Замёрзший алый укутать в тёплый снег

То, что Хуа Чэн был омегой - не удивительно. Он родился слабым, тощим и практически бесполезным, а это все признаки того самого отклонения, как говорили в те времена. Едва выжил в младенчестве, а когда мать умерла в раннем детстве, едва выходив нежеланного ребёнка, стал и вовсе парией во всей округе. Его гоняли от мала до велика, редко кто отваживался подать монетку или еды, чаще всего приходилось красть или подбирать объедки. В те времена омеги хороши жили только если были девушками. Это означало благополучное замужество, обильное потомство и радость для мужа, когда жена ждёт тебя с распахнутыми объятиями (и не только). Мужчиной омегой быть стыдно. Мужчина - добытчик и защитник, разве это нормально, что он, подобно женщине может понести? Да и кто захочет себе такое существо в дом? Он был проклят даже без алого глаза, с ненавистью смотрящего на мир. И всё же это не было удивительно. Такие как он, пусть и редко доживали до взрослого возраста, но всё-таки встречались. То, что он после смерти остался омегой - вот, что поражает. Едва живым, едва существующим огоньком от души, не призраком, чем-то меньшим, он всё равно тянулся всем существом к тому, кто отпечатался, выжег свой образ на его сущности. Как призраком хотел прикоснуться, опутать собой, оплести, выполнить все приказы, сделать всё, что угодно. Он мог бы презирать себя-омегу за такое поведение - покладистое, послушное, рабское, как сказал бы кто-то другой, если бы оно не было искренним. Служить ему, оберегать его - это самое лучшее, что могло случиться. Хуа Чэн рад был умирать за него. Снова и снова. До тех пор, пока не останется ни крупинки от его проклятой души. Годы, годы-годы спустя, когда он стал сильнее, смог обрести новое тело, сотни новых, красивых форм, он обнаружил, что суть омеги - это не только запечатление и покладистость, послушность выбранному партнёру. Глупо было умереть, чтобы потом столетиями корчиться и выть от боли. Когда твоё тело сходит с ума, просит, требует ЕГО, не получает и заставляет тебя биться в агонии. Хэ Сюань нашёл его однажды таковым, когда пришёл в очередной раз требовать в долг. Даже Инь Юй, его добровольный слуга и помощник, хоть и догадывался смутно, но не мог знать, где искать хозяина. Черновод, чтоб его, как нутром чуял, куда именно стоит идти, в каком самом дальнем и грязном углу он сможет найти что-то скулящее и жалкое. Омерзительное. Таким себя и чувствовал Хуа Чэн. Когда дверь открылась и в чулан вошёл НЕ ОН, горло само собой издало низкое рычание, и другого демона толкнула взбаламученная энергия. Черновод покачнулся, но устоял на пороге. - Ты... - Проваливай! Прочь! Он скривил лицо так сильно, что было видно даже помутнённым зрением, закрыл дверь и ушёл. Чтобы позже вернуться. С подушками, одеялами, отрезами тканей. Не пахнущими ИМ, но они были мягкими, тёплыми, в них можно было зарыться, укутаться, повалиться. Забыться. Исчезнуть. Представить, что Он задержался. Что вот-вот придёт. Примет, не отторгнет, позволит вдохнуть запах и раствориться. "Небеса, будьте вы прокляты. Ни один омега не должен ждать альфу восемьсот лет". Они не обсуждали случившееся с Хэ Сюанем, тот не требовал прощения долга, а Хуа Чэну горло сводило от одной только мысли заговорить вслух о своём жалком, безобразном поведении. Больше во время жары его ни разу не побеспокоили. Но в логове, в убогом подобии гнезда периодически появлялись новые одеяла и подушки, ведь сам Хуа Чэн даже не собирался следить за порядком. От них неправильно, но приятно пахло морем и сухим ветром. Он опоздал. Опоздал! Снова! Не успел, не догнал, потерял! Запах Его Высочества, альфы, всё ещё уловим в воздухе, и Хуа Чэн выл и скрёб пальцами землю, разрывая могилу. В которой Он был запечатан на годы! Один! Раненый, пронзённый мечом, бесконечно истекающий кровью и не способный умереть. Потому что бог. Потому что бессмертен, даже если у него отняли силы и величие. Хуа Чэн плакал, свернувшись в могиле своего бога, задыхаясь от запаха крови и гнили, слёз и содранной кожи. "Помогите" "Помогите" "Помогите" Как и кто его нашёл - грязного и уничтоженного - не помнит. Холодные руки вытаскивали из земли, несли и успокаивающе молчали. Правильно. Если ты - не он, молчи, не разговаривай со мной, не произноси моего имени. Его тошнило. От грязи, от себя, от жизни. "Ваше Высочество, пожалуйста, найдитесь". Когда они снова! впервые встретились, Хуа Чэн сыграл самую лучшую версию самого себя, которую только мог сотворить. Он скрыл некрасивое, угловатое тело, так резко выросшее и оставшееся костлявым, красивыми одеждами, украшениями, спрятал свой запах, сотворил настоящую магию, распадаясь серебряными бабочками и смотря в лицо Его Высочества сотнями и сотнями глаз. Держать его за руку... Его руки, такие нежные и сильные, так приятно давили на кожу, а запах цветов и дождя, казалось, омыл всё его существо. "Ваше Высочество, я вернулся к вам" Облик Сань Лана шлифовался и составлялся с дотошностью скульптора и вдохновением художника. Каждая ресничка, каждый волосок и даже естественный румянец поверх аристократической бледности. Хуа Чэн не сильно менял себя, он не хотел, чтобы Его Высочество слишком разочаровался, когда (если) увидит настоящий облик. Но он заставлял себя быть мягче, звонче, теплее. Похожим на богатого бездельника, на омегу, которого лелеяли и оберегали для выгодного брака. Он убрал из своего запаха холодные могильные нотки, напоминавшие о смерти, добавил тепла и нежности, чтобы Его Высочеству понравилось. Он не знал, расстраиваться или гордиться собой, что к нему отнеслись... обычно. Как к незнакомцу, как к новому приятному собеседнику и спутнику. "Заметь меня" Его Высочество - настоящий бог, добродушный и мягкий. Он не выделял никого, ему чуждо томление плоти, и даже украденные поцелуи не вызывали ничего кроме смущения и смеха. Хуа Чэн крал и крал - прикосновения, тёплый воздух, застывающий в лёгкий, запах, забившийся в нос и голову. Всё это он крал, как делал с самого детства - украдкой, непринуждённо, нагло. - Я передам вам силы, Ваше Высочество. Я отдам тебе всё. За прикосновение, за обман. За то, что прикрыв глаза и притворившись, я могу мечтать о том, что желанно. Омега внутри него, забитая и раненая, скулила и выла. Грязная, ущербная, никому не нужная даже спустя столетия. Никакой реакции. Ни взгляда, ни слова. Запирая, забивая внутри себя желание большего, он готов был довольствоваться и этим. Только бы не оставаться одному. Он пропустил так много. Он был беспечен и глуп, когда не рассчитал свои силы и отдал слишком многое. Развоплотился, рассыпался сначала на бабочек, а потом на пыль, успев увидеть боль в глазах Его Высочества. Оставив его одного, среди врагов и шакалов, побеждать и разгребать последствия. А когда вернулся, обнаружил, что тело не слушается. Горит, ноет, так больно! Он воплотился в своём самом укромном, самом тёмном местечке, среди затхлых одеял и пары свежих подушек с запахом моря. Разорвал в порыве ярости и скрутился в комок до тех пор, пока не смог снова дышать. Дышать и держать мерзкую тварь в узде, затолкать все эмоции и чувства, чтобы собраться. Надеть красивые одежды, расчесать волосы, скрыть уродливое лицо за повязкой. - Ваше Высочество, я вернулся... Хэ Сюань наблюдал за ним столетиями. Как этот демон, с которым они случайно вцепились в схватке и едва не уничтожили друг друга, взращивал в себе могущество и силу. Пока Хэ Сюань скрыто отвоёвывал власть на море, пожирая и убивая демонов, строя убежище за водопадами, на самой глубине, где никто, кроме глупых костяных драконов не нарушал его покой, Хуа Чэн с шумом и помпой заявлял о себе на суше. Он выбрал звонкое, красивое имя, он мстил за своего бога с одержимостью безумца, учился драться, красиво говорить, этикету и манерам. Всё, что Хэ Сюань как образованный молодой господин получал с молоком матери, с наставлениями родителей, Хуа Чэн изучал урывками, с жадностью уличного оборванца, в рекордные сроки постигая науки и искусство битвы. И всё ради чего? Не ради себя, чтобы воцариться в призрачном царстве и довольствоваться посмертием, не ради мести, сжигающей мёртвую душу. Ради бога. Бога, для которого он был одним из сотен тысяч. Бога, который, смеясь, легко и ловко зациклил, завязал на себе чужую жизнь. Бога, который не помнил его. Не узнавал, не признавал, не чувствовал. Хэ Сюань потёр ноющий живот и устало прикрыл глаза, свесив голову. Впрочем, ему ли об этом рассуждать.