"Развратная деревня"

За месяц до отъезда город Т тонул в предзакатной мареве, а наша квартира на семнадцатом этаже была островком отчуждённого бытия. Воздух в ней был густым и сладковатым — пахло разбавителем для масляных красок, дорогими духами матери и чем-то ещё, неуловимо телесным, нашим с ней общим секретом. Мою маму звали Екатерина. Она была женщиной-загадкой, заключённой в строгий костюм бизнес-леди. Её красота была холодной и отточенной, как скальпель: идеально уложенные каштановые волосы, пронзительный взгляд серых глаз, способный за секунду оценить и человека, и сделку. Но за этой броней скрывалась другая Екатерина. Та, что приходила домой, скинула туфли на шпильках и превращалась в мою сообщницу, моего единственного друга и… нечто большее. Наша жизнь была ритуалом, отточенным годами стыда, принятия и странной, извращённой любви. Помню тот вечер. Я стоял перед своим большим холстом в мастерской, что была когда-то гостиной. На нём рождался апокалипсис — футуристический город, пронзающий небо шпилями из стекла и боли, а внизу, в тени исполинских сооружений, копошились крошечные, почти бесформенные человечки. Я писал его в подарок маме перед своим отъездом. Я был одет в её старый шёлковый халат. Он был слишком велик мне, обвисал на моих узких плечах, но касание прохладного шёлка к коже было единственным, что могло успокоить дрожь в руках после долгой работы. Под халатом не было ничего, кроме моего «доспеха» — белого, кружевного бюстгальтера, сдавливавшего мою небольшую, но уже вполне оформившуюся грудь, и таких же трусиков. И, конечно, пояса верности. Холодный металл, привычно обтягивающий промежность, был моим вечным напоминанием и смирительной рубашкой одновременно. Дверь скрипнула. — Сашенька? Я дома. Голос у матери был усталым, но в нём тут же появились тёплые, бархатные нотки, которые она не позволяла себе нигде, кроме этих стен. Я не обернулся, продолжая водить кистью, вырисовывая очередной витраж. — Привет, мам. Как день? Я услышал, как она скинула туфли, прошла на кухню, налила себе вина. Затем её шаги приблизились. Она остановилась сзади, обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Я почувствовал её запах — дорогой парфюм, смешанный с запахом улицы и её собственным, тёплым ароматом. — День был длинным. Как картина? — её руки скользнули по моим бёдрам поверх халата. — Идёт. Хочу успеть до отъезда. — Успеешь, моя девочка, — она прошептала это слово, и по моему телу пробежали мурашки. «Девочка». Для мира я был неудачным парнем. Для неё — её особенной, странной дочерью. Её пальцы нашли замочек пояса на моём бедре. Лёгкий щелчок. Металл расстегнулся. Она не снимала его, просто ослабила хватку. — У меня для тебя подарок, — сказала она, и в её голосе зазвучала та самая, «игривая» интонация. Она отошла, и я наконец обернулся. Она держала в руках маленькую, изящную коробочку. Внутри, на чёрном бархате, лежала та самая «трубочка» — тонкий, гибкий катетер из медицинской стали, предназначенный для уретры. Он был похож на извращённое ювелирное украшение. — Чтобы ты помнила о возбуждении даже там, вдали от меня, — улыбнулась она. — И чтобы ни у кого не возникло лишних мыслей. Надень. Это не было приказом. Это было приглашением к нашему общему ритуалу. Я кивнул, дрожащими руками снял пояс полностью. Моё маленькое, беспомощное достоинство обнажилось. Мама наблюдала с спокойным, почти клиническим интересом, пока я, смазав кончик катетера специальным гелем, осторожно вводил его в себя. Острая, странная боль смешалась с волной удовольствия. Я ахнул. Теперь любое движение, любая эмоция будут отзываться внутри меня этим металлическим присутствием. — Молодец, — прошептала она, подходя ближе. Её пальцы коснулись моего лица, затем скользнули вниз, к кружевам на моей груди. — Ты так красива, когда покорна. Моя картина. Моя плоть. Она развязала пояс халата, и ткань соскользнула на пол. Я стоял перед ней в одном лишь нижнем белье, с катетером внутри, дрожа от стыда и желания. Она обвела меня взглядом, как художник свою модель. — Ложись. На спину. Я послушно лёг на старый, заляпанный краской диван. Она достала из коробочки ещё один предмет — анальную пробку, не большую, но с изящным, фаллическим изгибом. Смазав, она так же нежно, почти медицински, ввела её в меня. — Чтобы ты всегда была заполнена мной, даже когда меня нет, — сказала она, и её голос дрогнул. Теперь я был полностью экипирован. Её творение. Её Саша. Границы между нами растворялись в полумраке мастерской. Она была не просто матерью; она была демиургом, скульптором, лепившим мою реальность, а я — глиной, готовой принять любую форму. Она опустилась на колени рядом с диваном, и её губы коснулись моего живота. Её руки ласкали мои бёдра, обходя те места, до которых нельзя было дотронуться из-за металла и силикона. — Мама… — вырвалось у меня шёпотом. — Тсс, милая. Просто чувствуй. Она знала каждую точку на моём теле, каждую родинку, каждый шрам от детских падений. Её прикосновения были одновременно нежными и властными. Она доводила меня до грани, заставляя кончать впустую, в металлическую клетку, от чего ощущение было сдавленным, неполным и оттого ещё более мучительным. Я стонал, впиваясь пальцами в обивку дивана, а она смотрела на меня с бесконечной нежностью и одобрением. — Вот и хорошо. Всё хорошо, Сашенька. Позже, когда мы лежали вместе на диване, прижавшись друг к другу, и смотрели на огни города за окном, она заговорила о главном. — Ты должна поехать, дочка. Для Оли. Она не выживет здесь. А ты… ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Она называла меня «дочкой», и это было не игрой, а констатацией факта, который мы обе приняли. — А как же ты? — спросил я, уткнувшись лицом в её шею. — Я справлюсь. У меня есть работа. И у меня есть эти месяцы с тобой. Мы сделаем их… незабываемыми. И мы делали. Каждый вечер был вариацией одного и того же ритуала. Она приходила с работы, я показывал ей прогресс на холсте, а затем наступало наше «время». Иногда она была нежной, как в тот первый вечер. Иногда — требовательной. Она могла приказать мне надеть её платье и туфли и пройтись по квартире, пока она смотрела, оценивая мою походку. Она фотографировала меня в разных образах и тут же ставила мои обнажённые фото или свои на заставку телефона. Для нас это было нормой — ещё одним способом быть ближе, стирая последние границы. Однажды ночью, когда гроза обрушилась на город, я проснулся от её крика. Она металась в постели, во сне бормоча что-то о работе, об одиночестве. Я разбудил её. Она посмотрела на меня заплаканными глазами, и в них не было ни капли той уверенной женщины-хозяйки. — Саша… мне приснилось, что ты уехал и не вернулся. Что я осталась совсем одна. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как дрожит её тело. В тот момент наши роли поменялись. Я был не её ребёнком, не её любовником, не её проектом. Я был её якорем. Я гладил её по волосам и шептал, что всё будет хорошо, что я всегда буду с ней, пусть и на расстоянии. Мы лежали так до утра, а гроза за окном бушевала, словно отражая бурю внутри нас. За неделю до отъезда она пришла домой раньше обычного. В руках у неё была ещё одна коробка. В этот раз — просто картонная. — На, — сказала она, подавая её мне. — Для вдохновения. Внутри лежала пачка дорогих листов А3 и набор японских масляных мелков, о которых я мечтал. — Мам… это же… — Я знаю. Твои деревенские закаты должны быть идеальными. В тот вечер мы не занимались нашими играми. Мы сидели на полу в мастерской, пили вино, и она рассказывала смешные истории из своего детства, о деревне, куда я ехал, о тёте Анне, которую я почти не помнил. Она смеялась, и её смех был лёгким и искренним, каким я не слышал его годами. В этот момент я увидел её не как свою мать-тирана и спасительницу, а просто как женщину, уставшую нести свой крест. В ночь перед отъездом я закончил картину. Я изобразил нас обеих — её, в строгом костюме, но с распущенными волосами, и себя, в её халате, стоящими на фоне нашего апокалиптического города. Но город был не страшным, а величественным. И мы держались за руки, две одинокие фигуры против всего мира. Увидев это, она расплакалась. Беззвучно, по-взрослому. — Это самое прекрасное, что я видела, — сказала она. — Я оставлю это в спальне. Чтобы смотреть на него каждое утро. Утром, когда такси уже ждало внизу, она помогла мне надеть пояс верности в последний раз. Её пальцы застёгивали замочек медленно, почти нежно. — Ключ я положу тебе в браслет, — прошептала она. — Но помни… твое тело принадлежит мне. Даже на расстоянии. — Я помню, мам. Она обняла меня так крепко, что у меня захватило дух. — Береги Олю. И… береги мою девочку. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Последнее, что я видел, выходя из квартиры, — это её силуэт в дверном проёме и огромную картину в гостиной, наш общий портрет на фоне руин и надежды...