Замёрзший алый укутать в тёплый снег

Когда он наконец смог вернуться... Хуа Чэн был счастлив. Он мог быть рядом со своим богом пусть не как пара (кто бы на его месте посмел в таком признаться), но как поддержка, опора... Его Высочество был рад, он обнимал и смеялся сквозь слёзы. Хуа Чэн был счастлив услышать, что нужен. Что дорог, что по нему скучали, его оплакивали. Этого не случалось ни разу за все его смерти. Пока не случилось... то, что случилось. Хэ Сюань (измордованный до неузнаваемости и харкающий кровью, когда Хуа Чэн его нашёл), говорил, что это произошло рано или поздно. Хуа Чэн с ним, поостыв, согласился, но легче от этого не стало. Ши Цинсюань, наблюдавший впервые яростную драку между омегами, был в шоке и ужасе, что даже не попытался разнять ревущий и рычащий комок, только поддерживал шатающегося демона, которому (Хуа Чэн не собирался извиняться перед этой сволочью, нет, он заслуживал быть избитым на глазах у своего тупого альфы) списали десятую часть долга. Может быть помочь остыть и не озвереть от ужаса помогло осознание, что у самого Хэ Сюаня тоже ситуация была не сахарная. Плевать. Хуа Чэна настиг жар через несколько дней после возвращения, когда он занимался делами Призрачного Города и вообще не ожидал такой подставы от собственного, давно мёртвого организма. Мозги отключило, едва он успел добраться до гнезда, в котором оставались слабые оттенки запаха Его Высочества (он снова крал вещи, да). Его скрутило в тугой жгут, энергия забурлила, а в горле скреблась жажда. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Хэ Сюань, который как раз и почувствовал его отвратительное состояние по духовной связи, почти за шкирку закинул Се Ляня в ту грязную, мерзкую конуру, где Хуа Чэн и должен был проводить своё время. Он накинулся на Его Высочество подобно обезумевшему зверю, он тёрся, звал его, извивался и просил сделать хоть что-нибудь. Он отвратителен. Его Высочество, его милый и добрый, невинный, не искушённый бог, не мог противостоять тому количеству страсти, которое на него изливал сошедший с ума демон. Он неловко прикасался, пытался дозваться до рассудка, но в итоге тоже поддался и упал в жару. Хуа Чэн, помнивший прошедшие ночи, дни и снова ночи, чувствовал себя отвратительно. Нутро переполняла божественная энергия, а глаза пекло от слёз. Его Высочество, мягкий и оробевший, поднял на демона широко распахнутые глаза. - Сань Лан... - прошептали любимые губы, подрагивая. - Сань Лан... Прости, прости меня, я... я не хотел, я не хотел, правда... Его Высочество боялся даже коснуться такого отвратительного существа как он, и Хуа Чэн улыбнулся сквозь разбившееся сердце. - Гэгэ, всё в порядке, не беспокойся, - его сердце впивалось осколками в горло, но улыбка была ровной и тёплой, а взгляда не коснулась распирающая боль. - Это просто... физиология. Такое иногда случается. Он набросил покрывало на своего бога, и сам поскорее укутался в простынь, хотя больше всего сейчас хотелось рассыпаться на тысячи бабочек и никогда не воплощаться снова. Но он не мог. - Гэгэ так расстроен, потому что хотел кого-то другого, а не своего Сань Лана? - заставил себя насмешливо улыбнуться и склонить голову к плечу. Его Высочество хлестнул его кромкой одеяла в смущении. - Сань Лан! Как ты можешь говорить об этом! Он больше ни слова не скажет о том, что произошло. И скорее удавиться, сожрёт свой прах, чем допустит подобное снова. - Гэгэ голоден? - улыбается и щурит целый глаз (лишь потом в ужасе поняв, что Его Высочество видел это отвратительное лицо без повязки). Бог смущённо кивает. - Сань Лан... в порядке? Было больно? Прямо сейчас. - Всё в порядке. Такое случается. Такое случается - ты не нужен и не желанен. А затем случилось... случилось что-то ещё. Черновод в очередной раз припёрся неясно зачем. Не вину же замаливать, правда же? Остановился, распахнул в недоумении пасть, выгнул брови, шумно принюхиваясь. - Какого... Ты же мёртв. - Я в курсе, - прорычал Хуа Чэн сквозь зубы. Боль разрывала и грозилась уничтожить его хрупкую телесную оболочку. Хэ Сюань молча подвернул рукава и силой заставил его перевернуться на спину, выпрямиться из полного боли комка, который он сейчас из себя представлял. Пережал какие-то энергетические точки (какого чёрта они сработали на мёртвом теле?!) и молчал всё то отвратительное время, пока Хуа Чэн... Пока его тело исторгало из себя это. - Один вопрос, нет, два, - пробормотал Хэ Сюань, с ошарашенной мордой укачивая комок тряпья в руках. - Как ты вообще это сделал и сколько и как умудрялся скрывать? - Как будто я хотел, - прорычал Хуа Чэн, кропотливо штопая свою оболочку духовной энергией. Его Высочество не должен ничего заметить, ни следа, ни отголоска от того, что сейчас произошло. - Он мой альфа, чёрт возьми, природе, видимо, плевать, что я мёртв, это просто случилось. И долго?! Долго ли?! Едва ли прошло тридцать дней, как это уже запросилось наружу! Я ответил на все твои вопросы?! Черновод кивнул, выглядя искренне расстроенным. - Что? - Получилось, потому что он твоя пара. Только поэтому? Хуа Чэн раздражённо дёрнул плечом. - Откуда мне знать? Его Высочество - бог, а я - Непревзойдённый. Может ещё и поэтому. Может из-за всего. Дай посмотреть, что там. На него посмотрели недовольно и даже с укоризной. - Это ребёнок, Собиратель Цветов. - Это отродье, что сожрало уйму энергии, а затем попыталось разорвать моё тело в клочья, - закатился единственный глаз. - Дай сюда. Хэ Сюань бережно передал ему свёрток и остался стоять совсем рядом, будто не был уверен в здравом рассудке демона. Хуа Чэн взглянул в уже разгладившееся личико и вздрогнул. У отродья не было ничего от Его Высочества. Два алых глаза, смотревших с до омерзения знакомого лица. Он плохо помнит себя в детстве, но даже сейчас может представить, на кого будет похоже это... существо. Едва не бросил на пол, шарахаясь в отвращении. Хэ Сюань подхватил кулёк и прижал к себе, выглядя искренне разозлённым. - Какого ты?! Хуа Чэн задохнулся бы, если б ему в принципе был нужен воздух. То, что из него вышло... маленький монстр, отвратительно похожий на него самого. Отродье, с рождения приторно пахнущий омегой. Чудовище, взявший всё только от демона, породившего его, но ничего от бога, без которого это подобие жизни в принципе не смогло бы зародиться. Кроме того, оно не было ни человеком, ни богом, ни демоном, а всем вместе. Монстром, рождённым от монстра. Красноглазое, с острыми чёрными волосами и белой кожей мертвеца, под которым билось живое сердце. Чудовище тянуло из него энергию прямо сейчас, каким-то неведомым образом и выглядело... так же отвратительно, как Хуа Чэн в его возрасте. Хун хотел бы убить его, избавить от грядущего подобия жизни, от участи быть никому не нужным, беспомощным и отвратительным... но не смог. Не смог оказать единственную милость порождённому от его души и плоти существу. Не смог, потому что отродье взглянуло ему в лицо и улыбнулось. Даже чудовища хотят жить, правда, Хун-эр? - Я буду приходить к нему, - пробормотал Хэ Сюань, внимательно наблюдая, как отродье тянуло его волосы. Это прозвучало как обещание, как угроза, как предупреждение. Хуа Чэн вскинул голову на Непревзойдённого. Что-то внутри скреблось сказать: нужен - забирай. Но он промолчал. Отродье издало звук и повернулось к Хуа Чэну. Ужасные глаза. - ! - вскрикнуло отродье, метнувшись на встречу. За прошедший год оно выросло невероятно быстро и теперь было похоже на ребёнка пяти-шести лет. Хуа Чэн лишь надеялся, что, достаточно повзрослев, отродье поспешит убраться куда подальше. Хотя бы туда, где Хуа Чэн не будет натыкаться на него так часто. Оно почти не разговаривало, носило белую шёлковую повязку, но всегда норовило вцепиться, едва ли завидев приближение демона. Маленькая расчётливая тварь зубасто улыбалась и жадно жрала энергию, в которой ей не могли отказать. Инстинкты или природа, или же собственные воспоминания, но Хуа Чэн не мог выбросить отродье, пока оно не станет достаточно самостоятельным и сильным, не мог отказать в пище и крове, в энергии, которую из него тянули так жадно. Отродье попыталось подлезть под руку, напрашиваясь на ласку, которую ему ни разу не дарили, и Хуа Чэн отступил назад. _________________________________________________________________ Се Лянь без приглашения пришёл в Дом Блаженства, но ведь оно ему и не нужно, правда? Господин Чёрных Вод и вовсе настаивал, что Сань Лан всегда рад, когда Его Высочество посещает его дом, даже если его самого нет. Потому Се Лянь, устав от божественных дел, почти инстинктивно направился туда, где его всегда ждали. Он подождёт Сань Лана, и позже напросится на чай. А там и заночевать, украдкой втягивая тёплый, чуть припорошенный смрадом смерти запах. Се Лянь вообще не чувствовал ничего до... до того. И всё же его тянуло даже тогда, альфа, грешная и страстная часть его сущности, скалил клыки и рычаще подталкивал к тому, чтобы быть рядом, ближе, защищать и заботиться. И всё же Се Лянь всегда был тем, кого опекают, о ком беспокоятся. Только... только единственный раз, когда он позволил этой части себя забрать контроль... И почти потерял всё, что у них было. Он видел полный ужаса взгляд своего Сань Лана, видел, как он изо всех сил старается вести себя спокойно и ровно, будто его не ранили в самое сердце, не воспользовались, не вторглись в момент уязвимости и слабости. Он извинялся и извинялся, снова и снова, клялся себе и ему, что больше ни за что и никогда, и всё равно, даже когда казалось, что всё забывается, проходит, когда Сань Лан сам называл то чарующее и сокровенное, что произошло между ними, моментом помешательства и слабости... сердце сжималось от боли. Се Лянь привык быть богом... Но это действительно больно, когда даже твой самый дорогой человек не видит в тебе ничего, кроме бога. Чувствуя себя нежданным гостем, прошёл по всей резиденции, старательно обходя то место, от которого веяло смешанным запахом и воспоминаниями, пока не услышал звук, который вообще не мог здесь быть. Се Лянь вошёл в приоткрытую дверь и увидел... ребёнка. Маленького, лохматого ребёнка в серо-чёрных одеждах, играющего с сундучком крупного жемчуга, нанизывая его на нити и придумывая узоры. Тихое хихиканье оборвалось, и к нему обернулось малое личико, на половину перекрытое белой повязкой. Дитя склонило голову к плечу, безумно напомнив... напомнив Сань Лана. - ... Сань Лан? Склонил головку к другому плечу, колючие, непослушные волосы перекатывались по плечикам от каждого жеста. - Ты - Его Высочество, - звонким, но твёрдым голосом сказал ребёнок. Он поднялся с колен, отряхнулся и поклонился, заставив Се Ляня опешить. - Кто ты? Ребёнок дёрнул плечиком и принялся разматывать повязку с лица, тугую, наложенную в несколько слоёв. Моргнул, глядя в пол и наконец взглянул Се Ляню в глаза. Боги, какие это были глаза. Два маковых поля, горящих на детском личике. У Се Ляня отвратительная память, и всё же это лицо он не мог забыть. - Сань Лан? - переспросил он глупо. - Не зови так, - покачал головой ребёнок, пряча руки в рукавах. - Он расстроится. - Кто он? Как тебя зовут? - Мама не дал мне имени, - пожатие плечами. - Он думает, что я не слышу, как он меня называет. Но Сюань-гэ зовёт меня А-Лянь. Ты тоже можешь. Се Лянь прижал руку к лицу, чтобы не разрыдаться. Кто ты? Господи, что это за ребёнок, с лицом его возлюбленного и невозможно ранеными глазами? - Сюань-гэ? - зацепился разум. - М. Он приходит иногда. Всем грустно из-за меня, но он всё равно приходит. - Гэгэ? Где ты? - раздался любимый голос совсем рядом. Сань Лан зашёл в распахнутую дверь и замер на месте, с его лица сошли все краски. Ребёнок было дёрнулся к нему, но заставил себя стоять смирно, только смешно и грустно закрыл глаза ладошками. - Сань Лан, что здесь происходит? Его демон грустно улыбнулся, и без того горчащий запах стал удушающе-горьким. - Ничего такого, что стоит твоего внимания. - Не стоит моего внимания? - едва не вскипел Се Лянь. - Сань Лан... Сань Лан... ты прятал этого ребёнка, не рассказывал, не говорил о нём. Боги, я представить не могу, откуда он... Кто... Чей он? - Мой, гэгэ, - признались ему с обречённостью смертника. Позади Се Ляня раздался тихий-тихий всхлип. - Не ругай его, - проскулил ребёнок, не открывая лица. - Он... он не виноват. Не виноват, что я родился. От ребёнка пахло омегой, такой же маленькой, испуганной омегой, как пахло от Сань Лана. Се Лянь разрывался, кого из них обнять первым. В итоге, не отрывая взгляда от поникшего мужчины, он подхватил ребёнка на руки, и с ним подошёл ближе. Взгляд Сань Лана заметался, будто он пытался убежать. - Сань Лан, - позвал ласково. На него смотрели до невозможности ранено. - Сань Лан, мой милый Сань Лан... Чей это ребёнок? Хуа Чэн моргнул, сморщился лицом, зажал было рот, и в ладонь признался: - Твой, гэгэ. Он плакал. Он плакал так горько и жалобно, что сердце разрывалось. - Прости, прости меня, я не хотел этого, если бы он только был похож на тебя, прости, прости. Хуа Чэн плакал, пока Се Лянь замер, поражённый и не понимающий слов. - Мама не любит моё лицо, - произнесли рядом с ухом ровным, нарочито лишённым эмоций голосом (не должны быть дети такими, не должны быть!). - Мама не любит меня, потому что я - это он. И ребёнок улыбнулся той же тёплой, утешающей улыбкой, какую Се Лянь видел от своего демона. Спрыгнул на пол и вцепился в ногу рыдающего в ладонь Сань Лана. - Всё в порядке, если ты меня не любишь, - говорил он своей матери. - Всё правда в порядке. Я люблю тебя, я люблю тебя. Сань Лана эти слова и вовсе сломали напрочь, и он осел бы наземь, не придержи его Се Лянь. Вцепился, вжался лицом и заплакал так горько, будто все беды мира обвалились на его плечи. - Прости, прости, прости, я не хотел. Я знаю, что не же... не нужен, да и кто захотел бы... Прости, прости меня. Осознание, все эти оговорки, вся боль во взглядах, когда думал, что не видишь, все эти ломкие улыбки, ребёнок, который говорит, что всё в порядке, если его не любят... Всё это складывалось в единую картину. Се Лянь почувствовал, как лицо стало влажным от слёз. Уткнулся в колючие, непослушные волосы. Альфа внутри взвыл и требовал немедленно успокоить, укутать собой, обезопасить. - Мой бедный Сань Лан, - прошептал он, целуя в макушку. - Мой глупенький, мой драгоценный, - даже всхлипы, любое движение замерло, когда слуха достигли эти слова. - Ты не можешь быть нежеланным. Я... я думал, что обидел тебя, что набросился, использовал, когда ты не был готов. Я надеялся, что однажды... однажды ты снова... - щёки залил румянец, - позволишь мне. Снова целовать тебя, обнимать, снова быть единым целым. В любое другое время он бы просто-напросто сгорел от смущения на месте, но сейчас собственный дискомфорт утаптывался в пол, лишь бы донести, достучаться. Сань Лан отстранился и попытался выпутаться из объятий. Нет уж. Се Лянь внутри кричал от ужаса, понимая, к чему, к какой боли привело недоразумение, глупые слова, должные служить утешением и заботой, а на деле раз за разом разбивающие сердце. - Ты лжёшь, - выдохнул ранено, и сам замер от ужаса. - Нет. Не лгу. Ты желанен. Ты единственный. Ты... если ты хочешь. - Гэгэ лжёт мне, - повторил с упорством ребёнка. - Всё в порядке, я знаю, что чудовища никому не нужны. - Чу... Что ты такое говоришь?! - Омеги. Мужчины. Бесполезные, омерзительные чудовища, - он выплёвывал каждое слово, будто отрывал от себя куски плоти. Пряча взгляд. Се Лянь чувствовал, как зрение помутнело от слёз. - Кто же тебе вбил это в голову, глупый? - едва ли не на единой ноте провыл он, прижимая к себе, обвиваясь вокруг. - Кто говорил тебе эти ужасные слова, Сань Лан? Ты любим, мой любимый, мой желанный. Драгоценный, единственный. Пожалуйста-пожалуйста, поверь мне. Хуа Чэн плакал так долго и горько, что разрывалось сердце. Се Лянь удерживал его бьющую фонтаном энергию волнами своей и чувствовал, как в их сплетение вливается третье. Ребёнок... А-Лянь смотрел взволнованными, алыми как маки, как самое горячее сердце глазами и обнимал, пока не оттолкнут. - Откуда у него такое имя? - спросил Се Лянь, поглаживая прикорнувшего демона у него на коленях. Тот пробубнил что-то ему в живот. - Чего-чего? - Тупая шутка Черновода, - ответили уже внятно. - У меня не было для него имени, и эта рыба придумала соединить наши имена. Хуа Лянь. Се Лянь расплылся в улыбке. - Мы обязаны поблагодарить Господина Чёрных Вод за чудесное имя для нашего ребёнка. Хуа Чэн приподнялся на локте и изумлённо посмотрел в ответ. - Нашего ре... - Разве он не прекрасен? - будто не видя его замешательства, кивает на прикорнувшего с другой стороны малыша. - ... не вижу ничего красивого, - скептично и упрямо. - Он похож на самого красивого для меня человека, - улыбнулся Се Лянь, целуя их дитя в лоб. А-Лянь издаёт милый, урчащий звук и жмётся ближе. - Он такой милый, моё сердце разрывается от любви к вам. Сань Лан, его милый, недоверчивый и неуверенный Сань Лан, смотрит в ответ с глуповатым, оторопевшим выражением лица. Се Лянь не может удержаться, чтобы не поцеловать его. Он больше не будет спрашивать разрешения. Он будет касаться, целовать и нежить в объятиях своего возлюбленного до тех пор, пока тот не поверит. И... возможно однажды он сможет с той же теплотой и любовью посмотреть на их ребёнка, с которой дитя смотрит в ответ. _________________________________________________________________ Отродье Это было первое, что оно услышало от своей матери. Матери, голос которой был грубым, а руки холодными. Его не хотели, не желали и не любили. Три факта, которые оно поняло раньше, чем смогло заговорить. Оно было умным, не похожим на других маленьких существ, беспомощных и несознательных. Оно будто уже однажды жило, но забыло всё напрочь, только разум оставался крепким и целым. Его не любили. Оставляли часто одного, но делились энергией, которую оно жадно пило, набираясь сил. Быстрее вырасти. Быстрее научиться ходить, говорить, двигаться. - Мама! - Не зови меня так. Ему запретили и это, потому что мама не любил его. Его лицо, его голос, всё его. Потому что мама не любит себя, а оно так похоже. Мама не любит его, оно это знает и привыкло. И всё же... Энергия, не злая, не колючая, обволакивает изнутри и наполняет силой. - Мне жаль, - говорит мама, когда оно притворяется, что спит. - Мне жаль, что ты совсем как я. Омега. Мальчик. Чудовище. Сюань-гэ запрещает говорить о себе теми словами, которые вьются в голове матери. - У меня нет имени, - говорит отродье, и золотые глаза (ему нравится цвет) сощуриваются в ухмылке. - Я дам тебе его. Хуа Лянь. - Что оно значит? - Спроси у матери, когда у него мозги на место встанут. Сюань-гэ был добрым, даже если совсем отрицал это. Он приносит игрушки, драгоценные ракушки, ларцы, полные затонувших сокровищ. Учил прятать их от мамы. - Почему? - Много будет знать, скоро состарится, - скалился острыми игольчатыми зубами и разрешал трогать их руками, шутливо щёлкая челюстями. А-Ляню нравилось слушать о том, что однажды мама полюбит его. - Почему ты так думаешь? Сюань-гэ, игравшийся вместе с ним как кошка с котёнком, закатил золотые глаза. - Потому что твой отец обязательно обо всём узнает и наведёт порядок. Он по-другому не может, везде сунет нос. - Отец? - М. Такой весь воздушный и светлый, ни с кем не спутаешь. А-Лянь действительно узнал его сразу же. Не только по запаху, родному и тёплому, не по голосу, впервые услышанному. Мама не любит его, потому что не любит себя. Потому что кто-то когда-то сказал маме, что чудовищ не любят. Может быть А-Лянь и чудовище, но никто и ничто не заставит его не любить маму. _________________________________________________________________ - А-Лянь! Скорее иди сюда, ужин готов! Мальчик, почти юноша, обернулся и махнул рукой отцу. В руках он держал по венку. Один из ромашек, один из маков. Отец рассмеялся, когда он влетел в его объятия и наклонился, чтобы на него надели алый венок. - Сань Лан, мне идёт? Мама, вольготно лежавший на кушетке, сел и прищурился. Единственный глаз был полон тепла и нежности. - Ты прекрасен, мой бог. А-Лянь потоптался, почувствовал ободряющий тычок в лопатки и подобрался к маме, протягивая венок. Мама смотрит в ответ пронзительно и долго. И наклоняет голову, чтобы принять украшение. Садится, затем встаёт и чуть приминает венок рукой, чтобы получше держался. Отстукивает нервно ногой и хмурится в ответ, когда А-Лянь, знающий все жесты движения, сдвигает брови на переносице. Вздыхает и произносит на пробу, впервые. - А-Лянь. И. Впервые. Не. Отстраняется. Когда в него влетают с объятиями. Прохладная, чуть тёплая рука касается колючих, непослушных волос.