О судьбе

      Солнце уже встало, вынуждая поднять себя с постели и возвращаться к обязанностям. Составлять план по разоблачению мутных делишек Сюйрудан, разбирать рутинные бумаги и рефлексовать. Над тем, что сказал. Над тем, что не смог.       Солнце катилось по небосклону огромным, неприятно ярким диском. От лучей хотелось спрятаться, они словно слышали все его мысли, обнажали, мешали. Заставляли таять все закованные в тысячелетний лёд дурные чувства. Вся эта грязь вытекала из запрятанных уголков разума зловонной жижей, пачкающей всё на своём пути.       И он им поддавался. Из раза в раз. Стоило взять в руки очередной документ и через время слова начинали превращаться в нечитаемые символы. Нечитаемые и неважные. Неинтересные.       Кого вообще волнует дань из клана горных демонов и добытый ими хрусталь, когда на кону целый мир.             Порой Цинхуа казалось, что вот-вот он подберёт нужные слова, найдёт, как объяснить Бинхэ всё так, что тот… Что? Исправится? Перестанет чувствовать то, что чувствует? Какой же бред.       Он отложил очередной свиток, устав от попыток вникнуть в текст, и провёл ладонями по лицу. Тело не казалось собственным. Всё казалось каким-то не таким, каким должно быть.       Он поднял ладони к глазам, уныло рассматривая то виднеющиеся сети вен, то пятна от чернил, то кривой шрам на кончике мизинца.       Подумать только…       Каково это? Не помнить всего себя, не знать, кто ты есть и откуда брались твои шрамы, пятна и всё прочее. Каково это, когда всё, что тебе оставила жизнь это лоскуты? Какие объяснения вообще могут сработать?       Да и звучали эти черствые объяснения хорошо только в голове, в реальности же, пытаясь произнести их самому себе, мужчина ежился от их едкости и бессердечности. Логика… Она в них была. Но она была и в злости Бинхэ. В его нежелании менять свой способ справиться с ситуацией.       Более того, в его чувствах логики было раз в десять больше, чем в любых доводах, которые мог придумать мозг Цинхуа.       Убедить Бинхэ изменить своё мнение было возможно только если предложить ему нечто равноценное. Что-то способное разорвать все эти паразитические связи без каких-либо потерь для него.       Способы были. Только не помню я, черт бы их побрал!       Цинхуа сел прямо и схватился за виски. Ему кровь из носу требовалось освежить свои ранние воспоминания. И если не получится вынудить ничего даже из них, то сделать всё так, как сделал бы любой другой человек. Провести исследование. Благо места, где были зарыты вековые работы мудрецов, демонов, заклинателей и прочих обитателей этого мира, он помнил ввиду их малочисленности.       Он не знал, что именно сотворил с Бинхэ мир ввиду не четко прописанного сюжета. Тогда ему это казалось жутко драматичным. Вырезать этот кусок текста, ни слова читателям о том, что там творилось. На несколько десятков глав Бинхэ стал действительно недоступен, Цинхуа писал только про то, что происходило во внешнем мире. А потом Бинхэ вернулся. И Цинхуа был прав — ажиотаж был бешенный, всё были в восторге. Не от случившегося с полудемоном, а с тем, какие яркие чувства это событие вызывало у других персонажей и у них самих. Писатель собой гордился. Трепетно вырисовывал каждую деталь нового образа Бинхэ. Неверное, он заигрался в погоне за драмой, не сумел уследить за собственными словами и породил то, что породил.       Воспоминание всплыло в голове вспышкой.       Цинхуа почувствовал, как от резкого осознания вдруг что-то ухнуло в груди. Сердце будто оборвалось и начало проваливаться куда-то вниз, в пустоту.       Слова напечатанные в главе третьего тома всплыли перед глазами ярко, жгуче.       Он попытался встать с места, но пол ушёл из-под ног. Он свалился оземь, даже не заметив, как падая разодрал в кровь щеку и вырвал клок волос, зацепившись за ручку на шкафчике под столом.       Тело затрясло, как в припадке.       Он помнил, как это было. Как ломило спину, сгорбленную над ярким монитором ноутбука, и как вдруг в голову пришла шальная мысль, что всего, что он понаписал как-то маловато. Что Бинхэ страдает недостаточно ярко. Недостаточно отличается от окружающего мира.       Великолепная идея! Почему бы не прописать, как эта ядовитая скверна пронизывала тело полудемона хаотичными потоками, не имеющими никакой структуры и порядка. Как рвала и без того подпорченные духовные вены. Сводила с ума. Туманила разум.       Цинхуа зажмурился и замычал от отчаяния.       Наверное… Наверное, этот мир все-таки был не просто наказанием. Ему… Требовалось осознание. Того, кем он становился, гоняясь за всё более красочными описаниями.       Он понял. — Я понял, — словно в бреду прошептал он пытаясь встать на трясущихся ногах. — Да теперь-то я… Я вспомнил! Я понял!       Хотелось плакать. Но слезы всё также упрямо отказывались приходить. Их просто не было.