Сумрак над Невой

      По полу невидимой змеёй прополз сквозняк — ледяной, неприятный, колющий. Он был как незваный и бесцеремонный гость, несущий только холод.       Другой незваный и не менее бесцеремонный гость всё ещё стоял снаружи, свет лампочки на лестничной площадке оттенял его силуэт, делая его похожим на зловещую, неосязаемую тень. Он не моргая смотрел в глаза Сергею и до жути широко улыбался. Это больше напоминало оскал обезумевшего бешеного зверя, чем улыбку человека, испытывающего что-то вроде радости от встречи.       Сергей не мог поверить, что Серафим стоял прямо у него на пороге.       Случилось самое страшное.       Он мельком глянул вниз: упырь не переступал границы, не заходил внутрь. Серафим застыл в образе бледного призрака с безумными, косящими глазами и длинными белыми волосами.       Как будто можно было выдохнуть, поверив в то, что они в безопасности, ведь нежить не может зайти в жилище без приглашения, как вдруг…       — Какого?!.. — Сергей смог лишь выругаться, делая шаг назад и загораживая собой ошарашенную, потерявшую дар речи Надю.       Серафим переступил порог. По-хозяйски, уверенно и непринуждённо, прихожая наполнилась холодным воздухом и затхлым запахом смерти.       Сергей в ужасе выпучил глаза и раскрыл рот.       — Что ты так на меня смотришь, голубчик?       — Серёж, кто это? – сдавленно спросила Надя. — Что это?..       Но Сергей не ответил на вопрос. Все слова встали поперёк горла — он мог только ошарашенно смотреть на забравшегося в его дом кровожадного монстра, который убьёт всю его семью, лучшего друга и тех мальчишек, зальёт их горячей кровью пол, оторвёт острыми зубами мясо от костей и проглотит.       Сергей не знал, что делать, как поступить — бежать или драться? А куда бежать? Драться? Это провокация: тогда Серафим точно всех перебьёт. В любом случае, Сергей мог только стоять и наблюдать за упырём, что непринуждённо осматривался в прихожей, снимая испачканный кровью и грязью плащ. Белая рубашка, серые жилетка и брюки под ним тоже были не в лучшем состоянии: тут и там багровели капли крови, какие-то совсем свежие, яркие, а какие-то уже засохли и стали коричневыми — особенно сильно выделялись пятна на рукавах.       — Что у вас к столу сегодня, хозяйка? — с настолько неестественной, что даже пугающей интонацией спросил Серафим, посмотрев на Надю, которая тяжело и шумно сглотнула. Едва ли она видела в нём обычного подростка в крови: настолько мертвецки бледный, что чуть ли не синий, с дикими и неестественно горящими глазами, что уж говорить про ярко выраженную черту хищника — зубы, обнажающиеся в безумной кривой улыбке.       — Что ты тут забыл? — процедил Сергей. Подавлять животный страх было тяжело, почти невозможно. Чувство беспомощности распускалось где-то внутри него чёрными бутонами, оттого его голос всё же немного дрожал. Отвратительно было осознавать, что Серафим это слышит и чувствует — он упивается страхом — он его веселит, прямо как забавная блестящая игрушка беззаботное невинное дитя.       — Это мой дом. Когда хочу, тогда и прихожу, Серёжа!       — Что ты несёшь? С хрена дом твой?       — Ремонт, конечно, сделали дурацкий. Выставка безвкусицы. Большевики десятилетиями отбивали у людей чувство вкуса. Небось всякого, кто хоть немного понимал в прекрасном, расстреливали без суда и следствия. В их духе. Такие обои тут хорошие раньше были… ручная роспись была... Тётушка из Франции выписывала!       — Какого, блядь, хрена ты в моём доме, урод?! — Сергей повысил тон.       — О, но лепнина, смотри-ка, на потолке осталась! Как же чудно! Ох, и двери же! Это же те самые двери! Вы просто покрасили их в похабный цвет! Немного облупились... И ручки другие... А такие красивые ручки были!       Серафим совершенно не реагировал на Сергея, голос которого дрожал от злости. Лицо исказилось гримасой гнева — Сергей оскалился на Серафима, как самое настоящее животное, загнанное в угол, но упырь не обратил на это внимания. Он абсолютно буднично рассматривал прихожую, коридор, двери, антресоли и потолки, на которых действительно сохранилась лепнина, но никак не взбешённого Сергея, сжимающего и разжимающего кулаки.       Мецгерский был здесь раньше. Возможно, он жил тут когда-то. От этого становилось не по себе до такой степени, что голова шла кругом.       Всё встало на свои места. Но Сергей не понимал одного: почему не заходил раньше? Почему не убил его? Серафим мог сделать это когда угодно! В любой день! Но почему сегодня? Почему именно сейчас? Почему именно в день, когда домой вернулись Надя и Алёна? Почему именно тогда, когда в кухне сидел Андрей, который уже явно услышал всё и понял, что произошло? И почему именно сейчас, когда Рома и Петя — друзья Кристины — сидели у него в зале, уже явно догадываясь, что к чему: они должны были услышать голос Серафима — его ни с каким другим не спутать. Не только из-за тембра, но и из-за странной манеры говорить и дурацкого интонирования.       Сергей сжал ладонь в кулак и, собрав всю смелость, что в нём была, сухо и холодно спросил:       — Почему не пошёл к Кимариной? Ты же так к ней торопился.       — Ах! Так я сходил!       Сергей не верил своим ушам: так быстро? Неужели, он покончил с девчонкой и пришёл теперь за остальными?       — Серёж, милый мой, голубчик! Я же вампир! Ну, что мне расстояние до Петергофа и обратно? Проведал мою драгоценную Кристиночку и сразу к тебе! С ней всё хорошо, я никак не навредил ей своим проклятием, и я не тронул её — не посмел бы, ты что такое там надумал, глупый. Но её печаль рвёт моё сердце на части… И сейчас чувствую... и сейчас...       — Надо же, тебя волнует, кто там что чувствует?       — Ещё бы! Так я долго буду стоять у вас в прихожей? Можно я пройду?       Сергей молча смотрел на Серафима — наглого, вальяжного и уж больно смелого. Неудивительно: чего этому взбесившемуся и потерявшему совесть мёртвому подростку бояться? В лучшем случае, что ему грозило, это если вдруг из кухни выскочит Андрей с ножом и, при должном везении, вонзит лезвие упырю прямо в висок или темечко, тот отключится, и у них у всех будет шанс сбежать.       Но куда? Где этот урод их не достанет?       Сергей, продолжая держать дрожащую от страха и вцепившуюся ему в руку Надю позади себя, пропустил Серафима вперёд и строго наказал:       — Иди в кухню.       — А чего же не в гостиную?       — Потом.       — Так там веселее! Народу больше! Давайте-ка лучше вы пройдёте туда вместе со мной? Ты, Надежда — как вас по батюшке?, — да и Андрея пригласи. Что он там один сидит, скучает, дышит тяжело. Поди загоревал, бедняга, сердце-то как бьётся, бьётся неуёмно!       — Серафим, — Сергей понял, что, кажется, впервые обратился к нему по имени. — Прошу. Давай поговорим там. Наедине.       Серафим глянул на него взглядом полным уничижительного снисхождения, аристократичной надменности и какой-то ребячьей спеси. Он поставил одну руку на талию и чуть наклонил голову в бок, отчего стал выглядеть как любопытная хищная птица. На его бледном, отдающим холодной серостью лице заиграло множество эмоций одновременно: от недоумения до раздражённости. В блестящих, как начищенное стекло, глазах играли блики от настенных светильников, делая его взгляд ещё более безумным и плотоядным. Серафим внимательно смотрел на Сергея, ни разу за всё это время не моргнув.       Сергей готовился к худшему.       Но вдруг синие губы Серафима растянулись в широкой улыбке — озорной, безумной и хищной. Заулыбавшись, он сощурил глаза, в их уголках образовались крошечные морщинки, а белые ресницы стали выглядеть плотнее и гуще, немного скрывая непрерывно дрожащие радужки упыря.       — Хорошо! Начнём с кухни. Есть что к чаю?       — К чаю? — Сергей не просто удивился вопросу — он неподдельно растерялся.       — Естественно! К чаю! Негоже оставлять гостя без угощений. Конечно, по правде говоря, неплохо было бы начать с ужина, но аппетит мой никакие сладости не перебьют. Да, по фигуре моей и не скажешь, но при жизни я очень любил сладкое! Особенно лакричные конфеты! Наверно, у тебя таких нет… Но я ничего не имею против того, что у тебя имеется.       — Серёж, о чём он? Как это… при жизни любил? — прошептала Надя.       — Ох, хозяюшка. Вы же совершенно не осведомлены…       — Давай-ка без этого, — возразил Сергей. — Иди на кухню. Не смей трогать Андрея. Дай ему выйти.       — Совершенно не имею никакого желания забивать твоего замечательного друга. Он так верен, предан тебе, точно пёс! Ты же даже всего не знаешь! Едва ли я имею право лишать тебя столь дивного и верного существа! Он так тебе верен... О таком преданном слуге я могу лишь мечтать!       Сергей хотел было ответить, но не успел — шок лишил дара речи: Серафима не было в коридоре — он исчез! Растворился в воздухе, стоило моргнуть! Надя вскрикнула и начала мотать головой, испуганным взглядом шаря по помещению. Но буквально через мгновение их обоих ужаснул вопль Андрея из кухни, следом за которым послышался шум: что-то упало, возможно, сам Андрей.       — Это… нормально… То есть... Не обращай внимания. — Сергей сам едва ли верил а такую норму, но, сохраняя спокойствие, насколько это вообще было возможно, он повернулся к растерянной и побледневшей Наде, положил руки на её хрупкие, трясущиеся плечи и тихо сказал: — Иди в зал к детям. Андрей тоже придёт к вам. Закройтесь там, не знаю, придумайте что-нибудь, кресты какие-нибудь нарисуйте над дверьми, помолитесь… Я правда, не знаю, что поможет, но не высовывайтесь и лишних звуков не издавайте. Прошу, не смотри так на меня. И не задавай вопросов. Во всяком случае, сейчас. Всё, иди. Иди, прошу!       Андрей тем временем как ошпаренный вылетел из кухни. Сначала он запнулся об порог, а потом плечом врезался в стену.       — Андрей, идите с Надей в зал.       Андрей с ошарашенным лицом и выпученными глазами уставился на Сергея, как будто забыв, что ему следовало бы повиноваться инстинктами и бежать дальше, к двери, чтобы спастись от чудовища, возникшего перед ним из пустоты. Но, взглянув на товарища, он всё понял и, ничего не сказав, послушался. Сначала Андрей пропустил Надю в зал, а потом и сам зашёл и закрыл двери. С той стороны щёлкнул замок. Этот звук — такой жалкий, такой слабый. Сергей пару секунд смотрел на закрытые двери, понимая, что это так себе преграда для голодного упыря. Он взглянул в сторону кухни: дверь чуть приоткрыта, тонкая полоска света боязливо и осторожно тянулась по полу. Не она рассекала светом густую тень — это тень будто бы из жалости дала ей скользнуть по своим мрачным владениям. Сергей тоже с опаской сделал первые шаги. Его собственный дом стал ареной, минным полем. Ноги потяжелели, его всего потряхивало. Он старался не бояться, изо всех сил пытался держаться уверенно, но чем ближе становилась дверь, тем сильнее становился страх.       Дороги назад не было.       Сергей, наконец, пришёл к своему гостю.       Серафим сидел на табурете, облокотившись на стол, подперев ладонями подбородок, и глядел в окно. Можно было подумать, что упырь не заметил, как Сергей вошёл, но он знал, что тот слышал каждый его шаг, каждый вдох, каждый удар сердца — даже мысли слышал. В последнем Сергей не сомневался ни на мгновение.       Серафим сидел боком, отвернув голову. Его лица не было видно, длинные белые волосы небрежно рассы́пались по неподвижным спине и плечам — он не дышал. Ни единого вдоха, никакого намёка на жизнь в мрачной фигуре — лишь её холодное подобие, и это самое подобие вдруг забарабанило длинными тонкими пальцами по поверхности стола.       От неожиданности Сергей вздрогнул и отшатнулся назад.       Ему казалось, что вот сейчас Серафим демонстративно обратит на него внимание — вбросит что-то неуместно едкое в своём стиле про трусость. Но упырь молча смотрел в окно, за которым продолжала в ночи свирепо рычать белёсая пурга.       Сергей глянул на табурет, на котором до этого сидел Спиридонов, и не придумал ничего лучше, как сесть за стол.       Едва ли такое укладывалось в голове: он сидел за одним столом с упырём — монстром, которого так долго пытался поймать, чтобы, наконец, прекратить все его кровавые бесчинства.       И вот Серафим сидел напротив, продолжая смотреть в окно. Он так ни разу и не моргнул, так ни разу и не вдохнул.       Никакого движения — лишь мёртвая безмятежность, какая свойственна покойникам, бережно уложенным в гробы.       Сергей впервые смог достаточно чётко и вблизи рассмотреть спокойное, не обезображенное пулевыми ранениями и не искажённое клыкастой улыбкой бледно-серое лицо того, кого он так долго преследовал.       И что с того?       Только оказавшись в такой близости, — не где-то в лесу, не где-то на тёмных улицах Петербурга, — а в собственном доме, в окружении старых стен и мрачных теней, давящих со всех сторон, Сергей осознал одну простую вещь: он не знал, что делать дальше.       Казалось бы: вот он! Хватай! Вяжи его прямо здесь! Приложи чем-нибудь по голове! Но насколько это реально? Насколько вообще адекватно? Не этого ли ждёт Серафим? Не ожидает ли любой провокации, чтобы устроить кровавую баню прямо тут? Сергей с ужасом предположил возможный исход событий: Мецгерский при таком раскладе убьёт всех, а его оставит в живых, чтобы поистязать не только физически, но и морально.       Да, этот мелкий ублюдок придумал бы что-то именно такое.       — Сергей, ты совсем обо мне дурного мнения.       Он встрепенулся.       — Я не стал бы ждать от тебя ситуативной подачки в виде очередного удара меня по голове, например, табуретом. Я просто всех убил бы. Если бы хотел. Но я не хочу. Пока не хочу. Или ты хочешь, чтобы я захотел?       Наконец, Серафим посмотрел на него. Веки оставались неподвижны. Почему-то это напрягло. Глаза упыря блестели как хрусталь — безжизненно, но ярко. Холодные блики, не свойственные остекленевшим, мутным глазам истинных мертвецов, сверкали, как отражение лунного света на поверхности чёрной воды, и придавали взгляду упыря огонька. Но не такого, какой можно увидеть в глазах человека, в груди которого бьётся сердце, а в жилах течёт тёплая кровь; который секунду за секундой живёт, растёт, стареет и в итоге умирает. Огонёк в глазах упыря обжигал холодом, от него кровь стыла в жилах.       — Ты же знаешь, что не хочу, — сухо ответил Сергей, смотря Серафиму прямо в глаза.       Он чуть улыбнулся.       — Ну, вот и славно, Серёж, вот и славно. Так чай ты мне сделаешь?       — Ты... правда хочешь чай?       — Ещё бы! Как я давно его не пил!       — У меня только чёрный чай.       — Чудесно! Я люблю чёрный чай.       — Надеюсь, ты не слишком избирателен в сортах. Я ничего в них не понимаю, у меня обычный чёрный чай.       — В гостях не привередничают, Серёж!       — Хватит меня так называть. Я старше тебя, мог бы проявить немного уважения.       — Звать тебя по имени-отчеству? — Серафим усмехнулся, внимательно наблюдая за тем, как Сергей встал и поставил чайник на плиту.       — Хотя бы так.       — Сергей Николаевич? Тебе едва ли подходит это имя…       Сергей оглянулся, не скрыв внезапно кольнувшего его возмущения. Его реакция Серафима явно позабавила: парень по-ребячески, с невинной злорадностью и щепоткой леденящего душу безумия улыбнулся, сверкнув клыками.       — А какое подошло бы? — осторожно полюбопытствовал Сергей. Ему правда стало интересно.       — Я назвал бы тебя Александр! Да! Сашенька, Сашенька тебе очень подходит. Александр Николаевич! Прямо как император Всероссийский Александр Второй!       Сергей усмехнулся, доставая две кружки из навесного шкафчика.       — Меня, правда, хотели так назвать. Александром.       — То-то же! В честь прадеда, да? Он умер через пару месяцев после рождения твоего деда, какая досада! Твоя прабабушка была против, чтобы тебя так назвали, да?       Внутри что-то натянулось, как струна — в ту же секунду она лопнула — шумно, звонко, неприятно. Ноги подкосились, но Сергей удержался, опершись на столешницу.       — Откуда ты знаешь? — Он старался изо всех сил держаться спокойно и говорить максимально холодно, не подавая вида, но доставая чай из второго навесного ящика, он затылком чувствовал, с какой ехидной и плотоядной улыбкой смотрел на него Серафим. — Ах, ну да. Ты же читаешь мои мысли.       — Нет, не в этом дело.       — А в чём? Знал моих прабабку и прадеда? — Сергей снова усмехнулся, но уже нервно. — А ведь мог знать, наверно. Прабабушка при царе, как и ты, жила. Ты на год или два её младше, если мне память не изменяет. Она работала…       — Горничной у дворянской семьи, — пугающе спокойно проговорил Серафим.       Сергей оглянулся. Упырь смотрел на него своими неживыми кукольными глазами — сверлил его немигающим взглядом, впивался в душу, запускал в неё свои холодные острые когти. Их диалог был неспешным: Серафим, ехидно щуривший глаза, не спешил с ответами — он будто бы издевался.       — Да, логично предположить, что она была горничной у дворянской семьи. Умный ты, умный, ничего не скажешь.       — Причём тут умный, Серёж?       — Сам догадался. Достойно похвалы.       — Я не догадывался. Я это знаю. — Серафим немного помолчал, глядя в окно, прежде чем продолжить: — Её звали Татьяна Васильевна Осипова?       У Сергея дыхание перехватило, стоило услышать это имя. Но тут же он взял себя в руки, напомнив себе: «Этот гад читает мои мысли, манипулирует зачем-то, играет…»       — Хватит, а. Достал уже со своими играми.       — Тут тоже догадался?       — Мысли мои читаешь, вот и всё.       Чайник на плите начал посвистывать.       — Что ты задумал? Говори уже. — Сергей не стал дожидаться долгого громкого свиста и снял чайник с плиты, залил воду в кружки, и она мгновенно окрасилась в тёмный цвет. — Наверно, тебе без разницы, насколько горячим будет чай, верно?       — Да, совершенно верно. Вода всё равно горячая. Кипяток не любил при жизни, но и разбавленный чай пить… Какой изврат! Уж лучше сразу стреляй мне в голову!       Сергей поставил кружки на стол — одну прямо напротив Серафима, другую напротив своего места. Упырь заинтересованно склонился над кружкой, как будто бы вдохнул поднимающийся наверх пар, а после мрачно сказал:       — Этот чай тоже изврат.       — Ты же говорил, что в гостях не привередничают. — Сергей сел напротив и взялся за свою кружку обеими руками: всё-таки горячая, почти обжигающая. — А в итоге капризничаешь, как малое дитя.       Серафим чуть отклонился и с чванливым видом уставился на Сергея. Удивительно, но это вызвало у него лишь усмешку, которая заставила упыря — по сути своей, всё ещё заносчивого, обидчивого подростка, — насупиться и демонстративно разобидеться.       — Не важничай. Вот же барские замашки…       — А ты думал! Я барин!       — Не знал, что вампиры… пьют чай. Я думал, что ты пьёшь кровь. Запиваешь ей, не знаю, печень.       — Пустой чай совершенная ерундистика… Запивать им печень... Сомнительно! А от печенья меня воротит. А чаем впору запивать именно печенье... Во всяком случае, таким промышлял мой брат. Он находил сие изделие лучшим дополнением к чёрному чаю. Постоянно видел, как Сашенька распивает чай с печеньем! Меня тоже зазывал, а я, знаешь, больше любил шоколадные конфеты...       — Значит, лучше всё же печень? Могу предложить только свиную.       Серафим вдруг звонко рассмеялся. Его смех не на шутку напугал Сергея, что он чуть не упал со стула.       — Полноте, Серёж! Свиную!       — Ты не любишь свинину?       — Вся свинья какая-то жирная и странно пахнет, её печень тоже. Я и чересчур жирноватых людей не очень люблю, если честно. И они тоже странно пахнут.       Ком тошноты мгновенно подступил к горлу. Серафим без стеснения сравнивал плоть какого-нибудь тучного человека со свининой. Человек определенного типа и свинья были для упыря в одной категории. Наверняка, каких-то людей этот псих сравнивал с говядиной, телятиной и ещё чем-то из мясных продуктов.       — Согласен. Тошнота та ещё, — буднично бросил Серафим, заметив, как Сергея начало мутить. Он нехотя отпил из кружки горячего чаю. Его глаз дёрнулся. — На вкус как земля.       — Не так уж он и плох. — Сергей лукавил: ему этот чай тоже отдавал каким-то странным привкусом, напоминавшим не то землю, не то плесень.       — Ой! Да мне всё на вкус как земля, не обращай внимания! Я как умер, всё, что не плоть и мясо, на вкус как земля. У всего, даже у самых сладких шоколадных конфет, лишь тень вкуса, который мне был знаком при жизни, с нотками чернозёма и глины. У тебя такого нет?       Сергей задумался. По коже пробежали мурашки. Он стал анализировать свои ощущения в последние месяцы, вспоминать, что чувствовал, когда ел ту или иную пищу, ощущал ли он её вкус, получал ли удовольствие. Он как будто бы не придавал этому должного значения всё то время, что был увлечён Серафимом. Еда, её вкус, какие-то прочие ощущения — они отошли на второй план. Жизнь и без вампиризма стала какой-то пресной. Или из-за вампиризма? Нет, он человек! Сергей уставился на тёмный чай в кружке, от которого всё ещё тянулся белёсый пар. Одна лишь мысль крутилась в голове: «Я должен почувствовать горечь, не землю». Сергей поднёс кружку к губам, ощутил исходящее от неё тепло, ощутил запах чая — не значит ли это, что с ним всё в порядке? Но сделать глоток было страшно.       — Если я чувствую запахи и тепло… Я ещё живой, — больше для собственного успокоения проговорил свои мысли Сергей.       — Я тоже чувствую запахи и тепло.       — Но не чувствуешь вкусы?       — Чувствую, просто не так, как при жизни. Они не такие яркие, не такие вкусные, не такие сладкие, не такие горькие, не такие кислые и так далее, так далее. Не такие, и всё тут. За шоколад особенно обидно... Любая пища отдаёт землёй. Я тебе объясню. Я очень любил при жизни бланманже. У него очень тонкий сладкий вкус, напоминает, пудинг. Но сейчас у меня такое чувство, что в любое бланманже насыпали земли, отчего она делает вкус более далёким, пресным — она заглушает всё собой. Чёртова земля. Она во всём. А больше всего её в конфетах, ты представляешь, какая это досада?! Всё на вкус, как земля... земля, которой засыпали мою могилу.       — Кроме мяса и крови?       — Кроме мяса и крови. Но чем больше я съем плоти человеческой, тем лучше я ощущаю то, что представляет собою жизнь. Понимаешь, о чём я? Плоть живых делает и меня ближе к жизни. Чем я голоднее, тем ближе я к смерти. Там, у края, нет ни боли, ни вкуса — ничего нет. Даже сознания нет, мыслей нет. Ничего. От этого ничего меня отделяет чужая плоть. Забавно, неправда ли? Плоть... она полна жизни!       Вот значит как. Сергей задумался, отпив ещё немного чая. Парень не чувствует как следует вкус еды, не ощущает полноценно мир вокруг себя, если слишком голоден — оттого он убивает людей? Хочет чувствовать вкус еды и вкус самой жизни? Можно ли всё это считать мелочью, которая не должна перевешивать мораль, и становиться причиной, по которой вполне себе сознательный — во всяком случае, сейчас — молодой человек не может сопротивляться желанию есть человечину. Не было никаких сомнений, что Серафим прекрасно осознавал, что творит чудовищные и аморальные вещи. Но последняя фраза упыря внесла пугающую ясность, о которой Сергей догадывался и раньше: именно плоть убитых Серафимом же людей позволяла ему осознавать всю тяжесть совершаемых им преступлений. Замкнутый кровавый круг. Сергею легко было понять это, но невозможно принять.       Определённо, живой Серафим Мецгерский был бы в ужасе от одной только мысли, что ему нужно съесть человека, даже без необходимости убить — просто съесть уже лежащий на тарелке приготовленный кусок. Живого Серафима точно вывернуло бы.       А этот — мёртвый Серафим — не просто съел бы кусок с тарелки, он бы сам пошёл и раздобыл его.       Всё, лишь бы снова ощутить вкус жизни. Всё, чтобы отдалиться от смерти хоть немного. Неужели, смерть так меняет людей? Настолько, что какой-нибудь добряк способен начать убивать налево и направо?       Сергей отчётливо помнил лицо молодого парня с чёрно-белых фотографий. Он казался, как бы это забавно ни звучало, милым. Да, милый и робкий — эти слова отлично описывали высокого, в силу возраста ещё немного нескладного худощавого юношу-альбиноса с выраженным косоглазием. Кого такой мог обидеть? Себя если только. Но любой опытный следователь знал, что внешность бывает обманчива. Может уже тогда юный дворянин обладал задатками морального урода, способного на чудовищные вещи? Иначе как с виду милый юноша мог превратиться в то чудовище, которое сейчас сидело с ним за одним столом на кухне. Образ нынешнего Серафима сквозил жутью, от него пахло смертью, сладкой гнильцой и сырой землёй. Мысли вихрем крутились в голове Сергея, он всеми силами пытался собрать их в кучу, оформив во что-то более структурированное и понятное, и всё это время он не сводил глаз со склонившегося над кружкой упыря. Что он там высматривал? Своё отражение? Вампиры не отражаются в чае? И этот немигающий взгляд нервировал. Тело Сергея, нервозно вздрагивая, пыталось сообщить, что то, что происходит — это ненормально, это неправильно.       Но любопытство было сильнее здравого смысла и сигналов тела.       — Для тебя есть различие между животными и людьми? В плане… почему ты не можешь есть животных, а не людей? Они же... тоже живые.       Серафим поднял голову и уставился на Сергея. Вопрос явно его удивил.       — Ты не понимаешь, да?       — Не понимаю, объясни.       — Ты не читал ещё мой дневник?       — Твой почерк — это издевательство над чистописанием.       И снова упырь рассмеялся, но уже ударив ладонью по столу. В этот раз Сергей не дрогнул. Он как будто бы начал привыкать, но всё же не мог поверить собственным ощущениям: как к такому вообще можно привыкнуть?       Но всё-таки он сидел на одной кухне не просто с убийцей, а исчадием ада, и задавал ему вопросы.       — Ты учишься у меня хорошему, Сергей! С тобою не всё потеряно, милок.       — И всё же, ты не ответил на мой вопрос.       Лицо Серафима посерьёзнело. Он взял кружку в одну руку, оттопырив мизинец — до чего нелепо и манерно! Сергей усмехнулся.       — Раз уж ты не читал, то, так и быть, я поясню тебе, разжую, так сказать! Что ж, мясо животных в целом не так уж и плохо, но едва ли оно надолго утоляет мой голод. Знаешь, это как будто ты наелся огурцов. В моменте ты может и почувствуешь, что твой желудок полон, но очень скоро ты всё равно захочешь есть, а то и сильнее пущего. А если питаться одними огурцами неделями напролёт, то можно и помереть. Понимаешь, о чём я? Другое дело человечина… она насыщает, согревает.       — Насколько тебе хватает человеческого мяса? — тон Сергея был холодным и беспристрастным, но внутри него с этим вопросом что-то перевернулось: насколько цинично и дежурно он его задал, совершенно не боясь услышать честный ответ.       Насколько вообще было нормально спрашивать кого-то о том, как долго он остаётся сытым, поев человеческого мяса?       Своим вопросом он, как и Серафим, приравнивал плоть человека к мясу животного. Но деваться некуда: это необходимо знать для понимания вампиризма. Элементарно: это его работа, как следователя.       — Зависит от человека, зависит от времени года, зависит от того, что я делаю.       — Что? Времени года?       — Я летом мало убивал. Я больше спал.       — Да, это правда. Чуть меньше, чем в посёлке той зимой. И просто отжимал у торговцев органами их... товар...       На лице Серафима взыграла злоба. Густые белые брови сдвинулись к переносице, отчего его взгляд сделался пронзительным и тяжёлым. Верхняя губа дёрнулась, а под ней мельком блеснул обнажившийся крупный клык. Он напомнил Сергею оскалившегося от недовольства волка.       — Тебя задевает то, что там случилось? В посёлке?       — Это было неприятно.       — Чего же? – Сергей нервически, почти истерично, улыбнулся.       Серафим отвёл дрожащие глаза и чуть опустил веки. Он явно о чём-то задумался, определённо подбирал нужные слова, выдумывал, как лучше ему извернуться. Сергей чувствовал, что всё это какая-то дурацкая театральная игра заносчивого, высокомерного подростка, который точно пришёл сюда не чай попить.       Он больше не сделал ни единого глотка. Неужели, этот чай настолько плох?       Сергей внимательно наблюдал за Серафимом, но едва ли он был щедр на действия и мимику. Чаще упырь напоминал застывшую статую. Уже несколько минут Серафим не двигался.       — Не хочешь говорить?       — Я просто плохо помню, что там вообще было. Я не люблю вещи, которые плохо помню. Оно всё как в тумане, вот я сижу и пытаюсь вспомнить… В то время к смерти я был куда ближе, чем к жизни. Моё сознание... оно едва ли существовало.       — Ты убил больше ста человек за одну зиму. Кое-кого считают, правда, пропавшими без вести, останков так и не нашли. Официальная версия, что всю деревню пережрали волки. Их было полно в области в то время, они нападали на людей и в других деревнях. А я думаю, что волк в этом посёлке был один, и шкура у него была белая. Да и не совсем волк это был.       — Поэтично! — Серафим оживился и расправил плечи, его глаза заблестели ярче прежнего, а на неживом лице появилась натужная улыбка. — Что я могу тебе сказать? Мне жаль!       Сергей, в этот момент решивший отпить чаю, поперхнулся.       — Жаль?! — сдержаться не получилось, и Сергей чуть ли не прорычал это слово. Он бросился вперёд, чтобы со всего маху ударить ублюдка кулаком по лицу, следом опрокинув свою кружку. Та шумно брякнулась об пол, но не разбилась.       Рука скользнула по воздуху. Сергей отскочил от стола, с ужасом осознав, что Серафим исчез.       Нет, он проиграл, спровоцировал, разозлил — пошёл у мальчишки на поводу! И сейчас он убьёт всех в зале!       — Не надо меня трогать, прошу, — расстроенный мягкий голос Серафима прозвучал прямо за спиной. От испуга сердце шумно ухнуло в груди.       — Как ты это делаешь? — хватаясь за сердце, точно старик, Сергей сел обратно.       — Не знаю. Оно само получается.       — Само?       Серафим тоже вернулся на своё место и, уже сидя за столом, он посмотрел туда, где лежала кружка и разлился чай.       — Что ж, такое отвратное пойло совершенно не жалко разлить.       — Ты… такой непринуждённый.       — А чего ты от меня ждал?       — Не знаю, но чего-то другого. Хотя едва ли я в принципе могу знать, чего стоит ожидать от вампира.       Серафим мягко улыбнулся, а затем наклонился, поднял кружку с пола и поставил её обратно на стол. Бледная рука ловко выудила что-то из-под жилета — небольшая железная фляжка! Сергей бросил недоверчивый взгляд: вряд ли там был коньяк или водка.       — Я знаю, что тебе понравится, — сказал Серафим, собираясь вылить содержимое фляжки в пустую кружку.       — Кровью решил меня напоить?       — Она не так уж и плоха.       — С чего ты взял, что я буду пить кровь?       — Не будешь, я убью кого-нибудь в той комнате и заставлю тебя пить уже кровь того человека. Что ты выберешь? — Серафим наполнил кровью кружку и подвинул её вперёд. Сергей опустил взгляд и увидел внутри густую тёмно-красную жидкость. — Выпить эту кровь? Или, например, кровь друга? Решай. Уж поверь, в случае отказа, я смогу заставить тебя не просто выпить кровь твоего друга — я заставлю тебя хорошенько похрустеть его костями.       — Забавно, а говорил, что не будешь убивать его, — попытался подловить его Сергей, но вдруг осознал свою неосторожность.       Серафим хитро сверкнул глазами и ответил:       — Не проблема. Коль уж цепляешься к моим словам, то начну с того дрянного мальчишки, что украл мой дневник.       — Кимарина будет не рада такому раскладу.       — Я не убью его. Выпущу немного крови. Ровно столько, чтобы нам обоим хватило, и ровно столько, чтобы он не сдох.       — Как умно. Ты сегодня прям блистаешь интеллектом.       — Не язви, Серёжа. Это может плохо кончиться. Пей давай.       Сергей не знал, что делать. Он глядел в кружку, рассматривая содержимое. Тёмная поверхность крови стала гладкой, она чуть блестела. Пить кровь. От одной только мысли корёжило. Серафим наблюдал, ждал, наклонял голову то в один бок, то в другой и барабанил пальцами по столу. Ритм становился всё быстрее и быстрее: так упырь намеренно демонстрировал, что теряет терпение.       Это просто кровь.       Просто кровь.       Сергей взял кружку, поднёс к губам. В нос ударил резкий металлический запах. Но вдруг что-то изменилось, стоило вдохнуть ещё раз. Секунду назад его мутило от запаха крови, но сейчас — Сергей понял это с ужасом — отвращения не было: она пахла неожиданно приятно — сладковато, медово, немного терпко. Этот аромат оказался настолько манящим и в каком-то смысле чувственным, что всё тело пробрала дрожь.       Он захотел выпить. Тело просило, нутро жалобно молило наполнить его. Воображение очень подробно рисовало то, как кровь течёт по пищеводу, попадает в желудок и мягко обволакивает его.       Так хочется попробовать.       Но Сергей колебался. Здравый смысл одёргивал его, рука задрожала — ещё немного, и он выронит кружку, прольёт кровь на стол и на пол, чем точно взбесит Серафима, и беды не миновать.       Выбора нет. Или эта кровь, или кровь кого-то из зала.       Одно быстрое движение. От страха сводило живот.       Рот заполнила немного солёная, но в то же время удивительно сладкая жидкость, она оказалась не такой густой, какой выглядела в кружке. Её вкус не просто ощущался сосочками языка, как что-то приятное и вкусное, — подобно мгновенно действующему наркотику, кровь будоражила и возбуждала. По телу прошла крупная дрожь от внезапно наполнившей его силы. Каждый мускул, каждая клеточка — всё трепетало. Возбуждение, охватившее тело и мозг, ощущалось, как самый настоящий полёт.       Сила. Сколько силы!       Кружка упала на пол. Звук удара смешался со звонким, мелодичным смехом Серафима.       Этот хохот — он был повсюду. Обволакивал, прямо как выпитая кровь, касался кожи, проникал в голову, заполняя всё собой. Тело не слушалось — его передёргивало, мышцы сокращались в безумном порыве выплеснуть рвущуюся наружу силу, ярость.       Голод.       Хотелось ещё.       И ещё. И ещё. И ещё.       — Уймись, голубчик, — спокойный голос Серафима вернул Сергея в реальность. — Как тебе ощущения? Только не виляй. Я пойму, что ты врёшь.       Упырь наклонил голову в бок, в его глазах заблестели красные огоньки, а зубастая улыбка стала выглядеть ещё безумнее.       Эта была невидимая, пугающая грань, острая, как идеально заточенное лезвие. Всё перед глазами плыло и багровело. Стены вокруг рдели, словно из них сочилась кровь. Ещё чуть-чуть, и она заполнит всё вокруг. Сергей обнаружил, что завалился на пол и руками держался за стол, пытаясь подняться. Тело стало тяжёлым, конечности будто не принадлежали ему, не подчинялись его воле.       — Что… ты… сде… лал? — Язык во рту тоже онемел и потяжелел, как от укола новокаина.       — Дал тебе выпить кровь. Нравится?       Сергей поднял на него глаза, полные ярости. Множество гневных слов вертелось на языке, а желание хорошенько вмазать мерзкому мальчишке распирало изнутри. Но ничего не выходило. Ему оставалось только держаться дрожащими руками за стол, чтобы не рухнуть на пол, и смотреть на наглую улыбку упыря.       — Так что, нравится?       — Иди на хуй.       Ухмылка на бледном лице Серафима сменилась невинным разочарованием.       — Какой ты грубый, Серёж. Нельзя же так с родственниками.       «Что за херню ты несёшь?» — Сергей мог только прокручивать эти слова в голове — язык совсем перестал слушаться.       — Тебе так плохо, потому что ты изо всех сил сопротивляешься вполне естественному желанию своего тела. Ты больше не человек, во всяком случае, не совсем человек. Тебе следовало бы принять свою истинную сущность и природу, а не брыкаться. Всего-то стоит признать, что тебе понравилось. Скажи же, это лучшее, что было в твоей жизни, ведь так? Просто признай это, признай по-настоящему. Можешь не говорить ни слова — я почувствую. И ты почувствуешь. Признание истины — оно освобождает, оно даёт то самое чувство полёта. Оно же тебе понравилось, да? Ощущал ли ты себя прежде настолько свободным, как в тот миг? Не думаю.       Едва ли Сергею хватало сил и воли хотя бы злобно, по-звериному оскалиться в ответ. Тело изнывало, выкручивало, мышцы задубели, их тянуло, а невыносимая тяжесть и боль сковывали.       Нужно бороться. Нельзя сдаваться.       Он человек! Человек! Не чудовище. Не тварь, подобно той, в надменное лицо которой он смотрел, уже упав на пол.       Сергей из последних сил держался, стоя на локтях, чтобы не растянуться на холодном жёстком полу. Что-то внутри кричало и ревело, что нельзя поддаваться, нельзя падать, нельзя отключаться. Если он это сделает, то проиграет — подчинится.       — Наверно, этого мало. Ладно, сейчас тебе станет легче. От крови эффект короткий, жалкий. Не понимаю, как Владимир на одной крови существует подолгу. Наверно, у его бренной плоти совсем другие запросы. Он слабый. А вот ты. Ты не такой, как он. Ты такой, как я. Мы похожи, дорогой мой Сергей Николаевич. Мы семья, мой милый, мы должны держаться вместе! Ты понимаешь, о чём я? Мы одна кровь и плоть. Ты вкусил мою, как я однажды вкусил твою. Владимир был прав: ощущения от родной крови лучше всего. И ты теперь тоже это чувствуешь...       Сергей едва ли видел что-то перед собой. Всё вращалось с такой силой, будто бы он выпил непомерное количество алкоголя. Горечь заполнила рот. Горло пекло. Живот сокращался, его выкручивало, точно тряпку, которую решили хорошенько отжать. Желчь побежала даже через нос.       — Какая гадость, Серёж. Фу. Хозяйке придётся за тобой убирать. А мог бы не противиться, и оно бы осталось внутри. Хотя, может, это потому что кровь моя? Тут уж не скажу.       — Что за…       В нос ударил резкий запах: горький, металлический, отвратительный. Сергей, ещё не до конца пришедший в себя, всё же понял, что его вывернуло — желудок очистился от проклятой крови Серафима. Прямо напротив чернела мерзкая густая лужа. Она растекалась во все стороны и напоминала бесконечные чернила, стремящиеся заполнить собою всё вокруг.       — Ладно, садись. Не хватало ещё, чтобы ты лицом в эту мерзопакость нырнул. Оно у тебя и так всё в крови. Мог бы и умыться. Давай! Садись, садись.       Силы и контроль над телом понемногу возвращались. Тяжесть в мышцах отступала, но неприятная боль в них сохранялась, словно до этого всё тело сводило невыносимыми судорогами. Не без огромных усилий, но Сергей поднялся с пола и, пошатываясь, снова сел за стол, облокотившись на его поверхность. Всё вокруг продолжало кружиться, качаться из стороны в сторону, как на палубе раскачиваемого волнами корабля. Но постепенно картинка начала выравниваться. Силуэт сидящего напротив Серафима переставал казаться размытым бело-серым пятном — он стал обретать форму и черты.       Сергей снова мог разглядеть кичливое и бесноватое лицо Серафима.       Подонок продолжал улыбаться. Но не столько хищно, сколько пронырливо и плутовато.       — Я тоже первое время противился этому желанию. Но потом понял, что смысла нет. Будет только хуже.       — Ты и противился? — Слова всё ещё давались с трудом, но всё же произносить их стало гораздо легче. — Мне слабо верится.       Казалось бы, где тут неправда? Сергей не ожидал никакой особой реакции от упыря, но тот мгновенно помрачнел лицом и недобро сверкнул глазами.       — Что так смотришь? Ты людей всю ту зиму пачками крошил. Серафим, только вдумайся: ты убил за сотню человек!       — Почему ты решил, что во всём виноват один лишь я? — голос Серафима звучал невозмутимо, но Сергей ясно видел в его глазах гнев. Красные огоньки то загоравшиеся, то гаснувшие в блестящих как хрусталь радужках, напоминали тлеющие угольки — подуй ещё, и они разгорятся и превратятся в страшный пожар.       — Не хочешь ли ты мне сказать, что тебе помогали черти? — Уголки губ Сергея поднялись в кривой улыбке. Это предположение звучало логично, но едва ли он поверил бы Серафиму, скажи он, что хотя бы часть людей убили именно рогатые твари.       — Не помогали. Помощью такое назвать едва ли можно.       — Ха… интересно. Хочешь свалить всю вину на рогатых?       — Нет, не хочу. Я же не ты.       — В каком это смысле?       — В прямом. Ты делаешь то же самое. Я же говорю: не я один вовлечён в ту историю. Да, я не отрицаю, что я убил многих, но не я один этим промышлял в то время. Так ты спрашиваешь про то, как я противился, да ещё и эту историю сюда приплёл. Неприятную историю… Сергей Николаевич…       — Ладно, перестань называть меня по имени отчеству. Можно просто по имени, — прыснул Сергей, потирая висок, в котором снова запульсировала боль.       — Совершенно никакого воспитания. Некрасиво перебивать, Сергей! Так о чём это я? Ах, да… Про то, что неужели я сопротивлялся жажде крови! Да! Да! И ещё раз да! Ты думаешь, что я упал, умер, очнулся вампиром и сразу побежал всех убивать? Ой, убери эту ухмылку с лица! Не так всё было! Ты думаешь, что моя история началась с того момента, как Пастухов вытащил меня из могилы? Его тоже можно винить! Если бы не его алчность и жажда власти, гнить бы мне в земле ещё сто лет! А я и не против... Я видел бы свою жизнь! Своих брата, мать, отца, сестру... тот мой родной, прежний Питер! Играл бы во снах своих свои сочинения, пил бы кофий и ел свои любимые сладости! Хоть и во сне, но я бы жил свою старую жизнь...       — Постой! — Сергей резко прервал Серафима. «Пастухов вытащил меня из могилы» — эти слова звучали как гром среди ясного неба. Кусочки паззлов начинали собираться во что-то более целостное, уже напоминая какую-то понятную картинку.       — Опять ты перебиваешь! — Серафим картинно взмахнул руками.       — Тебя из могилы достал Пастухов? Главарь одной из местных ОПГ?       Серафим лукаво сощурил глаза и покачал головой. Сергея пробрал этот взгляд — колючий, смотрящий настолько глубоко, что по коже побежали мурашки.       Всё взаимосвязано. Вот поэтому упырь и пристал к девчонке. Андрей не ошибся и не спутал отца Кристины с Пастухом — это именно он и был! Мысли наваливались одна на другую, наслаивались и уплотнялись. Сергей, глаза которого расширялись всё сильнее и сильнее, поверить не мог в то, как всё сложилось. Догадка оказалось правдой. И в какое же действительно дерьмо они вляпались.       — Зачем тебе Кимарина?       — В смысле зачем? — интонация Серафима выражала какое-то удивительно искреннее недоумение. — Влюбился. Вот и всё. Она такая... сладенькая...       Сергей с трудом сдержал смешок. Звучало и выглядело это так, как будто он покашлял в кулак. Но после пришлось приложить немало усилий, чтобы не засмеяться снова, потому что он опять вернулся к обдумыванию ответа Серафима: «Влюбился. Вот и всё».       Нет! Этот урод точно водит его и всех остальных за нос! Всё сходится. Кристина — дочь человека, который вытащил Мецгерского из могилы, и явно вытащил его по чьей-то наводке. Обдумывая всё это, гадая, в чём мог крыться смысл всего произошедшего и происходящего, Сергей заулыбался — хищно, лукаво — совсем на манер Серафима. В любом случае, не хватало каких-то деталей, каких-то зацепок, которые могли бы не просто распутать это дело, но и поставить в нём жирную точку.       Улыбка на лице Сергея мгновенно растаяла. Он посмотрел в блестящие глаза Мецгерского. В голове крутилась одна единственная мысль: «Нельзя позволить ему забрать дневник — там должно быть что-то ещё».       — Ты сюда пришёл не поговорить со мной о тяжбах своей жизни и смерти, Серафим. Хотя я бы с интересом послушал. Правда. Но всё же… Говори уже, что ты от меня хочешь. Дело не только в дневнике, да?       — Совершенно верно.       — Что тебе нужно?       Сергей по-настоящему боялся услышать ответ. И как назло Серафим тянул с ним. Он демонстративно поморгал — до бессовестного искусственно, — явно уже поняв, что Сергея раздражает этот неживой взгляд. Потом Серафим затейливо заулыбался, точно малое дитя, замыслившее какую-то забавную по его мнению шалость.       — Ты был у Кимариной. Наверно, если она ещё жива, то ты даже не пытался к ней приблизиться, — предположил Сергей, взглянув в окно: ему уже не хотелось смотреть на наглую морду упыря. — Не понравилась обстановочка?       — А ты смышлёный, Сергей.       — Я следователь, мне надо соображать хотя бы самую малость быстрее среднестатистического гражданина. Так что ты от меня хочешь? Я-то твои мысли не читаю.       — А я как будто твои мысли сижу и читаю, и читаю, и читаю…       — Ну, похоже на то.       — Делать мне нечего утопать в твоём скудоумии с утра до ночи, Серги-и-ий!       — О! Ты так меня раньше называл в письмах. Почему?       — Да просто хотелось. Мне это казалось забавным… Будет время и обстановка, я придумаю тебе ещё уйму забавных прозвищ! Люблю коверкать имена, всё такое. Это, мне кажется, очаровательно. Я так выражаю к людям, в том числе и к тебе, голубчик, самые тёплые и нежные чувства!       «Он сумасшедший — определённо…» — думал Сергей, глядя на то, как Серафим снова уставился в кружку: его всё ещё была полна чая. Ощутив, как губы расползлись в кривой улыбке, Сергей испугался самого себя — испугался того, о чём собрался сказать. Слова застряли во рту, за зубами и стали разбухать, давя на язык — они желали быть сказанными. Казалось, вот-вот у каждого из этих слов отрастут свои зубы, и они с остервенением вцепятся в язык и вынудят освободить их — обратить в звук, придать им смысл.       Так и случилось. Сдержаться было невозможно:       — Подлей себе крови в чай, вкуснее будет, — предложил Сергей.       Произнесённые им же вещи ошарашили его.       Серафим довольно заулыбался, совсем, как ребёнок, которому разрешили съесть сладость до основного приёма пищи. Чья-то кровь — и правда сладость для него.       — Ты прав. Так будет лучше. Так точно чай заиграет новыми красками!       Не успел Серафим сделать хоть что-то, как Сергей, в упор глядя на него, отчеканил:       — Никого в той комнате ты не тронешь.       — Право, я и не собирался этого делать!       — Но не свою же кровь ты будешь добавлять. Наверно, это совсем не то.       Улыбка Серафима стала ещё шире. Огоньки в его глазах засверкали ярче — пламя разгоралось — голодное, плотоядное пламя, но всё такое же холодное. Чуть влажные зубы разомкнулись, за ними будто чернела пустота, и лишь слегка виднелся кончик поблёскивающего бледного языка.       Сергей догадался, чьей кровью Серафим хочет разбавить чай. Недолго думая, он протянул упырю свою руку — ту самую, на которой был уродливый шрам от укуса. Уж лучше ещё один шрам на руке, чем чья-то смерть в соседней комнате.       — Чудо, просто чудо, что ты выжил, — сказал Серафим, дотронувшись до руки Сергея.       Холодная! Ужасно холодная! Он вздрогнул, ощутив касание самой смерти его ещё живой тёплой кожи. Контраст ужалил. Захотелось одёрнуть руку, но Серафим вцепился в неё мёртвой хваткой, чуть поддался вперёд, согнулся и с животным остервенением вгрызся в плоть зубами.       Резкая, жгучая боль пронзила предплечье от кожи до мышц и костей. Скорчившись и застонав — чуть ли не закричав — от боли, Сергей было подумал, что упырь не просто прокусил ему кожу и мышцы, но и дотянулся клыками до костей и сломал их — настолько сильным ощущался укус.       Тёплая кровь хлынула наружу. Боль в такт сердцебиению запульсировала в руке. А Серафим совершенно буднично, вытирая рукавом кровь со рта и подбородка, подставил свою кружку с чаем под кровавую струю.       — Так-то лучше! Так-то точно будет вкуснее!       — Ты… ебанутый, — прорычал сквозь стиснутые зубы Сергей, схватившись за руку и согнувшись от боли. Она не унималась, а кровь продолжала сочиться из раны, казалось, что всё сильнее и сильнее. Она стекала вниз, пачкая рукава, штаны. Густые капли шумно падали на пол.       А Серафим уже сделал первый глоток. Его серое лицо засияло от удовольствия. Пока кровожадная тварь довольствовалась напитком, Сергей пытался стянуть руку своим же ремнём.       — Эх, милый мой, я бы тебя так и съел! Никого нет слаще тебя.       Сергея передёрнуло от этих слов.       — Но я тебе нужен, ведь так? Говори уже. Сколько можно тянуть? К чему весь этот спектакль? Я сдохну тут быстрее, чем помогу тебе.       — Да не умрёшь ты, успокойся. Тебя сейчас так просто не прибить. По себе знаю. Меня вот долго добивали. Больно было, ужасно больно, но жить хотелось сильнее... Наши тела, они перед полным обращением, до последнего бьются за жизнь, лишь бы не кануть в эту тьму. Плоть — она чувствует, она чувствует, как душа покидает её! Ты уже не единожды был на грани, но отчего-то чудом не умер, ведь так? Наслаждайся жизнью, пока твоё несчастное тело всеми силами пытается её удержать. Пока у него есть эти силы... Потом уже ничего не воротить. Будешь как я и Владимир, в отрыве от собственной не упокоенной души, скитаться от черты до черты, меж жизнью и смертью — будешь холодной пустотой тенью себя, тянущейся к жизни, лишь бы не угаснуть умом и чувствами, ибо покоя тебе не видать — лишь бесцельные голодные скитания!       — Поэтично, — сухо сказал Сергей, не сразу поняв, что буквально повторил ранее сказанное Серафимом слово. Отвращение к самому себе мгновенно отпечаталось тошнотворным привкусом на языке.       — Я, как уже ранее сказал, посетил мою Кристиночку.       — Так. И что?       — Людей там много…       — Когда тебя это волновало?       — В другой ситуации совершенно не волновало бы. Я даже не задумался бы о сложности ситуации. Убить меня затруднительно. Даже если бы слуги Пастухова удосужились сделать, как он просил, а именно отрезать мне голову, едва ли бы это приблизило меня к настоящей окончательной смерти и полному забвению. Нет, едва ли мне суждено это познать, едва ли суждено обратиться в прах и развеяться по ветру. Во всяком случае, я не нашёл действенного способа.       — А огонь? Что если тебя поджечь? У меня найдётся бензин для тебя, — Сергей говорил абсолютно серьёзно, но отчего-то уголки губ всё равно тянулись вверх.       Серафим рассмеялся — заливистый, звонкий смех, но в нём не было ни нотки жизни, ни искорки.       — Ты так щедр, ты так добр и благосклонен. Но, спешу тебя огорчить: прежде меня уже сжигали.       Несмотря на то, что Сергей сам предложил такой вариант убийства Серафима, его пробрало крупной дрожью, стоило услышать, что кто-то уже прежде пытался сжечь упыря. Как бы от него не веяло смертью, он всё же образом своим являл что-то сродни живому человеку, и неволей фантазия Сергея за доли секунды воссоздала страшную пламенную картину. Как бы ему не хотелось прибить собственноручно Серафима, но смерть в огне его пугала отчего-то лично, до тряски.       — Тоже не любишь огонь? — вкрадчиво спросил Серафим.       — Да. Не знаю даже, почему. Вроде в жизни обошлось без пожаров. Но, пожалуй, есть у меня одно яркое воспоминание… Как-то был у нас вызов. Домашняя поножовщина с пожаром. Приезжая на такой вызов, думаешь: ну что может пойти не так? Поди кто-то кого-то прирезал на почве бытового конфликта, а по ходу дела что-то слегка подгорело. Но всё оказалось несколько… несколько… я даже слов подобрать не могу, если честно.       Глаза Серафима горели искренним любопытством, и он внимательно слушал, подперев щёку рукой. Сергей же продолжил:       — Пахло гарью. И сгоревшим мясом. Мы зашли в ванную, и всё было чёрное, в саже, а там в самой ванне… Лежала женщина. Вообще, женщину мы в ней признали не сразу. Её муж, как потом выяснилось, ударил её тупым предметом, но не убил, и он не придумал ничего лучше, чем залить её керосином и поджечь. Думаю, не надо пояснять, что было дальше. Она там сгорела. Живьём. У меня хорошая фантазия, и часто она работает против меня. Глядя на её обуглившийся труп, на сохранившуюся и читаемую гримасу боли и ужаса, я не мог отделаться от образов... Они стояли у меня перед глазами ещё очень долго. Лучше бы этот хрен ножом добил её и потом сжёг, но она горела живьём. Сам мужик решил себя прирезать тем же ножом. Себя он пожалел.       — Какая у тебя ужасная работа, Сергей Николаевич. Даже меня немного от такого... как же это слово... корёжит.       — Приятного в ней не так уж много, согласен. Но не думал, что тебя такие вещи трогают. Для тебя как будто смерть должна быть событием будничным, привычным.       — Я стараюсь быть милосердным в своих делах.       — Странно это слышать от тебя.       — По возможности я стараюсь кусать за горло. По возможности. И при желании. Не все заслуживают милосердной смерти.       — Как, например, тот парень, который хотел со своими друзьями надругаться над Кимариной?       — Ве-е-ерно. Муки таких доставляют радость. Муки таких — это меньшее, чем они могут искупить свои прегрешения.       — Похвально, конечно, что ты заступился за девушку в беде, но, думаю, убивать тех ребят не стоило.       — Почему это?       — Потому что едва ли ты имеешь право вершить правосудие.       — А кто имеет? Ты?       — И я не имею на это права. Для этого существует закон, суд.       Вдруг Серафим рассмеялся. Смех его был истеричным, громким, надрывным. Сергей нахмурился и помрачнел: действительно, чего он мог ожидать от упыря, убивающего всех налево и направо. Вряд ли он считает нужным считаться с конституцией.       — Считаешь себя высшей силой, которой предначертано вершить правосудие?       Серафим резко прекратил смеяться — как будто и не смеялся вовсе. Его взгляд снова стал холодным, а лицо не выражало никаких эмоций. Внимательные глаза всматривались в лицо Сергея, а их владелец не спешил с ответом. Кто-то бы решил, что застал высокомерного мальчишку таким вопросом врасплох, но Сергей чувствовал, что Серафим знает, что ответить — ответ вертится у него на языке — он его смакует, прикрыв дрожащие глаза, обдумывает и прогоняет в голове туда-сюда, чтобы довести до того состояния, которое его точно устроит.       — Что ж, можно сказать и так, — наконец, начал Серафим, открыв глаза и сердито уставившись на Сергея. — Чем я не избранник божий, коли уж смог воспротивиться самому дьяволу и отвоевать свою душу, за которой он по сей день гоняется? Столько десятилетий спустя не оставляет меня! Не оттого ли, что моя душа столь ценна? Лишь души по-настоящему близких к богу так дороги сатане. Подумай об этом. Не с божьей ли помощью я воспротивился ещё большему осатанению? Ты и представить не можешь, насколько я могу быть страшен в своём бессмертном могуществе! И что ты мне говоришь про закон и его справедливость? Ну-ка, расскажи мне о правосудии! Расскажи о справедливости законников тому, кого законники убили без суда и следствия! Я даже близко не был связан с контрреволюционной деятельностью! Ни одной брошюрки к носу не подносил! И скольких людей, не имевших никакого отношения к политическим играм, революции, красным, белым и иже с ними, перебила новая власть, неся за собой новые законы? Не сосчитать, Серёж! Не у всех есть могилы даже! Кто-то так и остался гнить в земле, не имея собственной могилы. Безымянная яма, поросшая спустя годы травой, да и только! И это в лучшем случае. Ты думаешь, я буду считать авторитетными законы, выдуманные теми же политиканами во власти, что не смогли сохранить свою новоиспечённую великую страну, которую с таким восторгом строили на костях уничтоженной ими же империи и разрушенных жизнях тысяч людей? Меня не будут судить потомки циников и плебеев, что возомнили себя вершителями чужих судеб только потому, что они позволили себе сочинять закон в своей новой стране! И то уже рухнувшей в ту же могилу, что и та страна, в которой родился я. Ха! Братская могила! Забавно…       Сергей слушал Серафима, чуть раскрыв рот и изумлённо вскинув брови. Он не мог понять одного: мальчишка издевается над ним, или всё же серьёзно?       — Что ж, я понял твою позицию, — настолько нейтральным и пресным тоном ответил Сергей, насколько это вообще было возможно. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но внутри бушевали эмоции, они захлёстывали всё шипящими высокими волнами — одна за другой, новая сильнее и выше предыдущей, и с каждым разом его всё сильнее и сильнее прибивало к каменистому дну, которое можно было назвать полным замешательством. С одной стороны, Сергей готов был зарядить пощёчину высокомерному, разбесившемуся подростку, который возомнил о себе чёрт знает, что. Никто, даже бессмертный вампир, не имеет права нарушать законы, прописанные в уголовном кодексе. Но с другой, Сергей понимал негодование Серафима, как жертвы жестокой расправы вдруг отхвативших кусочек власти людей, и он ловил себя на мысли, которую всеми силами гнал от себя, но она, точно мерзкая навязчивая муха, продолжала кружить вокруг: «Он имеет право злиться и имеет право так отзываться обо всей этой системе».       Поняв, что от этой мысли так просто не отделаться, Сергей подхватил её и развил, добавив одну важную деталь, вносящую облегчающую душевные метания ясность: «Право он, конечно, имеет злиться и что-то там думать, но не имеет никакого права не подчиняться закону и нарушать его».       — Что, Серёж, я дал тебе пищу для ума? А то гляжу на тебя, гляжу, глаза твои так и сияют умом — загляденье. Неужто это оттого, что мыслительный процесс в них запустился?       — Ой, умолкни, сопляк.       — Да не злись ты, Сергей Николаевич. Я ж это так… красного словца ради, обстановку разрядить. Ты так крепко задумался, что мне даже интересно стало, о чём же все твои мысли. Неужто о том, насколько серьёзны мои изречения? И о том, кто дал мне право считать так, а не иначе, и более того, не только лишь считать, но и выполнять что-то, исходя из собственных убеждений?       — Да мне вообще можно не озвучивать тебе ничего.       — Полноте! Я же говорил: не сижу я в твоей голове безвылазно! НЕ-ХО-ЧУ! НЕ-МО-ГУ! Не вынесу этой радости! Ты как себе это вообще представляешь? Вот сижу я напротив тебя, — Серафим склонился чуть ближе, — и вижу, что у тебя над головой написано? Якобы все твои мыслишки прямо вижу над твоею головой?       Сергей усмехнулся. Нет, он представлял это немного по-другому.       — Я думал, ты их, как бы, слышишь.       — Отчасти это похоже на то. Не могу объяснить.       — А ты постарайся.       — Мы отклонились от темы!       — Ах, да… Кимарина…       Да, Кимарина Кристина. Сергей чувствовал, как мысли набухают прямо в голове, как им внутри неё становилось всё теснее и теснее. Кимарина — не просто дочь Пастуха. Она дочь человека, который вытащил Серафима из могилы, потревожил его сон. Но кто мог надоумить лидера одной из опаснейших ОПГ Ленинграда — ныне Петербурга — лезть в чью-то старую могилу под церковью? Какие такие сокровища там могли быть спрятаны, какие Пастух не смог бы достать другим способом и через других людей? Или, точнее, какие такие сокровища ему предложили за это? Тут оставалось только гадать. Если Серафим что-то и знал, то вряд ли он всё расскажет — из вредности не станет.       Сергею оставалось только молча думать, игнорируя пристальный, пытливый и какой-то отвратительно игривый взгляд Серафима.       Едва ли он верил в то, что Серафим пристал к Кристине от большой любви. Нет, ему определённо что-то нужно было от Пастуха, а Кимарина лишь инструмент в играх двух опаснейших убийц Питера.       Глаза Сергея округлились.       — Ты хочешь похитить её и что-то вытряхнуть из Пастуха? Для этого тебе нужна девчонка?       Сердце в груди подпрыгнуло. Сергей уже решил, что разгадал загадку. Но не успела на его лице засиять победная ухмылка, как хмурое, недовольное и кривящееся от отвращения лицо Серафима вернуло его, торжествующего внутри себя, с небес на землю.       — Сергей, ну, ты скажи мне: ты совсем дурак, что ли?       Сергей от такой наглости чуть было не вскрикнул. Серафим же закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, всем своим вальяжным видом демонстрируя, как он разочарован и даже обижен.       — Чего это я дурак? Тут всё очевидно.       — Ой, ну, Серёж! Ну, дурак ты точно! Концентрированное дурачьё! Если бы мне нужен был Пастух, я бы за ним и таскался, как бездомная собака на Невском за городничим, у которого припрятана под шинелью палка колбасы. Но на кой чёрт он мне сдался? Не спорю, есть у меня кое-какие вопросы к нему, кое-что полезное для меня он знает... Но, нет, Кристина мне для этих дел ни к чему. Она тут совершенно ни при чём. Манипулировать ею, чтобы на что-то подбить её отца? Да в этом нет никакого смысла. Мне, если бы что-то от Олега было нужно, я бы и без этого ему руки-ноги выкрутил, а нужное получил бы. Не согласен?       — Да, пожалуй, в этом есть доля здравого смысла, — согласился Сергей, потирая переносицу. Всё становилось запутаннее и запутаннее. — Но я всё равно не верю, что девка нужна тебе просто так. Едва ли я поверю, что кто-то вроде тебя способен на что-то вроде любви. Ты что-то задумал.       Серафим демонстративно закатил глаза и громко цокнул.       — И что? И что? Расскажи мне! Авось идею подкинешь! Впрочем, ты мне можешь всеми своими увлекательными идеями поделиться со мной по пути в Петергоф.       — Чем я там могу быть тебе полезен?       — Ты совсем не понимаешь ничего, да? Мне всё нужно тебе разжёвывать?       Сергей устало ухмыльнулся, уже не глядя в лицо этого надменного мальчишки. Он определённо любил моменты, когда мог упиваться своим умом, даже если моменты были слегка сомнительны.       — Да, поясни, пожалуйста. Я тебя внимательно слушаю.       Казалось бы, Серафим должен был засиять оттого, что ему дают первенство в диалоге, просят его со всей учтивостью прояснить ситуацию, но вместо этого он снова скорчил недовольную рожу и что-то промычал себе под нос.       — Ты огорчаешь меня.       — Да не тяни ты бедного кота за яйца. Жду подробностей. Чем я могу тебе быть полезен? И почему я должен тебе помогать?       — Что ж. Я не знаю, насколько ты внимательный и как хорошо умеешь анализировать информацию, но, думаю, что её было достаточно, чтобы сделать несколько простых умозаключений. Но так как ты концентрированное дурачьё, я, так и быть, разъясню тебе пару моментов, с которыми ты ещё самолично не ознакомился.       — Да давай покороче. Достал уже…       Серафим насупился точно ребёнок. Его мимика и ужимки, несмотря на подростковый возраст, сквозили ребячеством, приправленным безумием. Неужели, он так себя ведёт абсолютно всегда? Сергей, вспомнив материалы дела и некоторые другие ситуации, засомневался в этом. Нет, мальчишка картинно и глупо дурачится только рядом с ним, с глазу на глаз. Почему — едва ли понятно. Но ясно было одно: Серафиму такие капризные и абсурдные ужимки в его присутствии доставляют удовольствие и, наверно, благодаря им он не впадает в животное безумие. Сергей всмотрелся в восковое, как у истинного покойника, лицо и худощавую фигуру упыря ещё внимательнее. Да, пожалуй, именно сейчас он казался куда более безобидным, чем обычно. Но терять бдительность ни в коем случае нельзя: Сергей понимал, что всё это могли быть лишь хитрые уловки — игры настоящего психа с прогнившими мозгами.       — Голубчик! Дело касается моей драгоценной Кристиночки, и я не могу оплошать. Последствия могут быть непоправимы! Там повсюду люди Пастуха — куда ни плюнь, везде его шестёрки! Смотреть тошно. Нет, я не боюсь их. И Олега я ничуть не боюсь. Я боюсь того, что может стать со мной, если я вступлю с ними в кровавую конфронтацию! Нет, бесспорно, я всех их поубиваю — тут можешь во мне не сомневаться. Однако же, велик шанс, что меня могут серьёзно ранить, и я потеряю много крови. Что кровь для вампира? Правильно, источник жизни. А жизнь у нас что? Правильно, источник вменяемости! Да, Сергей, я боюсь озвереть в процессе и причинить Кристиночке вред. Я не могу этого допустить. Понимаешь?       — Да, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь...       И снова эта улыбка — коварная, плутовская. Всё бы ничего, и её приторную надменность можно было стерпеть и списать на подростковые выходки (Сергей окончательно уверился в том, что несмотря на фактическую дату рождения, мозгами проспавший семьдесят два года вампир оставался в возрасте восемнадцатилетнего паренька, в какой-то мере избалованного буржуйской жизнью и соответствующим воспитанием), но забор клыков заставлял всё внутри трепетать не то от ужаса, не то от отвращения. Осквернённое и искажённое звероподобным, демоническим оскалом лицо очевидного интеллигента вызывало массу разных, противоречивых чувств. Особенно в такой непосредственной близости — особенно при таких обстоятельствах и атмосфере диалога. Всё это ощущалось до смеха абсурдным и неправильным.       — Тогда время обсудить наш план действий! — восторженно воскликнул Серафим и громко хлопнул в ладоши.       — Что ж, я тебя слушаю. — Сергей отчётливо слышал себя, и, несмотря на то, что он пытался держаться и сохранять невозмутимый вид, его голос звучал точно натянутая струна, что вот-вот лопнет.       Сергей догадывался, что задумал Серафим, и прекрасно понимал, что может ждать всех в соседней комнате, если он осмелится отказать этому психу.