Night blues

Белые полупрозрачные занавески лениво колыхались, движимые сквозняком из открытого балкона. Их туманное месиво смешивалось с предрассветной серостью утра, создавая причудливую атмосферу. Адриан, чувствуя бегущие по коже мурашки, медленно подносит сигарету к губам и затягивается. С улицы доносятся редкий шум машин да мяукание парочки хвостатых, которых он прикормил на свою голову. Простыни рядом с ним начинают копошиться, и оттуда же раздается тихое-полушипящее: — Мелкий, ты же понимаешь, что орать они не перестанут? Адриан, игнорируя вопрос, тушит сигарету о дно старой жестяной банки от колы, стоящей на полу у кровати, потягивается, ерошит волосы… — Если их не заткнешь ты, то это сделаю я, и поверь слову великого… — грозный монолог прерывается подушкой, внезапно упавшей сверху, и ехидным смешком. — Да понял я, понял, могучий воитель. Не урчи, сейчас все решим, — он нехотя поднимается с постели, чертыхается, когда до него доносится особенно холодный порыв ветра, и выходит на балкон. Шугает двух котов — ребята так-то неплохие, думается ему, только сучиться любят. Впрочем, не ему судить, сам покладистым характером не обладал, и начинать не планирует. Одна же кошачья порода. Откуда-то сбоку раздается апатичное: — Тоже не спится, киса? — Бэт, по привычке своей полностью растрепанная, в предрассветной серости одетая лишь в белую майку, уже наполовину съехавшую с одного шоколадного плеча, с тускло мерцающим огоньком тонкой сигареты казалась заблудшей богиней, способной раствориться с первыми лучами солнца. Адриан опирается на кованную ограду балкона, свешивая руки, и наполняет легкие прохладным воздухом с легкой ноткой никотиновой вишни. Бэт, такая потрясающая и такая понятливая, его молчанием нисколь не заинтересованная, лишь продолжает тихо курить. Так и стоят, каждый на своем балконе, меж которыми и полметра не наберется. Стоят. Молчат. А небо тем временем все светлеет. Меж тем, до них доносится тихое бормотание и Адриану на плечо тяжело приземляется ворчащий комок: — Куда ушел-то, спать бы еще и спать, а ты чего делаешь, непутевый? — маленькая ушастая голова потерлась о его щеку. Бэт тянуче произнесла: — Тебе ли не знать, темнейший, что в это время лоа особенно игривы и хитры, а вы так восприимчивы к их шепоту, — Бэт тяжело вздыхает и поворачивает голову в их сторону — даже отсюда слышу, как бурлит в ваших венах кровь и гудит воздух. Адриана тянет усмехнуться, может скотить парочку каламбуров, но он лишь передергивает плечами, чувствуя как пульсирует не до конца зажившая спина, и еще больше перевешивается за ограждение. Вот не то чтобы он не верил в непонятное нечто, к чему принадлежит Бэт, да и кому верить, как не ему, но относиться в полной степени серьезно все еще не выходит. Плагг, сменивший гнев на милость из-за почтения в голосе говорившей, поднимается с адрианова плеча, медленно тащится в ее сторону и плюхается в буйство темных волос. До Адриана донеслось его шипение: — Ты знаешь, как правильно просить, канцо, так попроси. Попроси и мы поделимся. Звенят многочисленные браслеты на тонкой руке, когда Бэт поднимает ее вверх и тянется погладить мелкого соблазнителя. — Благодарю, темнейший. Почту за честь разделить с вами дым и рассвет, — Плагг нежится под ее рукой, копошится в чужих кудрях и тихонько мурчит, совершенно не обращая на легкую иронию в ее голосе. Бэт смотрит на Адриана, подмигивает ему и перебрасывает пачку своих сигарет. Адриан салютует ей двумя пальцами и усмехается: — Кто бы знал, как по нраву мне такие ритуалы. А позже, докурив, но все равно кипя жгучей энергией, он превращается, обрастает привычной черной шкурой и изчезает с неприметного балкона где-то на окраине Парижа, оставляя за спиной холодную постель, молчаливую Бэт, оставляет Адриана и его ворох мыслей далеко позади. Оставляет и бежит. Бежит так быстро, как только может, стараясь обогнать рассвет. Рассвет нового дня, новой жизни, нового разочарования и боли, чьей-то радости, что обходит его стороной. Бежит легко, подставляя ветру лицо. Может люди никогда и не исчезают до конца с улиц, но город, город умеет засыпать. И вот в первых лучах холодного еще солнца он все еще спит, готовый проснуться в любую минуту, и это мертвое молчание улиц холодит душу, даруя вместе с тем ощущение свободы, ласкающей кончики пальцев. Розоватые в отблесках крыши мелькают под ногами, напоминая стальные облака. На каждом прыжке он зажмуривает глаза и представляет, что падает в пропасть. Бежит, используя шест в самый последний момент, игнорируя искореженные ростки надежды на то, может быть, даже прямо сейчас, рука неосторожно соскользнет, или он, вовсе не успевая опереться, отправится в последний свой полет. Усмешка сама показывается на потрескавшихся губах, медленно перерастая в негромкий смех. Он бежал бы только вперёд, не оглядываясь, купаясь в объятиях рассвета, в не успевшем сбежать еще ночном холоде. Жаль только — всему приходит конец. Скала Собора высится прямо перед ним, загораживая осколок восходящего солнца, но это совершенно не то, что его могло бы остановить. Не сейчас, не здесь. А что бы могло?.. Он ускоряется, напрягаясь в прыжке так, что чувствует, как по не до конца зажившей еще спине ползет змеями кровь. Но это, это того стоило. Немного усилий, немного липкого на лопатках, и он встречает новый день, сидя на узком парапете башни, одной рукой обнимая мифическое уродливое существо, разделившее с ним этот леденящий рассвет и казавшееся сейчас самым близким существом, что у него есть. Усмешка еще больше корежит губы, заставляя лопаться сухую кожу, даря ощущение соленого на языке. Но пока он способен ее изображать, то значит будет жить и делать то, что должен.