Неудавшееся счастье

Снег тяжёлыми хлопьями бьет по стеклам деревянных окон, пока по ту их сторону ссора двух молодых людей переходит всякие границы разумного. Длинноволосый парень на повышенных тонах выясняет отношения со своей девушкой. Он криком пытается достучаться до неё, используя дешёвые манипуляции; как ни странно, она всегда верит ему. Когда на лице Андрющенко и мускула не дрогнуло, Лёша начинает злиться. Его тяжёлая рука несётся в направлении белоснежного лица, вымазанного солёными слезами. Такое в их квартире происходит крайне часто, почти каждый день. В эти моменты Лиза может успеть увернуться, либо же настолько уставший хиккан мимо бьёт кулаком в стену, ещё больше злясь из-за собственной неуклюжести. Иногда Лиза не успевает отмахнуться или ответить, и тогда по соленому от слез лицу всё же проходят грубые ладони. После очередного замаха девушка непроизвольно отшатывается, больно ударяясь о железную входную дверь. Уже через пару минут она бежит на последний этаж, где я, как и обычно, жду ее. Она в спешке поднимается по кривой, треснувшей лестнице, с трудом забираясь на белый подоконник. Я же, как и всегда, тушу дешёвую сигарету и, складывая окурок в импровизированную пепельницу, гляжу на пугливого уличного кота, что порой ошивается здесь, когда идут дожди или снег. Сегодня он, забившись в угол, жалобно глядел на нас, прося ласки и тепла. И я понимала его. Молча обнимаю Лизу, зарываясь в ее чёрные, будто смоль, волосы, смотрю на снежные виды за запотевшим и грязным стеклышком небольшого окна. В такой же пугающей, но столь любимой тишине я веду её в свою квартиру. На самом деле, конечно, из моего там лишь сумка с вещами. Я, по правде говоря, живу в заброшенной квартире без единого документа уже больше года вместе неизвестными людьми. Жительница квартиры, не имевшая никаких родственников, скончалась лет десять назад, в связи с чем жилплощадь пустовала и я перебралась сюда. Сюда Лиза часто приходит ко мне после ссор с Лешей. Она мне рассказывает многое об их отношениях, и, кажется, доверяет. Часто я не только психолог, но и лекарь, ведь порой он бьёт её достаточно сильно. Например, в последний раз я обрабатывала ей рану на спине. Почему же она терпит его? Хотя бы потому, что уйти не может. Не может, и всё. Он её даже в магазин не выпускает, а тут уйти. Ко мне она ходит по трубам, что, конечно, звучит достаточно опасно, но на деле не совсем так. Иногда Лиза также, как и сегодня, пробегает меж дверьми чужих квартир в очень давно крашенном зелёной краской подъезде. Я заботливо кутаю девушку в теплое одеяло с немного нелепой расцветкой, единственное в этой брошенной квартире. В треснутую кружку с идиотской картинкой и чайным пакетиком внутри я, не задумываясь, лью кипяток, добавляя два кубика сахара. Лиза садится напротив окна. Она, захлебываясь слезами, рассказывает о жестоких поступках своего личного демона, когда я отчаянно пытаюсь успокоить её, вытирая солёные дорожки на белоснежном лице тонкими пальцами. Мне больно, неприятно видеть её такой. Я ни в коем случае не осуждаю её эмоции, да и мне льстит чужое доверие. Но я не хочу видеть то, как ей неприятно, как она плачет. Пару раз я дралась с её придурком из-за того, что он запретил нам общаться. Но, конечно, нас это не остановило. Мы стабильно два раза в неделю встречаемся у излюбленного подоконника, гладя бездомного кота. Я курю, а Лиза читает мне нотации о бесплодии и раке лёгких. Она, кстати, ничуть не раздражает меня. Мне наоборот нравится ее начитанность. Мне нравится в ней абсолютно всё. Её улыбка и смех, которые она упрямо ненавидит, фигура, мировоззрение и характер. Я также очень люблю её внешность, очаровательные бровки, которые она мило хмурит, ругаясь, и тёмные глаза-угольки. — Я так хочу спать, — говорит Лиза под самое утро, когда слишком устает разговаривать, и мы, обнимаясь, засыпаем на старом диване. Я целую её в висок, получая ответный поцелуй в шею. Глажу чувствительные рёбра, и, слушая тихие вздохи под ухом, наконец проваливаюсь в царство Морфея. Наутро Лиза по первому звонку любимого, игнорируя все возможные логические доводы, несётся на первый этаж, целуя в щеку на прощание. А через несколько часов на ошейник все того же уличного кота она крепит маленькую записку, с тем, как же все прошло. Посмотрев запись, я в железном мусорном ведре, как и всегда, со слезами на глазах, сжигаю клочок бумаги, пересыпая небольшое количество пепла в пепельницу, чтобы никто не нашёл.