идея, но оглядевшись по сторонам и не увидев ничего, кроме деревьев, крестов, статуй ангелов и готических склепов в снегу, он тут же разочаровался в находчивости Пети.       — Кого-нибудь видишь? Я — нет.       Петя чуть наклонился в бок, чтобы увидеть что-то за Ромой.       — Что? — Рома оглянулся.       Сердце пропустило удар.       Между деревьев что-то пронеслось. Тёмный силуэт призрачно мелькнул между покосившимися заснеженными крестами. С задетой им ветки шумно упал снег, заставив ворон, устроившихся неподалёку, встрепенуться и взмыть вверх, громко закаркав и захлопав крыльями.       Чёрно-серым кричащим облаком они пролетели мимо Ромы и Пети, заставив их в испуге вскрикнуть. Рома прикрыл лицо руками и пригнулся, чтобы избежать возможных травм, которые могли ему нанести взбудораженные птицы, а Петя истерично махал руками, пытаясь отбиться, пока вороны не улетели прочь.       — Что там было? — растерянно спросил Рома, всмотревшись туда, куда смотрел до этого Петя. Но ничего. Никого.       Петя же с серьёзным видом поправил шапку, потёр нос кулаком и уверенно зашагал к тем деревьям. Рома побрёл за ним следом.       — Тут он был! — уверенно заявил Петя и указал на тропинку между могилами и деревьями. — Я точно видел кого-то!       — Кого-то… А может, нам не стоит за этим кем-то идти?       Рома внимательно осмотрел две каменные могилы, обнесённые ржавым заснеженным забором. Из одной из них рос молодой клён, его корни медленно, но уверено разрушали мраморные плиты, открывая путь в чернеющую яму, в глубине которой точно можно было найти не только мусор, но и чьи-то холодные кости. От этой мысли у Ромы мурашки побежали по спине. Он отвёл взгляд от ямы и посмотрел на тропинку. В это же время Петя дрожащим голосом протянул:       — Охренеть…       Рома тоже это увидел.       Раздвоенные следы — копытца. Внутри всё похолодело, колени затряслись, челюсть задрожала, а сердце заколотилось так бешено и быстро, что Рома на себе почувствовал, что умереть от страха вполне реально. Во всяком случае, он как будто бы был в одном шаге от такой бесславной смерти.       Это точно не коза.       Это чёрт!       Рома не осмелился произнести это вслух, всматриваясь в следы от козлиных копыт, неестественно оставленных на самой поверхности свежего снега.       Петя же высказался:       — Ром, валим нахрен отсюда. Тут чертило ходит!       Но Рома слышал его как через толщу воды — глухо, нечётко, нереалистично. Потуплено он смотрел на следы, тянущиеся вдоль двух могилок и обрывающиеся у следующей пары захоронений.       — Что черти тут делают? — только и задался вопросом Рома, вглядываясь вдаль, которую практически нереально было разглядеть из-за непрерывно идущего снега.       — Что-что? С вампиром тут пируют на могилах! — Петя схватил Рому за предплечье и потащил за собой прочь, туда, откуда они пришли.       Рома безвольно тащился за спешащим Петей, слушая ругань друга и не до конца понимая, что вообще произошло.       — Угораздило тебя! Нас тут сожрут! Сожрут эти суки! — тяжело дыша, ругался Петя.       Что-то снова мелькнуло вдали. Теперь же звук опавшего с веток снега сопровождал ненавязчивый звон колокольчиков. Мягкий металлический звон ручейком вливался в кладбищенскую тишину.       Рома резко затормозил.       — Ты чё творишь?! — выругался Петя, снова попытавшись его потащить за собой.       — Ты слышишь?       — Что слышу?!       — Звон.       — Малиновый, что ли?!       Совершенно не удивившись, откуда Петя знает про малиновый звон, Рома растерянно пробормотал:       — Ну, да. Он самый. Как будто бы...       — Да срать! Пошли отсюда нафиг!       Рома чувствовал желание выругаться на нетипично трусливого Петю, но в то же время он прекрасно осознавал, что раз здесь настоящий чёрт, они в огромной опасности — в не меньшей, чем если бы им встретился на пути Серафим. Со слов Кристины черти тоже людоеды.       Но этот звон действовал гипнотически — из чего-то твёрдого и осмысленного мысли превращались в текучее жидкое нечто, подобно плавящемуся воску. Рома чувствовал себя так, словно ему дали выпить рюмашку водки, и он и не отказался, а с непривычки мгновенно развезло.       — Ромыч, что с тобой?!       Мелодия усиливалась, росла и развивалась, превращаясь в льдисто звенящую композицию из десятка крошечных колокольчиков, — она обвивалась вокруг невидимым, но осязаемым шарфом, проникала в голову и путала мысли своей игривой незатейливостью. Заснеженный лес и небо над головой поплыли перед глазами.       Рома схватился за голову. Он понимал, что что-то не так, но не понимал, что именно. Изо всех сил он цеплялся за последние ниточки здравого смысла, из которого было соткано полотно его рассудка, которое кто-то ловко расплетал своей незатейливой музыкой.       И смехом.       Девчачьим смехом.       Его явно услышал и Петя, который тут же встрепенулся, оторвавшись от попыток сдвинуть заскулившего Рому с места.       — Привет, ребят!       Рома не поднял головы, но узнал её голос.       — Чего?! Какого хрена ты тут?! — закричал Петя. В ответ ему заголосили вновь взмывшие в небо вороны.       Такого просто не могло быть.       Почувствовав, как руки Пети отпустили его, Рома поднял взгляд.       — Кристина? Что?.. Что ты тут делаешь?..