О судьбе

      Бинхэ больше ничего не произнёс, но Цинхуа как на яву слышал ещё один вопрос, который тот так и не решился озвучить. Как я могу это сделать?       Он не мог, не тогда, когда вся его сила была построена на ненависти. Заклинатель вздохнул с горечью и вдруг обречённо и грустно отозвался: — Тогда тебя не станет.       Его глухой голос прорезал мягкий навес тишины, будто резонанс прошёл и вернул напряжение в комнату. Они лежали впритык,       прикасаясь плечами, но его слова вдруг так отчётливо прочертили пропасть между ними, что дурно стало. Может быть дело было в том, с какой убеждённостью это произнёс сам Цинхуа. Может быть в том, что вопрос Бинхэ был вовсе не вопросом, а ответом.       Они лежали в этой неприятной тишине часами, пока ночь не перетекла в сумерки, а те в рассвет, но так больше ни словом не перемолвились, пока Бинхэ невозмутимо не встал с кровати и не пересёк в три длинных шага пространство до двери. Тогда он остановился и, приоткрыв дверь, сказал единственную фразу, прежде чем быстро уйти: — Может быть это не у меня задница тощая, а у вас толстая.       Цинхуа не рассмеялся. От этой сомнительной попытки вернуть шутливый настрой стало только ещё грустнее. На глазах выступили две одинокие слезы. Неужели все останется неизменным? Неужели трагедии никак не избежать? Изнутри что-то возмущённо продолжало истерить. Это же я автор! Я же всё прописал! Как может быть так, что я не могу изменить, переписать?!       Только вот поздно, выдумка обратилась в явь и ничьей воле не подчинится, сколько текст не правь.       Цинхуа как-то почти позабавленно впервые подумал о том, что вся эта ситуация длиною в жизнь была каким-то ебаным сюром. Неизвестно правда какая ещё из. Может он просто свихнулся? Лежит где-нибудь в дешевенькой психиатрической клинике в окраинах Ханчжоу в Палате с живописными видами. Мобэй — наверняка санитар какой-нибудь на самом деле, а Бинхэ — молоденький новый руководитель отделения. Первый скармливает таблетки, иногда даёт тумаки, срывая недовольство, второй шутки-шутит, шуры-муры с санитрками крутит да и вообще живёт свою лучшую жизнь. Свободный псих в психушке, конечно, самомнение и чсв до небес… Вот сознание Небесным демоном и нарекло…       Может члены семьи тоже приходили. Только в виде кого? Мама точно бы захаживала поплакать над сыном. Как же такой потенциал и вдруг на те, потенциал в топку, сына в дурку. А все вложенные в его развитие деньги и труд вообще в никуда, получается.       А ведь психушка тоже платная штучка.       От попыток представить свою нынешнюю ситуацию как продукт собственного больного разума сделалось смешно и печально одновременно. — Ага, а перепады настроения из-за того, что я колесики за щёки прятал, пришлось санитару Мобэю главного подключать, тот виртуозно отвлёк, скормил, — хотелось рыдать и смеяться с собственных мыслей. — А Цинцю кто? Отец начальника, который в детстве сына ремнём стегал? А что? Логично, вот тот и устроился в ту же психушку работать, отцу мстить… Про руки-ноги орёт сам Цинцю, в смирительной рубашке небось или ремнями привязан к кровати… О, ироничненько-символичненько… Цинхуа помолчал секунду, вытирая слёзы. — О, вспомнил шутку! Девушка, вы в своëм уме? Я в нём не бываю! Хуже было некуда, но я постарался… потому что нет такой проблемы, которую я бы не смог создать. — В том числе воспроизвести жуткую трагедию вместо мира с сахарной ватой, плюшевыми единорогами и трёхметровыми бабочками… За окном уже во всю светило солнце. Пели цветы, птицы… Птицы не летали. Цинхуа спрятал глаза от яркого солнечного света в сгибе локтя и недовольно скрипнул зубами: — Всё-таки на актёрский нужно было поступать… Нужно было вообще никуда не поступать.