Сумрак над Невой

      Темнота заполняла пространство в склепе. Она клубилась, теснилась, ей не хватало места, словно она — живое существо, требующее свободы и простора. Но тут тесно, мало места.       Внутри пахло холодом, промёрзшей землёй и камнем. Серафим лежал на разбитой гранитной плите, не моргая глядя в потолок, пока упырь, назвавшийся Владимиром, пришивал ему ногу, грубо отрубленную в середине бедра. Ещё более юный на вид, чем Серафим, Владимир не просто быстро, но и аккуратно орудовал нитками и иглой. Серафим привстал на локтях, посмотрел на красивые швы и с тоской — даже с ноткой ревностной обиды и зависти — вспомнил, как у него безобразно получилось пришить Свинье кабанью голову. Хоть то и была лишь шалость от скуки, но всё же хотелось провернуть её хорошо, но вышло так себе. У Серафима уже созрела в голове идея — попросить нового знакомого переделать его безобразную работу.       — Барин, шо лицо такое кислое, а? — Владимир поднял голову и с игривым интересом посмотрел в лицо Серафиму. Его янтарные как у лиса глаза на сером лице задорно поблёскивали в темноте. Глаза — единственное, что казалось всё ещё живым во внешности вампира, особенно в контрасте с сереющей мертвецкой кожей, синюшными губами и синяками под глазами — тем, что было свойственно им обоим.       Серафим не ответил на вопрос Владимира — только нахмурился, а Владимир тут же поник, посмотрел на свою работу и виновато спросил:       — Плохо? Не нравится? Давай я переделаю! Ток' не серчай!       — Нет. Не нужно. Мне напротив весьма по вкусу твоя работа. Ты красиво шьёшь, где учился? — Серафим снова лёг на холодную плитку и уставился на низкий потолок склепа, куда его затащил Владимир. Но они тут не были одни: члены семьи Мецгерских внимательно слушали их разговоры, но сохраняли загробное молчание.       Владимир же не спешил отвечать на вопрос. Он немного помолчал, разглядывая свою работу, а потом на чуть вытянутом, но довольно симпатичном лице растянулась зубастая улыбка, а глаза загорелись ещё ярче.       — Я, барин, почти всю жизнь свою недолгую, пока не ушёл на пуговичную фабрику, подмастерьем у портного был! Выкройки делать да сшивать всякое — я эт' умею лучше, чем убивать! — с искренней гордостью, ударив кулаком себя по груди, воскликнул Владимир.       Серафим, уже не поднимаясь, оглядел Владимира настолько, насколько позволял угол обзора: он явно не один раз ремонтировал свои вещи, пришивал всё новые и новые заплатки, а на старой куртке красовались совершенно разные пёстрые пуговицы; тёмно-серая кепи и та была зашита, хотя и очень аккуратно. До одури бережлив, даже после смерти — бедняка даже могила не исправила.       — Позволь же спросить, а на какие годы пришлась твоя недолгая жизнь? Неужели, на те же, что и мои? — Серафим не смог сдержать любопытства. Всё-таки он впервые встретил вампира, не считая случайно созданного им же самим Сергея. И он чувствовал во Владимире что-то близкое, что-то знакомое — возможно, ускользающий дух той эпохи, в которую они родились, недолго жили и умерли.       — Кажется, эт' был одна тысяча восемьсот девяностый! Я умер тогда. А родился я... А откуда ж мне знать, барин? Мне на лбу не написали! Но, кажись, если память моя недурная, мне было шестнадцать. Но так давно было — я уж и не уверен совсем. Смутно помню, весьма смутно.       Голова загудела. Как-то слишком по-живому, по-настоящему. Мозги пульсировали в холодном черепе и, казалось, стали греться от прилившей ещё не остывшей крови.       Внутри него тёплая кровь! Совсем свежая.       — Я не чувствую голода. — Серафим вытянул перед собой не так давно пришитую руку: белая кисть с набухшими от крови и проступающими сквозь тонкую кожу синими — почти чёрными — венами немного подрагивала. Перед глазами всё поплыло.       Плыло. Дребезжало. Терялось. Сливалось. Как при жизни.       — Барин, а что эт' с твоими глазами?       — Так бывает. Я кого-то убил?       — А, нет! Что ты! Ты был в таком состоянии, что, может, проспал бы ещё лет 'дцать до следующей смены власти! — Владимир звонко рассмеялся. — Но я тебе помог! Да-да! Я! Я никудышный охотник, но у меня есть свои способы. А сейчас и время такое, что еды, валяющейся вот прямо на дороге, умотаться! Вот я тебя и покормил! Но тебе этого мало, барин, я это чувствую. Только, Бога ради, не ешь меня!       — Кровь?       — Да.       — Да, мне мало одной только крови. — Серафим, наконец, опустил руку и снова уставился в чёрный потолок.       — Барин! Вот пришью тебе руки да ноги, посидишь тут, отдохнёшь, а я раздобуду чуго посущественнее! Богом клянусь! Но пока слишком светло… Я не хочу отсюда выходить. Хотя бы пока не пойдёт снег, ничего же, а, барин? — заискивающе проговорил Владимир, оторвавшись от своей работы. Он навис над Серафимом и заглянул ему в глаза. — Ничуго ж, что я на ты? Я не от неуважения! — Я давно не граф. Обращайся, как хочешь.      Впервые кто-то смотрел на него без животного страха, который читался в глазах живых. Даже Кристина боялась его, — и это укололо Серафима, — а вот мёртвый безродный мальчишка с фабрики с глазами цвета ярчайшего янтаря глядел на него, мёртвого дворянина, совершенно бесстрашно, с искренним любопытством, но с какой-то крестьянской — крепостной — угодливостью.       — На кого ты охотишься? — Серафим закрыл глаза: он чувствовал, что они всё ещё дрожали.       — Ой, на кого придётся. Но не можу, как ты, не можу, барин! Потому в лучшем случае притащу тебе пару деточек, ничего же, а, барин?       — Ты охотишься на детей?       — Верно! Я больше никого нормально забить и не могу!       — Ночью детей трудно найти.       — Ой, не говори! Не говори! Ох! Барин, точно ничуго, что я к тебе на ты?       — Формальности и правила приличия мёртвым ни к чему. Продолжай.       — Так вот, говорю я, зимой хорошо-хорошо: темнеет рано, и я ловлю, этих, как их, гимназистов! Ну, этих, школьников! Во! Они, глупенькие, идут по улицам одни в темноте, и я их из тени хвать! И сразу быстро жрать, ха! — Владимир снова расхохотался, но на этот раз ещё звонче и заливистее. — Повезёт, так кого-нибудь успею утащить к себе, а шо останется, делюся с Аркашей!       Серафим приподнялся. Первая его мысль, которая сама будто бы не позволяла себя озвучить напрямую: «Ещё один вампир?!»       — Аркашей?       Владимир уже не отрывался от шитья.       — Аркаша тож' вампир, но скорее такой, как я, а не такой, как ты. Такого, прям вот как ты, барина, мы один разок видели. Злой такой был, нас съесть пытался! Вот мы и боялись к тебе подходить.       Думать и без того было сложно: мысли путались и носились внутри головы, как перепуганные в маленьком загоне овцы. Серафим едва ли мог вспомнить во всех деталях, что с ним произошло за последнее время, а этот мальчишка ещё и петляет и забрасывает его хаотично информацией! Захотелось загрызть его — но пусть сначала дошьёт.       Однако Владимир как будто почувствовал недовольство Серафима: он поднял широко раскрытые глаза: них всё-таки блеснул страх, но всё ещё не такой, как у остальных, какой-то блёклый и едва ли значимый — виноватый, покорный — крепостной. Этот лёгкий испуг на лице мальчишки-упыря пробудил в Серафиме воспоминания: смазанные лица, эмоции на которых он всё же угадывал, — именно с такой боязнью на него и его родственников глядела провинившаяся в чём-то прислуга в доме.       — Барин, бога ради, прости! Голова моя дырявая! Я ж забыл, как мало ты ходишь по свету вот такой!       — Мало? Я умер семьдесят три года назад!       — Но сколько ж проспал в могиле, а? Долго, барин, ты томился в своей могиле. Почти как настоящий мёртвый — буквально сразу после смерти, да?       Серафим встрепенулся: откуда он знал? Недоверие — холодное чувство, заставившее Серафима оскалиться, в итоге это напугало Владимира по-настоящему, и он, бросив нитки с иглами, отскочил в угол склепа, откуда были видны только его горящие оранжевые глаза и блеснувшие в ответном оскале клыки.       И всё равно это не тот страх. Мёртвый не может бояться, как живой.       — Я не собираюсь тебя есть, успокойся, — недовольно сказал Серафим, всматриваясь в чёрный угол.       Владимир успокоился, спрятал острые зубы и приблизился. Вдруг его лицо стало таким, будто ничего не случилось: улыбчивым и добродушным.       — Откуда тебе известно всё обо мне?       — Ну, барин, шо, голова ещё болит? Мало я тебя покормил! Мозги-то ещё подгнивают. А то точно сам бы додумался! Я ж уже был мёртв тогда! Я наблюдал за тобою! — Владимир артистично развёл руками и прикрыл глаза, отчего его лицо стало похоже на восковой лик — без янтарного блеска оно теряло всякое подобие жизни, казалось искусственным. Омерзительное зрелище. «Неужели, Кристина видит меня так же?» — подумал тут же Серафим. Его это волновало куда больше чем то, что какой-то упырь за ним следил, но всё же он уточнил:       — И как давно ты за мной следил?       — А с тех пор, как Евпраксия к тебе пристала!       — Чертиха?       — Она самая!       — Тебе даже имя её известно.       — Так ес-с-с-сесно! Мы сто с чем-то лет делим один город и его кухню, ну! Ну, как делим… Я стараюсь чертям лишний раз на глаза не попадаться! А то сожрут... Их же, это... целая стая! А ты, барин, всех их в страхе держишь! Мы с Аркашей в восторге! Аркаша, правда, ничего не видел… Но я ему рассказывал! Он хвалил твой задор!       — Ты так ничего и не рассказал об Аркаше. И том другом барине.       Владимир пожал плечами, делая очередной стежок: он уже принялся за вторую ногу.       — А что рассказывать? Мы одного поля ягодки — не как ты, барин, мы простые крепостные дети. Понимаешь, о чём я? Но он умер раньше меня, на пару лет. Мы не говорим, я старше тебя, у нас так не принято, мы говорим, я умер раньше тебя! Вот я умер раньше тебя — вот так вот! Аркаше навсегда осталось двенадцать лет, он очень голодный, но ещё он очень-очень трусливый, потому что при жизни был тот ещё трус, да и вообще малявка! Однажды Евпраксия напугала его, украла часть души, и с тех пор Аркаша сам не свой, спрятался в одном из храмов на Невском! — Весь рассказ Владимир активно и картинно жестикулировал. — Мне приходится его подкармливать, чтобы он там не истлел! Он из этой дыры носу не высунет сам. Вот то руку ему чью брошу, то ногу через окно заколоченное! То банку с кровью принесу — что подвернётся и останется! Но с тобой-то мы точно не пропадём, барин! Я видел, как ты здоровых мужиков валишь! Ух! Да ты даже чертей не боишься! Я всё видел! И я в жизни и в смерти не видел кого-то сильнее тебя! А ещё… — Ликование в голосе и восторг на лице юного упыря вдруг сменились недоумением и смятением. Он отвёл взгляд и тихо проговорил: — Но я также никогда не видел таких, как твоя собака и тот мужчина с рыжими волосами…       — Таких? Каких таких?       — Обращённых, барин! Как ты это делаешь?! Как! — Владимир прильнул к Серафиму, их лица оказались совсем близко друг к другу. Если бы мальчишка дышал, то Серафим точно смог бы ощутить на своей ледяной коже его дыхание. — Кого укушу — умрёт! Умрёт в страшных муках, что милосерднее жрать живьём. — Вдруг Владимир отстранился.       — Мёртвыми они тоже полезны, — сдержанно добавил Серафим.       — Барин! Я так не могу, как ты! Не умею!       — Как так?       — Ну, как-как! Поднимать их! Вот как ты делаешь! Это восхитительно, барин! Это дар божий!       Теперь рассмеялся Серафим. Как странно: они вдвоём — упыри, ходячие мертвецы, проклятые души — спрятались в забытом всеми склепе, куда едва проникал свет с поверхности, смеялись в окружении холодных, ссохшихся дворянских костей. Это и есть дар божий?       — Евпраксия не зря так гоняется за твоей душой. Душа, я давно это понял, — от неё зависит сила вампира! Какая вот она была при жизни, такую силу получишь после смерти. Я уверен! Никто до тебя прежде не отваживался убить черта… не отваживался вступать в противостояние с Евпраксией! Она убивает… Она всех таких, как мы, убивает, мы же её ошибки!       — Злостные допущения…       — Точно-точно! Если вот этими вашими красивыми словами говорить. Ты не такой, как я или Аркаша.       — Познакомишь меня с ним?       — Ну, конечно-конечно, да-да! Барин! Может, вместе мы сумеем его вытащить из этого чёртового храма! Там даже ни одной иконы нет — не помолишься толком! Свечку не поставишь за упокой… Я говорил ему про тебя, говорил! Говорил, ты будешь с нами заодно! А он предостерегал меня, говорил, мол, ты сожрёшь меня. Но ты милостивый господин! И я могу быть полезным тебе, барин, прямо как твоя волчья собака! Только возьми меня к себе в услужение. Богом клянусь, не пожалеешь! Я свечку тебе за упокой поставлю!       Серафим легко махнул рукой, призывая Владимира закончить это услужливое представление.       — Ты говорил про ещё одного упыря. Такого же, как я, барина. Что с ним? Где он сейчас?       — А так его черти разорвали! Такой этой твари дьявольской и надо! Давно это было... Ещё до прихода большевиков.       — Понятно...       — А с Аркашей я тебя познакомлю — он рад будет! А я буду рад служить тебе, барин!       Владимир, стоя на коленях перед Серафимом и закончив пришивать вторую ногу, поклонился, припав лбом к полу. Серафим приподнялся и уставился на замершего в таком рабском и принижающем себя положении упыря.       Да, Владимир мог бы быть ему полезен.       — Познакомишь. И послужишь. Но пока у меня другие планы, — продолжил Серафим.       Владимир тут же распрямился.       — Какие, мой дорогой князь?       — Я граф.       — Князь, граф, барон, царь — какая разница?       — И меня лишили титула...       — Ой! Полноте! — Владимир махнул рукой. — Плевать вообще, шо там навыдумывали эти красные, ведь твои плоть и кости — они всё ещё знатные и благородные! Графские, коль пожелаешь!       — Это всё пустое. Мне нужно увидеться с моей возлюбленной. Сердце рвётся от тоски…       Глаза Владимира вспыхнули больше прежнего. Он накрыл щёки ладонями и в улыбке обнажил клыки.       — Та девушка-красавица? С нею ты гулял по Невскому?       — Ты и тогда за мной следил? — Голос Серафима дрогнул от недовольства, но он не стал скалиться, чтобы не пугать своего нового друга, хотя хотелось даже куснуть негодяя, чтоб неповадно было.       — Это вышло случайно! Я всё сразу понял и впредь больше не ходил за тобою, когда видел её! Это ж так чудесно. Ты умер, но всё ещё способен на любовь! Я когда-то тоже умудрился, но больше не стану...       — Что же так?       — Как-то раз мне понравилась девочка, кажется, это был семьдесят ко'кой-то там год этого века… Годы так стремительно утекают от меня. Вот щас моргну, и будет новый век! Не сомневаюсь! Но я всё ещё помню еёное румяное личико, белые бантики, белый фартучек, чёрное платье, красивые косички, чудный смех! Она такая сладенькая была… Я влюбился, как живой мальчишка! Но мне было так плохо. Я ел её, плакал и давился, но не мог остановиться. Я как вспомню, как она сжималась, как пищала, пока я перегрызал ей горло, навалившись сверху… А ведь я просто хотел её поцеловать в сиреневых кустах! Так цвели ведь красиво! Но я не сдержался! Мне так хотелось её! Хотелось её всю! Ах, всё, не будем о грустном!       Серафима одолели двоякие чувства. С одной стороны, ему хотелось взвыть: «Да как ты посмел! Как посмел, остолоп, сожрать свою любимую!», но с другой стороны, он бы мерзко и подло соврал, если бы сказал, что никогда не хотел Кристину. Хотел. Безумно. Страстно. Попробовать её хоть немного.       Эта история ощущалась так, словно на него, ещё живого, посреди зимы вылили ведро ледяной воды. Не столько тело, сколько что-то, что связывало его с душой, которая сейчас была так близко к Кристине — к её телу и её душе, — скрутило чем-то сродни спазму всех мышц сразу. Серафим перевернулся на бок и захныкал: он не хотел убивать её.       — Барин! Барин! Ну, что с тобой, а? — Владимир бросился к Серафиму и осторожно положил руку ему на плечо.       — Я же такое же чудовище, как и ты…       — Здорово же! Но к еде лучше не испытывать симпатии... Потом становится грустно...       — Я… Я… Я… — Слова встали поперёк горла. Серафим не мог просто взять и произнести это вслух, ведь он боялся этой правды, не хотел её признавать, хотя видел это в глазах в Кристины и слышал в бешеном стуке её сердца — она боялась его, считала опасным. Он был настоящей угрозой для неё.       — Барин! Барин!!! Не плачь! Тебе нельзя плакать! Ослабнешь! — Владимир поднял Серафима за плечи с пола и усадил напротив себя. Взволнованный, он принялся вытирать пальцами что-то с лица Серафима, по которому действительно что-то текло.       — Разве мы можем плакать? — растерянно проговорил он, коснувшись пальцами кожи под глазами, а затем взглянул на них: на кончиках пальцев чернела кровь.       — Мы плачем кровью, барин.       «Мы плачем кровью» — от этих слов Серафим рассмеялся. Несдержанно, истерично и громко, что его точно могли услышать наверху.       — Как иконы мироточим!       Владимир улыбнулся: ему явно понравилось это сравнение.       — Точно. Так что случилось, а? Расскажи мне, господин! Может, я смогу быть тебе полезен и развеять тоску!       Серафим отвёл взгляд, не зная, стоило ли вообще об этом говорить.       — Ой, ты переживаешь, что съешь девицу?       Серафим промолчал.       — Ну, съешь и съешь! Зато это будет самое вкусное, что ты когда-либо ел! Вкуснее только родственную кровь жрать!       — Ты ел родню? — Серафим с лёгким удивлением уставился на Владимира: он не был обескуражен, — от вампира можно ждать, чего угодно, — но всё же это не могло хоть немного не будоражить остатки человеческого сознания.       — Я в первый же день сожрал всех своих! Одного за другим! Серафим, я так завидую тебе… Твоя семья, у них есть уютные могилки, рядом с которыми ты можешь схорониться и найти хоть какой-то покой. Хоть немножечко. У меня такого нет… И я сам в этом виноват! Эх...      — И всё же… Я не хочу есть мою Кристиночку. Я не могу. Так нельзя. Она так нежна и добра ко мне. И она поцеловала меня…       Владимир испуганно вскрикнул.       — Что такое?       — Так её дни сочтены!       — О чём ты?       — Наши укусы убивают людей! Слюна наша губительна для живых! Барин! Ты её уже убил! Она прямо сейчас поди умирает в адских муках! — Владимир перекрестился и что-то пробормотал себе под нос, вероятно, какую-то короткую молитву. — Надо будет поставить свечку за упокой.       И он мгновенно получил от барина по макушке кулаком.       Серафим же не заметил, как выскочил наружу. Владимир кричал ему что-то вслед, но он не вслушивался в его слова, оттого и не разобрал ни единого. Холодный ветер опалили и без того ледяную кожу Серафима, комья снега забились в волосы — он как дикое животное вырвался наружу, промчался через сугроб, перепрыгнул через кусты и рванул стремглав прочь с кладбища, распугивая рассевшихся на крестах, оградках и в сугробах ворон.       Тревожно. Непривычно тревожно и страшно: он точно помнил, что её поцелуй был осторожный и робкий — Кристина лишь мягко коснулась его губ своими, а он же и вовсе поцеловал её в уголок рта! Но Владимир поселил в нём страх — что если и этого было достаточно? И что он уже мог успеть сделать?       Владимир побежал за ним. Серафим продолжал слышать его голос, но не понимал ни слова из тех, что тот кричал вслед — не хотел вслушиваться.       Снаружи ещё светло. Сугробы белели в лучах рассеянного из-за серых туч солнца, снег крупными хлопьями опадал вниз. Всё это сущий пустяк, и Серафим перемахнул бы через высокий забор, совершенно не заботясь о том, что его могли увидеть средь бела дня на оживлённых улицах, и о том, что в глазах помутнело из-за яркого света, если бы в нос не ударил знакомый запах. Он заставил Серафима застыть прямо у забора, оглянуться и увидеть нагнавшего его Владимира. Юный упырь щурился, потирал глаза и недовольно хныкал.       — Возвращайся в склеп, — приказал Серафим.       — Барин, ну, как я тебя оставлю? Ты-то совсем плохонький на свету! И ещё совсем слабенький…       — Лучше, чем при жизни. — Серафим стал принюхиваться и прислушиваться. Владимир вторил ему, вдыхая холодный воздух: он широко раскрыл глаза, чёрные зрачки в них расширились — он тоже это почувствовал!       Сомнений больше не осталось.       — Возвращайся в склеп, для тебя эта встреча может плохо кончиться.       — Ну, ба-а-арин!       Серафим бросился в обратную сторону — вглубь кладбища, разгоняя громко каркающих ворон. Владимир его не послушался и помчался за ним.