Bloodflood

Цзян Чэн, конечно, мог бы сказать, что ничего не предвещало беды этим злосчастным утром, но ведь на самом деле ещё как предвещало. Наличие Вэй Усяня поблизости всегда только её и предвещает, и подобное могло произойти в любое из их совместных утр в школе, но произошло именно сегодня, когда им предстоит ужин со всем семейством Лань. Впрочем, и тут удивляться нечему. Вселенная никогда не была благосклонна к Цзян Чэну, поэтому разбить нос о ребро ладони Вэнь Чао, нанёсшего удар исподтишка прямо в основание, — это, пожалуй, самое предсказуемое завершение внезапно завязавшейся потасовки в школьном дворе. Впрочем, опять же, не совсем внезапной. Внезапное — это когда ничего не предвещало, а у него Вэй Усянь под боком, который совершенно не знает, когда следует заткнуться. Точнее, ещё хуже: знает, но не может! — Откуда в тебе вообще столько крови? — говорит Вэй Усянь, пихая Цзян Чэну в нос последний бумажный платочек из пачки, позаимствованной у Мянь-Мянь. — У нас с тобой разная группа крови, я не смогу даже стать твоим донором. Останови её! Цзян Чэн бросает на него раздражённый взгляд. Он бы остановил, если бы для этого было достаточно одного волевого решения! Однако, увы и ах. Они, к сожалению, не заклинатели из какой-нибудь дорамы, которые практикуют подобное. — Может, всё-таки в медпункт? — спрашивает Павлин, не без отвращения глядя, как последний бумажный платочек пропитывается кровью. Цзян Чэн хотел бы сказать ему, чтобы шёл куда подальше, но в конце концов именно Цзинь Цзысюань их разнял и заставил Вэнь Чао свалить в неизвестном направлении. Быть совсем уж неблагодарным мудаком не хочется. Да и не то чтобы Цзян Чэн в состоянии препираться. Он как бы занят: пытается не захлебнуться кровью. — Правда, ребята, — говорит Мянь-Мянь. — Нужно отвести его к медсестре. Вдруг сломан нос? Неспроста же столько кровищи? — Не сломан, — отвечает за Цзян Чэна Вэй Усянь с видом настоящего эксперта по сломанным носам. — Просто очень коварный удар. Заживать будет долго… И всё-таки советую тебе, диди, либо прекратить истекать кровью немедленно, либо уже истечь ею до конца, потому что госпожа Юй всё равно добьёт, если узнает… А вот это правда. Мать убьёт их обоих, и плевать ей, что Вэнь Чао там нёс про всю их семью в целом и их с отцом брак в частности. — У тебя, случайно, нет запасной рубашки с собой? — спрашивает Цзян Чэн у Павлина, шмыгнув кровавыми соплями. — Чтобы ты и её уделал? — отзывается тот лениво. — Она слишком дорогая, чтобы… — Чтобы узнать, какие любимые цветы у а-цзе? — спрашивает Вэй Усянь, сощурившись. — Допу-устим, — тянет Цзинь Цзысюань, задумавшись. — И всё же просто за цветы она меня всё равно вряд ли простит. Цзян Чэн бросает в Вэй Усяня недовольный взгляд. Никакой мамин гнев не стоит того, чтобы выдавать а-цзе! Тем более, они до сих пор не в курсе, из-за чего Яньли обиделась на этого индюка, но наверняка он сотворил что-то страшное и непростительное. — Может, я упомяну при ней, что ты не совсем дебил и помог её любимым братьям, — продолжает Вэй Усянь коварно. — Это уже интереснее, — отзывается Павлин. — У него не будет повода это сказать, если ты продолжишь торговаться, как на базаре! — не выдерживает Мянь-Мянь. — Позвоню водителю, — смутившись, говорит Цзинь Цзысюань. — Попрошу привезти рубашку… — Две, — кивает Вэй Усянь на свой рукав, заляпанный кровью и следами травы. — А ещё что-то кровоостанавливающее, — снова подаёт голос Мянь-Мянь. — А я пойду сбегаю за косметичкой. Просто умыться тут не поможет. В итоге, общими усилиями они кое-как приводят Цзян Чэна в более или менее человеческий вид, и когда отец приезжает за ними в школу, он ничего подозрительного не замечает. Впрочем, тут особо удивляться нечему. Это же не Вэй Ин едва держится на ногах, а под тоналкой и какой-то ерундой для губ бледности реально не видно. Маму, впрочем, так легко не провести. — Что это у тебя на губах? — реагирует она мгновенно, как только они переступают порог дома. — Губы обветрились, — приходит на помощь Вэй Усянь, — Мянь-Мянь одолжила… — А у тебя самого языка нет ответить? — обращается мама к Цзян Чэну. — Что с тобой вообще такое? — Сложные уроки были, неважно себя чувствую, — делает попытку он, но это заведомо провальная тактика. Мама разражается тирадой о том, как он вообще собирается дальше жить, если обычная школа настолько тяжела для него? — С такими успехами тебе не удастся поступить в университет, даже несмотря на наше сотрудничество с Ланями! — продолжает она, гневно меряя комнату шагами, и у Цзян Чэна кружится голова. — Мы можем им хоть ещё пять корпусов построить, а толку-то! Бездарей они к себе не берут! Идите вообще переодевайтесь, что вы оба стоите? Не хватало ещё опоздать на ужин! Ваша последняя возможность быть очаровательными и показать, что вы хоть на что-то сгодитесь! — Милая, я не думаю… — пытается вклиниться папа, но это он, конечно, зря. — А это твоя основная проблема! Ты никогда не думаешь!!! Вэй Усянь поспешно утаскивает Цзян Чэна в комнату, где у того опять начинает кровить нос, но уже не так сильно. Вместе они останавливают кровь, надевают заранее подготовленные костюмы и тупо надеются, что у них остались хоть какие-то силы быть «очаровательными», что бы это, чёрт возьми, ни значило. *** — Вечер обещает быть томным, — присвистывает Вэй Усянь, когда их автомобиль подъезжает к воротам особняка Ланей. У Цзян Чэна слишком трещит голова, чтобы разбираться, что его глупый брат подразумевает. По его скромному мнению, ворота как ворота, дом как дом. Белое, чистое — нормальное, короче. Мама, как обычно, шикает на них обоих, хотя Цзян Чэн и слова не проронил, что в её понимании может всё равно оказаться плохо — безынициативность она терпеть не может, как и излишнюю деятельность. В любом случае, чего бы она там ни хотела, Цзян Чэн уже определил для себя программу максимум: не грохнуться в обморок и не допустить нового кровотечения, на большее он вряд ли способен, что, конечно, грустно: за возможность такого неформального собеседования с деканом Гусу многие абитуриенты готовы были бы на смертоубийство. Университет Гусу уже многие годы держится на верхней строчке списков среди самых престижных университетов страны, и поступить туда — что-то на невозможном. Просто высокого среднего балла недостаточно, он у всех желающих заоблачно высок. У любого, кто пытается попасть в Гусу, должно быть особое портфолио размером с толковый словарь, стопка рекомендаций с парочкой лично от председателя КНР, сертификаты участника всех волонтёрских проектов страны и что-нибудь такое-эдакое, до чего не додумались все остальные. У них с Вэй Усянем нет и половины этого, но есть родители, которые давно сотрудничают с университетом. Учитывая, что Лань Цижэнь слывёт самым принципиальным и неподкупным человеком на всей планете и, может, ещё на парочке из других галактик (ведь никто не в курсе, что там в других галактиках, значит, предположение вполне имеет место быть), Цзян Чэн слабо верит, что предстоящий ужин может хоть как-то помочь. Вэй Усянь считает, что попытка не пытка. В случае Цзян Чэна это как раз она — самая изощрённая пытка под названием «удержи лейкоциты с тромбоцитами в себе и не уделай белоснежные скатерти, глядя на которые, снежные покровы Антарктиды стыдливо отворачиваются и тают». Возможно, вся история с глобальным потеплением и кроется в этих белых скатертях. Нужно запомнить для какого-нибудь доклада по экологии. Помимо белых скатертей (и всего остального тоже белого) обнаруживается ещё одна проблема — Цзян Чэна сажают прямо напротив старшего из братьев Лань, который слепит улыбкой похлеще скатертей и начищенных до блеска столовых приборов. Уткнуться носом в тарелку Цзян Чэн не может, ведь если долго сидеть с опущенной головой, его нос снова начнёт кровоточить, а выдерживать пленительный взгляд цвета, напоминающего леденец из жжёного сахара, — невыносимо. Какого хрена этот Лань в жизни оказался ещё краше, чем на фотографиях? И чего так пристально разглядывает? Разве вежливо вот так пялиться на людей? Может, снова протечка? Цзян Чэн бросает взгляд на своё отражение в одной из тарелок, но вроде бы всё в порядке. Чего тогда хочет? Спросить он не решается, да и не вовремя это было бы, ведь родители обмениваются любезностями с Лань Цижэнем, который, в свою очередь, тоже не скупится на комплименты: новый корпус университета откроется уже в следующем учебном году, готовый принять лучшие умы. Ещё бы, мама с папой месяцами не спали, готовя проект здания. Пожалуй, на памяти Цзян Чэна его родители ещё никогда так много сил не вкладывали в работу. Если они с Вэй Усянем сегодня провалятся, их наверняка скормят голодным собакам. Вэй Усяня — так точно. Цзян Чэну такая смерть не кажется самой страшной, всё лучше, чем эти невероятные глаза напротив. Чёрт, разве люди в принципе бывают настолько красивыми? — Вы уже выбрали специальность? — интересуется старший из братьев, улыбаясь, как тысячи солнц. В данный конкретный момент Цзян Чэн хотел бы быть астрономом, чтобы знать, можно ли хоть где-то укрыться от термоядерного синтеза и не сгореть в этих глазах. — Меня интересует биохимия, — отвечает Вэй Усянь внезапно. — Биофизика. Молекулярная биология. В общем, всё, что связано с генетикой. Я считаю, что будущее в руках генной инженерии. Надеюсь, вся эта чушь с запретом на клонирование рано или поздно прекратится и… — Чушь? — спрашивает Лань Цижэнь напряженно. — Ты считаешь это чушью? По твоему мнению, клонирование не нарушает все мыслимые и немыслимые законы мироздания? — Я же не говорю, что поддерживаю идею об армии физически выносливых людей, не отягощенных интеллектом, — самодовольно ухмыляется Вэй Усянь. — Хотя и это получше, чем обычные люди, умирающие в сражениях… но нет, я имею в виду трансплантологию или возможность выращивать нейроны, которыми можно будет заменить старые или отмершие в результате какого-нибудь Паркинсона. Разве не круто? Сколько замечательных людей можно было бы спасти! Думаю, если бы у вас был Паркинсон, вы бы и сами хотели возможность победить болезнь. — У меня нет болезни Паркинсона! — возмущённо отвечает Лань Цижэнь. — Я и не сказал, что она у вас есть… но если бы была… — Вэй Ин не желает вам никаких болезней, — поспешно добавляет папа, — просто он имел в виду… — Мы все поняли, что он имел в виду, — скрипя зубами, говорит мама. — Давайте сменим тему. Всё выглядит таким аппетитным. Приступив к еде, Цзян Чэн невольно переглядывается с братом, который, судя по всему, тоже считает, что на столе нет ничего, что подошло бы под определение «аппетитный». Даже с натяжкой. Даже из вежливости. Они оба помнят, что семейство Ланей славится тем, что придерживается строгих правил во всём, даже в еде, но обычно званый ужин представляет собою нечто получше, чем пресное всё. — А есть соль? — снова подаёт голос Вэй Усянь, и младший из братьев Лань смотрит на него так, будто тот попросил запечённую человеческую ногу в качестве основного блюда. — Да, конечно, — улыбнувшись, отзывается Лань Сичэнь. — Мне казалось, что мы запаслись специями для гостей, но, видимо, их забыли поставить на стол. Прошу прощения. — И перец! — просит Вэй Ин, ни капельки не стушевавшись под пристальным взглядом госпожи Юй. — Мы с Цзян Чэном любим острую еду. Правда, диди? Он пихает Цзян Чэна в бок, и тот крайне неудачно дёргается, слегка задевая собственный многострадальный нос, в котором что-то начинает неприятно хлюпать. Ещё и этого не хватает! Тем временем Лань Сичэнь подходит к ним с набором специй. — Всё хорошо? — спрашивает он Цзян Чэна таким мягким, обволакивающим голосом, что становится дурно. — Д-да? — почему-то отвечает он с вопросительной интонацией. А потом чувствует, что ещё одно неловкое движение, и кровь-таки потечёт из его носа. — Где у вас ванная? — шепчет Цзян Чэн смущённо, но несмотря на это, вопрос слышат, кажется, все. — Прямо по коридору, налево… проводить? — не переставая тепло улыбаться, отзывается Лань Сичэнь. — Пойти с тобой? — произносит Вэй Усянь практически с ним одновременно, обильно посыпая овощи перцем. Цзян Чэн шмыгает носом, пытаясь удержать кровавые сопли внутри, делает вдох перед тем, как сказать, что он в порядке, и это оказывается фатальной ошибкой. Он судорожно ищет глазами салфетку, чтобы успеть хоть как-то спасти ситуацию, но не успевает её найти до того, как не выдерживает и смачно чихает. И это настоящий пиздец. Мама взвизгивает, когда скатерти, лицо Вэй Усяня, белоснежный костюм Лань Сичэня и даже грёбаные овощи окрашиваются алыми брызгами. Извиниться Цзян Чэн не успевает тоже, потому что в носу по-прежнему свербит, и он чихает ещё три раза подряд. Рукав собственной рубашки, которым он отчаянно пытается прикрывать лицо, положение не сильно спасает. — Так, осторожно, осторожно, — подхватывая его под руки, невозмутимо произносит Лань Сичэнь под какофонию из шума в ушах Цзян Чэна, маминых стенаний, ржача Вэй Усяня и папиных извинений. — Давай я всё-таки тебя провожу. Что вообще случилось? Может, скорую? Цзян Чэн мямлит в ответ неизвестно что и позволяет вести себя куда-то — не важно, куда. Из семьи его всё равно выгонят, да и вообще — лучший исход в его случае это всё-таки поскорее истечь кровью и умереть. Его программа максимум провалена, равно как и поступление, и будущее, и вообще всё, что только можно. Остаётся лишь уехать в Антарктиду и плакать там вместе с ледниками по испорченным скатертям Ланей и своей жизни. — У тебя такое уже случалось? — усадив его на унитаз, спрашивает Лань Сичэнь, копаясь в ящике над раковиной. — Слабые сосуды? Давление? Переутомление? Может, всё-таки скорую? — Нет… просто один придурок ударил меня сегодня по носу, — шмыгнув и кое-как найдя в себе силы, отвечает Цзян Чэн. — Пиздец неловко… прости… я испортил тебе костюм… и комнату… — Ничего страшного, — всё так же ослепительно улыбается Лань Сичэнь, будто это не он сейчас с ног до головы в брызгах чужой крови. — Запрокинь голову, вот так. Он осторожно протирает лицо Цзян Чэна влажным полотенцем, стараясь не касаться носа, затем смачивает ещё одно холодной водой и прикладывает ко лбу. — Подержи вот так недолго. Сейчас найду кровоостанавливающее… А потом найдём что-нибудь, во что тебя можно переодеть. И меня. Мы выглядим, как из фильма ужасов, — смеётся он вдруг. — Или как после боя… Кто знал, что обычный чих может привести к таким спецэффектам? И Цзян Чэн тоже невольно улыбается. Это по-прежнему лютый пиздец, но искренний бархатный смех такого красивого парня, которого не испортили даже кровавые потёки, делает этот пиздец чуточку лучше. *** К тому моменту, когда Лань Сичэнь приводит его в свою комнату, Цзян Чэн уже впечатлён умиротворяющим спокойствием, приятным смехом, пленительными глазами и изящными жестами, но по-настоящему, до какого-то непривычного спазма в животе, впечатляется совсем другим. То, как Лань Сичэнь мастерски выпроваживает его маму за дверь, достойно ведомственной награды дипломата. У неё даже возражений не возникает, когда ей говорят, что они тут сами справятся и всё будет в полном порядке, переживать не о чем, а ещё на террасе можно выпить вкусного чая. А ведь у госпожи Юй всегда возникают возражения! Да она состоит из одних возражений, и тем не менее, не в этот раз. Чудеса. — Присаживайся, — кивает Лань Сичэнь на свою кровать. — А лучше приляг. Так, нужно найти что-то, что не через голову. Не стоит лишний раз травмировать твой нос. Цзян Чэн неловко садится на краешек и удивлённо осматривается. Комната Лань Сичэня немного отличается от всего остального в доме. Здесь по-прежнему преобладают светлые тона, всё кристально чисто и не так уж много мебели, и всё-таки в ней есть что-то особенное. Живое. Пожалуй, её можно назвать даже уютной. Цзян Чэн проводит рукой по мягкому пледу, останавливает взгляд на картине с горным водопадом и почти успокаивается. Настоящее умиротворение ему, конечно, не удастся испытать и в медитации, но желание сбежать стремится к нулю. Скорее, наоборот, хочется остаться здесь подольше. Лань Сичэнь тем временем придирчиво осматривает чёрную толстовку, усыпанную маленькими белыми черепочками. Цзян Чэн вопросительно приподнимает брови. — В подростковом возрасте меня настиг дух противоречия, — отвечает Лань Сичэнь на его немой вопрос. — Теперь он тебя покинул? — Как знать… возможно, я просто научился его тщательно маскировать. Цзян Чэн невольно вздыхает. Люди не должны так улыбаться. Такие улыбки вызывают зависимость, их хочется ещё и ещё, а всё, что вызывает зависимость — незаконно. И всё же он был бы первым среди митингующих, если бы кто-то хотел запретить эту улыбку. — Вряд ли дядя обрадуется, вновь увидев эти черепа, — говорит Лань Сичэнь, — но ему придётся пережить. Она на замке и, кажется, подойдёт тебе по размеру. Переодевайся я… тоже пойду переоденусь в ванной. Когда он выходит из комнаты, Цзян Чэн снимает с себя уже вторую за день испорченную рубашку и надевает толстовку, которая действительно будто по нему сшита. Несмотря на «бунтарский дух», ткань мягкая и приятная телу. Может, её не обязательно возвращать? Не зная, что делать со своими окровавленными шмотками, Цзян Чэн комкает их в руках и подходит ближе к картине с водопадом — такой же красивой и умиротворённой, как Лань Сичэнь. — Я рисовал её в прошлом году, — раздаётся сзади, и пусть Цзян Чэн не заметил, как тот вернулся, его голос не застигает врасплох. Он обволакивает, словно мёд воспалённое горло, и становится будто бы спецэффектом к идиллическому безмятежному пейзажу. — Это одновременно удивляет и нет, — отзывается Цзян Чэн, продолжая вглядываться в воду. — Что ты имеешь в виду? — Удивляет, что кто-то так талантливо умеет рисовать, но не удивляет, что этот кто-то — ты. В смысле, — бормочет Цзян Чэн, смутившись, — тебе очень подходит быть художником… или музыкантом… или что-то такое… — А ты так и не сказал, какую специальность выбрал. — Не то чтобы я могу позволить себе выбирать. Я буду заниматься тем же, чем мои родители… — Знакомо. И всё же, если бы ты мог выбирать, что бы выбрал? Цзян Чэн переводит взгляд с картины на художника и едва ли не забывает заданный вопрос. Лань Сичэнь переоделся в простую футболку голубого цвета и совершенно обычные джинсы, что вопреки логике сделало его ещё лучше. Он по-прежнему остался самым красивым человеком, которого Цзян Чэну доводилось видеть, но теперь хотя бы похож на человека, а не ожившую картинку глянцевого журнала. — Я бы хотел заниматься экологией, — откашлявшись произносит Цзян Чэн, поспешно возвращаясь к созерцанию картины, что безопаснее. — Ещё в детстве хотел быть кинологом, но… ни одна собака не будет счастлива на планете, которой наступает конец. Господи боже, какую же чушь он только что сказал! Даже рассуждения Вэй Усяня о клонировании и те звучали умнее! — Знаешь, в нашем университете можно взять дополнительный курс по экологии, — говорит Лань Сичэнь, и в его голосе снова слышится мягкая улыбка. Не та, что потешается над твоей глупостью, а та, которая говорит, что всё получится. — Это не так основательно, конечно, но он хороший. И вполне может тебе понравиться. — Боюсь, я не понравлюсь вашему университету… — С чего ты это взял? Между прочим… — Диди! Вот ты где! — Вэй Усянь вламывается без приглашения, хотя, судя по всему, Лань Сичэнь и не закрывал дверь в свою комнату. — О, тебя уже тоже переодели? Смотри, Лань Чжань мне одолжил свою футболку. Идёшь? Родители сказали, что нам пора домой. Цзян Чэну мерещится в глазах Лань Сичэня отражение собственного сожаления. И всё же выбора, как обычно, никакого нет. Попрощавшись, они садятся в машину и уезжают домой под долгие и нудные рассуждения госпожи Юй о разочаровании, семейном долге и поисках нового университета, потому что с Гусу, очевидно, у них ничего не выйдет. *** Цзян Чэн вертит в руках письмо с официальной печатью университета Гусу и пытается отыскать логическое объяснение, но его нет. Это не шутка Вэй Усяня, потому что у него самого точно такое же недоумение в глазах и свой собственный конверт, забитый документами и поздравлениями с зачислением. — Может, кто-то вернулся назад во времени, и на том ужине не произошло кровавого извержения Ваньиньямы? — предполагает Вэй Усянь, и Цзян Чэн закатывает глаза. — Я подумал, что мама просто пытала Лань Цижэня в подвале, пока он не согласился нас принять, — отвечает он, чувствуя себя как минимум Гарри Поттером, которому Хагрид наконец отдал письмо из Хогвартса вместе с уродливым тортом. «Ты волшебник, Ваньинь». Что-то вроде этого. — Да, такое, конечно, вероятнее, — соглашается Вэй Усянь. — Пойду напишу Лань Чжаню, скажу, что мы всё-таки будем учиться вместе! Он обрадуется! Цзян Чэн в этом сильно сомневается, хотя кто там разберёт этого ледяного принца? Каким-то образом Вэй Усянь умудрился с ним подружиться, успел когда-то обменяться контактами, и они уже довольно продолжительное время переписываются. Правда, «переписываются» — не вполне уместно в их случае, Цзян Чэн как-то заглянул в экран брата, и всё это больше походило на монологи в никуда. Однако Вэй Усянь время от времени загадочно хихикал, что-то быстро набирая в телефоне, а потом у него был крайне коварный вид. Цзян Чэн решил в это не лезть, чтобы поберечь и так не слишком стабильную психику. А ещё он завидовал, потому что они с Лань Сичэнем номерами не обменивались, да и не было в этом смысла. Вряд ли аспиранту будет интересно общаться со школьником. Точнее, уже не школьником, но всё же. Такому человеку, как Лань Сичэнь, явно есть с кем пообщаться. Цзян Чэн нашёл его в Вейбо, и у того оказалась куча подписчиков, поэтому добавляться в их число он не осмелился. Хотя даже повод был — толстовка, которую следовало бы вернуть. Однако себе её хотелось оставить больше. Да и Вэй Усянь как-то ляпнул, что Лань Чжань сказал, будто вещи возвращать не обязательно. — Лань Чжань спрашивает, пойдём ли мы на фестиваль лодок-драконов? — говорит Вэй Усянь, не отрываясь от телефона. — Пишет, что его брат там будет и берёт его с собой. И Цзян Чэн поспешно меняет уже готовое сорваться с губ твёрдое «нет» на несмелое «ну, можно съездить». *** А-цзе шьёт им амулеты-мешочки, как маленьким детям, но они настолько красивые и приятно пахнут лотосами, что отказаться невозможно. Цзян Чэн благодарит сестру и вешает свой на ремень джинсов, как раз под футболкой не очень видно. Она давно помирилась с Павлином, поэтому он берёт на себя транспортный вопрос, и они приезжают на место с комфортом, если не обращать внимание на рожу Цзинь Цзысюаня и сосредоточиться на рисовом вине, которое им любезно подали прямо в лимузин. Разбавленное, конечно, но лучше, чем ничего. — Нужно купить цзунцзы и как-то отыскать Ланей, — говорит Вэй Усянь, когда водитель Павлина каким-то образом умудряется припарковать огроменную тачку там, где автомобилям в принципе не положено быть. Но это Цзини, и чисто с этой точки зрения выбор Яньли как минимум удобен. Конечно же, Вэй Усянь подходит именно к той палатке, где выбрать начинку цзунцзы самостоятельно нельзя, потому что так гораздо веселее. Если представить, что это как с конфетами «Берти Боттс», то, может, и веселее, хотя Цзян Чэну не нравилась эта фишка и в поттериане. Зачем полагаться на случай в выборе еде? — М-м-м, семена лотоса! — обрадованно объявляет Вэй Усянь. Цзян Чэну достаётся конвертик с солёно-сушёными овощами и мясом, что тоже, в принципе, неплохо, а вот Павлин недовольно сплёвывает свой рис на салфетку уже после первого кусочка. — Что-то очень острое, — морщится он. — Дома я приготовлю тебе лучше, — ласково погладив его по щеке, говорит Яньли. — А мне? — тут же подаёт голос Вэй Усянь. — А тебе и так нормальный достался! — фыркает Цзинь Цзысюань. Дальше Цзян Чэн не слушает, потому что замечает в толпе высокую фигуру с развевающимися на ветру волосами и немного теряет дар речи. В прошлый раз волосы Лань Сичэня были собраны в тугой пучок, а сейчас свободно струятся по плечам, и он выглядит будто заклинатель из дорамы про попаданца, оказавшегося в современном мире. И успевшего освоиться, как в родном, потому что светлые джинсы и простой свитер нежно-голубого цвета смотрятся на нём бомбезно. Нет, всё-таки люди не должны так выглядеть. Есть в этом что-то неправильное. Лань Чжаня Цзян Чэн замечает только тогда, когда тот скупо со всеми здоровается, а Вэй Усянь начинает пихать остатки своего цзунцзы ему в рот. Это так неприлично и возмутительно, что напрягается, кажется, даже а-цзе, а вот Лань Сичэнь отчего-то смеётся своим бархатным смехом, и Цзян Чэн немного выпадает из жизни. — Как твой нос? — спрашивает Лань Сичэнь. — М-м-м? — Нос. Зажил? — А… да… ага, спасибо. Всё в порядке. — Поздравляю с зачислением, — снова улыбается Лань Сичэнь. — Теперь сможешь взять тот курс по экологии, о котором я тебе говорил. — Ага. Всё, что Цзян Чэн сейчас помнит об экологии — киты, выбрасывающиеся на берег. Причин этому много: различные болезни, шумы кораблей и подводных лодок, хищники поблизости, сбившиеся координаты ультразвуковой навигации китов и даже самоубийство. Если бы Цзян Чэн был китом, тоже выбросился бы, потому что это невыносимо! Когда он истекал кровью и был не вполне в себе, существовать под прицелом этого невозможного взгляда ещё хоть как-то получалось, но теперь это одна лишь пытка. Пытка прекрасным. — Ты в порядке? — спрашивает Лань Сичэнь. — Точно ничего не болит? — Да. Нет. То есть, нет… да, в порядке, в смысле. — Уверен, ты выглядишь… Но Лань Сичэнь не успевает закончить мысль, потому что его по плечу хлопает какой-то громила. — Тусуешься с малолетками? — басит он. — Задолбался тебя искать. — Не Минцзюэ, — представляет громилу Лань Сичэнь всей их небольшой компании. — Мой друг. А где Хуайсан? — Мне тоже интересно, где мой идиотский младший брат, его я тоже задолбался искать. Идём, поможешь? Одарив их извиняющейся улыбкой, Лань Сичэнь уходит со своим другом, пообещав найти их после. Лань Чжань исчезает вместе с ними, но в итоге до конца вечера они так больше и не пересекаются. И до конца лета, к сожалению, — тоже.