haunt me, then

      Стать Призраком — Гоустом — означало убить Саймона Райли, отказаться от людских желаний и нужд, потому что призрак не может желать или нуждаться. Всё, что от него осталось, — имя для отчётов «Погиб в бою» и смертоносный фантом в собственности британского правительства, нечто, существующее ради одного: целиться и стрелять, когда прикажут.       Гоусту не позволено иметь собственного мнения по этому поводу: кто-то вроде него был бы слишком опасен без направляющей руки. Так уж устроена его жизнь, и это работает. Работает так хорошо и так долго, что Гоуст вспоминает имя Саймона Райли только в своих снах. Словно его и вовсе никогда не существовало: все его фотографии были изъяты из файлов, вычищены с жёстких дисков.       А потом Джонни МакТавиш всё разрушает.       Поначалу ничто в МакТавише не побуждает Гоуста задержать на нём взгляд. Просто молодой сержант, ещё не сломленный этой работой; энтузиазма чуть в избытке, как на вкус Гоуста, хоть и явно с опытом, раз Шепард завербовал его в «Один-четыре-один». И всё же — по-прежнему зелёный во всех смыслах этого слова, поэтому Гоуст игнорирует его так же, как и любого другого новобранца, пока тот не проявит себя.       Зелёным МакТавиш остаётся недолго. Шепард предаёт их, а МакТавиш получает пулю, и Гоуст заставляет его поддерживать разговор, чтобы убедиться, что тот не истёк кровью посреди улиц. Происходящее — чёртово месиво из убийства Теней, в котором Гоуст прокладывает себе путь к церкви, отслеживая успехи МакТавиша, попутно обучая того тонкостям партизанской войны, пока сам он копается в глубинах памяти, выискивая самые неудачные шутки, потому что раздражённый МакТавиш — живой МакТавиш.       Где-то по пути Гоуст привязывается. МакТавиш заставляет его хотеть. Призраку не положено прислушиваться к уговорам живых, но когда МакТавиш всеми правдами и неправдами, подколками и уговорами пытается уломать его снять маску, он почти забывает, кем — чем — является. Потому что он хочет, чтобы его увидели. Так долго он был больше вымышленным, чем реально существующим, что не смог бы узнать себя в толпе, не смог бы нарисовать собственное лицо, даже если бы сам Бог попросил его об этом.       Гоусту не позволено иметь собственного мнения по этому поводу — так уж устроена его жизнь.       Где-то по пути он начинает желать, чтобы это изменилось.

***

      Проблема жизни, полной травм, заключается в том, что ужасы не прекращаются, пока Гоуст не в сознании. Его кошмары — это воспоминания, что гротескно трансформируются и искажаются до тех пор, пока мёртвая проститутка из времён юности не улыбается ему, скаля кровавые зубы; пока тело родной матери с пробитой в голове дырой и скованными трупным окоченением суставами не пытается его обнять; пока сам он не может выбраться из гроба и черви не сжирают его заживо. Поэтому он спит как можно меньше и принимает так много стимуляторов, что иногда у него трясутся руки. Редкий день голову не режет глухой болью от недостатка сна и невозможности глаз правильно адаптироваться к яркому свету — но всё лучше, чем альтернатива. Когда преследование тем, что должно оставаться мёртвыми и погребённым в земле, переходит из наследственного в анатомическое?       Крайнее убежище «Один-четыре-один», любезно предоставленное Ласвэлл — небольшой сельский дом в богом забытом месте, координаты которого, согласно настояниям женщины, были известны ей одной. Явно не рассчитанный на четырёх здоровых мужиков, поэтому Прайс, МакТавиш, Газ и Гоуст вынуждены ютиться в тесноте, буквально дыша друг другу в затылки в те редкие моменты, когда никто из них не занят сбором разведданных по Макарову. Но стоит МакТавишу и Гоусту остаться наедине, в то время как Прайс и Газ отлучаются на рекогносцировку, Гоусту дышится чуть легче. Не совсем легко, только не с маской на лице, но меньше народу — меньше повышенной бдительности. И хоть контроль его безупречен, рука его всегда — пусть на долю секунды, но всё же — тянется на инстинктах к ножам, стоит кому-то подойти слишком близко.       Жить так близко к МакТавишу — само по себе упоительная агония. Говоря о пытках: Гоуст потратил годы на оттачивание своего мастерства — то, чем он в какой-то мере гордится. Это искусство, требующее крепкого желудка, но никак не аппетита. Однако МакТавиш, казалось, был рождён изголодавшимся по истязаниям, учитывая, как каждый божий день он испытывает стойкость Гоуста на прочность. Считает своим долгом вывести Гоуста на разговор, выведать его мысли на какую угодно тему: начиная от разведданных миссии, и заканчивая особенностями миграции птиц в Северной Америке. Встаёт рядом с Гоустом и подаётся ещё ближе, словно Гоуст — сгусток долбаной гравитации, и ей невозможно противостоять, из неё невозможно выбраться. Готовит для Гоуста и извиняется, когда не может состряпать что-то экстравагантное из простых продуктов, имеющихся под рукой. Ведёт дневник, и однажды Гоуст ненароком видит рисунки собственной маски, её бесчисленные наброски на бесчисленном множестве страниц.       Что хуже всего, он разрушает безупречный контроль Гоуста, став первым человеком, коснувшимся его кожи с тех пор, как умер Саймон Райли.

***

      К моменту, когда утром дождливого вторника МакТавиш входит в кухню, Гоуст уже на ногах и несколько часов как занят: точит ножи, устроившись за местной жалкой пародией на стол. Поверхность слишком мала, и одна опора короче остальных, поэтому, когда МакТавиш облокачивается ладонями о столешницу, чтобы посмотреть на проделанную работу, всё летит к чертям.        — Вот дерьмо, прости, Элти, — МакТавиш протягивает руку, намереваясь вернуть съехавшие ножи обратно в аккуратный ряд, одновременно с Гоустом, и мозолистые пальцы МакТавиша скользят по костяшкам его руки. Гоуст словно хватается за оголённый провод — резко отдёргивает кисть прежде, чем мозг успевает принять осознанное решение. Случайно режет палец о нож, над которым работал, отстранённо отмечая: определенно достаточно острый.       Прежде чем он успевает сделать что-либо ещё, МакТавиш хватает его за запястье и тянет к раковине, подставляя руку под струю воды и оценивая серьёзность повреждений. Жалящий укус мелкой царапины — ничто по сравнению с ударом молнии, которой ощущаются руки МакТавиша на его коже.       От контакта его ведёт, топит мозг туманом и настороженным напряжением, бьёт внезапной слабостью прямиком под колени, пока клетки его тела пытаются запечатлеть в памяти прикосновение. Гоуст теряет себя, плывёт в этой дымке, пока МакТавиш что-то бубнит себе под нос и тащит аптечку для перевязки раны.       — Ты в порядке, Гоуст? — спрашивает МакТавиш. Его касание настолько нежное, что Гоуст с ужасом чувствует, как горло печёт, сжимает раскалёнными тисками. Интимность взгляда в глаза человека, когда отнимаешь его жизнь, — ничто по сравнению с жаром тела МакТавиша, тем, как МакТавиш обращается с ним, словно он — нечто хрупкое, что МакТавиш не может рисковать сломать. Как Гоуст может быть в порядке, когда такой человек, как МакТавиш, видит в нём что-то, заслуживающее не одного лишь насилия?       МакТавиш всё ещё не отпускает его, и Гоуста бьёт мелкой дрожью. Он представляет, что чувствовать руки МакТавиша на своей коже — то, как ощущалось бы прикосновение ангела: ничего, кроме праведного огня, уничтожающего всё, что не в силах очистить. Останутся ли на нём следы ожогов, когда они разъединятся, или он наконец прекратит своё существование в этой промежуточной форме, станет полным отражением своего позывного? Он не знает, что предпочёл бы.       — Гоуст? Что не так?       Говорить сейчас означало бы принять участие в собственной вивисекции, но Гоуст уже словно обнажён до костей перед МакТавишем. Слова, будто протащенные сквозь мотки колючей проволоки, вырываются из его горла:       — Я хочу, чтобы ты меня коснулся, Джонни.       Его заявление падает, как граната, к ногам МакТавиша; и теперь от МакТавиша зависит, бросит ли он её обратно в попытке спастись, или же напротив – кинется прямо на снаряд и уничтожит себя, поддержав стремление Гоуста вернуть хотя бы малую толику той человечности, которой его когда-то лишили.       — Я касаюсь тебя, — бормочет МакТавиш. Большим пальцем прочерчивает размашистую дугу по тыльной стороне ладони Гоуста. Смотрит, как тот вздрагивает в ответ, и повторяет движение. — Оу.       МакТавиш не тянется к маске, понимает, что Гоуст сейчас — бомба замедленного действия, и нет права на ошибку, нельзя перерезать не тот провод. Вместо этого он заводит руку под нижний край толстовки Гоуста, укладывает на тазовую кость. Гоуст прикусывает язык, пока не чувствует знакомый привкус меди во рту — последний оплот реальности, и Гоуст цепляется за него, чтобы не умереть прямо здесь и сейчас. Любопытные пальцы МакТавиша скользят вверх, гладят кожу на боках, смещаются на живот. Гоуст прикрывает веки, лишь бы не видеть благоговейного взгляда МакТавиша, но этим только усиливает ощущения. Он между молотом и наковальней, и Гоуст снова открывает глаза. Губы МакТавиша розовые и влажные. Гоуст хочет попробовать их на вкус.       — Позволишь помочь? — спрашивает МакТавиш. Тянет за незавязанные шнурки чужих джоггеров, ожидая разрешения. Именно в этот момент сигналы от остальных частей тела наконец достигают мозга, и Гоуст внезапно понимает, что возбуждён до боли. Шум в ушах достигает критической отметки. Рана на пальце пульсирует в такт бешеным ударам сердца. Гоуст кивает.       Он ошибался тогда, насчёт интимности. Ничто не сравнится с тем, как МакТавиш медленно приспускает его брюки до бёдер, гладит по бокам, словно шуганную лошадь, готовую сорваться с места. Гоуст полагает, что отчасти так и есть. Он не был настолько выбит из колеи с момента своего первого назначения, и хотя адреналин и бешено клокочет в его крови, он застывает, как изваяние, припечатанное к полу. Теперь он весь на милости МакТавиша.       Подобная уязвимость тошнотворна — унизительна. МакТавиш судит его тело не только по его способности создавать трупы — единственному, для чего оно когда-либо было нужно. Что он должен делать, когда МакТавиш обнаружит, что этого недостаточно? Он не может отпустить Гоуста теперь, когда Гоуст знает, каково это — быть тронутым божественностью.       МакТавиш облизывает собственную руку, а затем плюёт в неё для пущей верности. Нет никаких знаков, никаких предупреждений — ничто не может подготовить Гоуста к тому, как МакТавиш обхватывает его член. Звук, который вырывается из него, нечеловеческий, как у дикого животного, попавшего в капкан. Спину выгибает дугой так резко, что голова врезается в кухонные шкафы позади. На этот раз боль не заземляет; всего лишь ремарка, отдалённый раскат грома посреди лавины удовольствия, столь ошеломительного, что вынести его практически невозможно.       Гоуст впивается пальцами в бицепс МакТавиша, сжимая с такой силой, что ещё до конца дня на коже расцветёт идеальный синий отпечаток руки.       — Джонни...       — Всё в порядке, Гоуст, — шепчет МакТавиш. — Ты в порядке, ты отлично справляешься. Чёрт, знал бы ты, как ты мне нравишься.       Что-то в Гоусте ломается. Он всхлипывает, когда кончает, от осознания того, что МакТавиш не счёл его неадекватом. Тело заваливается вперёд, на МакТавиша, и тот подхватывает его без колебаний. Вытирает сперму Гоуста о свои штаны, после чего ведёт чистой рукой вверх и вниз по позвоночнику Гоуста.       — Ты в порядке, — повторяет он на ухо Гоусту. — Как насчет того, чтобы помыться и немного отдохнуть, да? Посидим в тишине?       Гоуст обессиленно кивает, уткнувшись МакТавишу в плечо. Лавина сошла, и теперь он должен сам выкарабкиваться из-под обломков.       По крайней мере, теперь он знает, что кто-то будет искать и ждать его, пока он прокладывает себе путь наверх.