Night blues

Адриан просыпается медленно, мучительно медленно и лениво, чувствуя как на голой спине кто-то медленно копошиться. Он тяжело вздыхает и почти гортанно хрипит: — И тебе доброе утро, vòlè. В ответ Адриан слышит лишь фырканье, но непонятные действия на спине прекращаются и на подушку рядом падает маленькое тельце. Несколько мгновений одни зеленые и удивительно раскосые глаза смотрят в другие такие же, но поменьше. Секунда. Другая. — Эй! Да я же несерьезно! — Плагг лишь ворчит, фырчит и снова зарывается в подушки, но уже глубже, почти скрываясь в белом хлопке. Адриан расслабленно переворачивается на спину, затем также тягуче-неторопливо садится на постели, потирая укушенный нос, и вдруг понимает, что делал мелкий негодник — вылизывал его разошедшиеся от ночных побегушек по крышам швы на спине. Он потягивается, впервые за долгое время чувствуя как раскаленные шипы терновника боли, обычно опутывающие его, опадают, перестает чувствовать себя оголенным куском истекающего кровью мяса и это, это так прекрасно. Он дышит глубоко, медленно, никуда не торопясь, снова потягивается, ерошит волосы. И как был, лишь в одних боксерах, идет на балкон, по пути захватывая полупустую пачку сигарет. В доме отца приходилось ныкаться, следит за остатком запаха сигарет на одежде, по несколько раз чистить зубы, а теперь скрываться не от кого, вот и дымит Адриан, не переставая. Не смотря на раннее утро, внизу уже копошатся люди, тянет ванильной сдобой из пекарни напротив, а на периллах кованного ограждения ждет парочка его бродячих котов-дружбанов, начавшая тут же наперебой мяукать. — Bèl, у тебя такие интересные друзья... — тут же раздается насмешливое справа. Что ж, не только котов. Амаль был братом Бэт, кожа его отдавала корицей, длинные пушистые и непослушные волосы струились по плечам, забитым непонятными, явно непростыми, символами. Амаль и Бэт — ну вообще-то Betje, но с французским акцентом оно звучало отвратительно — были братом и сестрой, жили в соседней квартире и именно с ними он лишился своей девственности. В ритуальных целях на праздновании Дня Мертвых, конечно. И знаете, если бы бродячее сердце Адриана не было бы давно занято и время от времени не опадало пеплом, то Амаль давно бы поймал его в свои сети. Адриан сажает одного из котов себе на плечи, облокачивается на ограждение и закуривает: — О чем ты? Амаль делает глоток из своей кружки, лениво чешет кожу над кромкой низко сидящих шорт, кивает на мурлыкающего Адриану на ухо кота и поясняет: — Я про них, bèl. Они очень голодны и просят их накормить. Но вот таких изощренных ругательств не слышал даже я, — он проказливо улыбается и добавляет, — парочку запомню. Адриан делает затяжку и усмехается в ответ. Снова затягивается и продолжает поглаживания наглой морды, что-то мурлыкающей на ухо: — У вас опять была какая-нибудь из тех особых ночей? — Амаль на это лишь дергает уголком полных губ. — Если и была, то только у Бэт. Пришла под утро, провоняла всю квартиру перегаром и чужими духами, на вкус как мерзкая липкая сладость скажу я тебе. Не умеет она партнеров выбирать, хотя приводила она как-то к нам... — закончить не успевает, сбивается прилетевшей из недр их темной и таинственной квартиры подушкой,— Но-но малышка, я же только о хорошем! — Fèmen bouch, moun fou! Адриан, смеясь, уточняет: — Ты же понял, о чем я. Кошак вылизал мне всю спину — я несколько дней гонял с мясом наружу, а теперь там уже почти зажившие швы. Подумал, у вас опять ваши непонятные ритуалы за стенкой были, вот он перебрал силы. Амаль выпрямляется, кидает подушку обратно в квартиру и вполне серьезно отвечает: — Да нет, сегодня пустая ночь, хотя погоди... — отворачиваясь, кричит в пустую и темную балконную дверь, — Cheri, èske ou te fè nenpòt kontra ak pi fonse a? Ответа они стоят и ждут, два полуголых придурка, несколько минут. Затем Амаль кивает в тишину, расслабляется, снова облокачиваясь на перилла, и кидает Адриану: — Подкури, она сейчас выйдет. Адриан бросает свой окурок в наполовину заполненную жестянку, заменяющую ему пепельницу, достает из свой пачки две сигареты и делает, как ему велено. Первая затяжка насыщает легкие никотином... Леди была тем, кто оживил его. Тем, кто не давал слететь с катушек окончательно. Той, что была самым — да еще наглый маленький кошак — дорогим существом для него. И Коту этих двоих с лихвой хватало. Как и Адриану. Им обоим. И именно потому, что милая Леди — его дорогое сокровище, он пересаживает ее в ночной темноте, горящей желтым заревом городских огней, к себе на колени, прижимается к шее, тихо урча: ну же, малышка, расслабься. Она смотрит недовольно, несильно отталкивает его голову. Кот не сдается, упрямо возвращаясь, обворачиваясь вокруг нее — не расцепить. Пробегается когтями по ее ребрам, щекоча. Она бьет по рукам, но с колен не слезает. По тонкому фарфору ее щеки влага. По черноте его костюма — тоже. Он медленно вытирает ее лицо, убирает мешающую челку. Она всхлипывает. Он мурлычет. Она колотит своими маленькими ладошками по его спине. Он — гладит. Ночные улицы под ними тихо тянули тоскливую песнь никогда не умолкающей жизни. Где-то играла скрипка уличного музыканта, зовя утонуть, раствориться среди проулков и тупиков, безнадежности и одиночества. Он слушал, как она задыхается, она — его дыхание. — Маленькая моя, я же здесь, — шепчет он. — Глупый, дурной Кот… — стонет она. Ее хрупкие плечи вздрагивают, заходятся в судороге. — Зачем все так? За что… — шепчет она. Тихо, тоскливо, безнадежно. Смиренно. — Почему так больно? Ненавижу. Ненавижу-ненавижу-ненавижу… Договорить не успевает, он накрывает ее губы своей ладонью. — Ну-ну, Леди. Не ври, не стоит. Ты… Она перебивает: — Нет, не смей. Ненавижу. — ...Любишь его. Я ведь прав? — Нет, нет-нет-нет. Ненавижу так сильно, что… — Врешь, милая. Кому и зачем только? — Кот обхватывает ее заплаканное лицо руками, заглядывает в глаза — синее, бездонное море, сейчас вышедшее за свои берега. Леди молчит упрямо. Вжимается в него сильнее, утыкаясь в плечо, вдыхая терпкий запах его пота, смешанный с чем-то необъяснимо знакомым, обманчиво родным. И скулит, скулит, скулит. — Ох, Леди… — он отодвигает ее от себя, смотрит мгновение, вглядываясь в то, что прячется под ее маской. И нежно прикасается к вишневым обкусанным губам своими. Медленно — не целует даже — ласкает, успокаивая, делясь своим теплом, поддерживая, подхватывая над пропастью безумия. Она отвечает зло, кусает до крови, взрывается своими чувствами. Давит на грудь, опрокидывая на спину — он позволяет. Седлает его, прижимаясь всем телом — он разрешает. Она играет своим языком, острым сейчас, несдержанным с его — он нежно отвечает. Она откидывается внезапно назад, поднимает голову, падая в ночное бездонное небо — он держит ее, не давая окончательно упасть. Леди в своем костюме горит яркой искоркой, туманно мерцающей в падающем на нее свете. Искорка с разбитым сердцем. Искорка, которой он не даст погаснуть. Но все это остается в забытье темноты, безмолвным обещанием тайны на губах. А сейчас, сейчас у них одна сигарета на двоих, один и тот же вкус на губах, один на двоих рассвет. Рассвет нового дня, новой жизни, чьей-то радости, нового разочарования и боли, скользящий розовым по крышам. Леди сидит рядом, болтает ногами над пропастью улиц, купаясь в первых холодных лучах вместе с ним, крепко держа его за руку. Он тихо мурлычет ей что-то неразборчиво-нежное, она подпевает. И так из раза в раз, изо дня в день идет чередом их жизнь. Она стремится вспыхнуть, искрясь яростью своей силы — он не дает, ловит и успокаивает, окутывая тишиной своей тьмы. Он ломает себя, раздирая до внутренностей, изничтожая черной липкостью терзаний, упиваясь своей ненужностью — она не дает, освещает его своим светом и собирает обратно. ... И почему Адриан всегда не курит по две сигареты за раз? Тонкие пальчики пробегаются по его лицу и нежно забирают одну из них: — Потому что это вредно, — читает его мысли Бэт, из раза в раз удивляя его. Малышка вышла на балкон в одной белой полупрозрачной майке, еле доходящей до середины бедра, а лохматое буйство кудрей цвета темного шоколадка, как и у ее брата, обрамляет сонное лицо, на котором еще осталась размазанная темно-бордовая помада и разводы темных теней. Она с наслаждением затягивается, а потом отбирает у брата кружку и отпивает: — Ты же знаешь, что твой темнейший недалеко ушел от Барона? А значит любит бурбон и хороший ямайский ром, сексуальную энергию, запах опасности и смерти, ну и отсюда, очевидно, что и сильной тоски, — Бэт поднимает на него свои темные глаза, смотри нежно, но неотвратимо продолжает, — так что все зависит от того, как ты провел свою ночь и чем после этого поделился со своим лоа. Адриан молча отворачивается, спускает почти уснувшего кота с плеч и усмехается самым уголком губ: — Как часто я забываю, что он не просто животное. И думает о том, что наволочки подушек, шершавые и заскорузлые от слез, надо бы бросить в стирку.