Иллюзия Счастья

С крыши заброшенного склада, чьи стены пахли старой пылью, открывался идеальный вид на комплекс «Лабиринт». Идеальный — в смысле тактическом. В эстетическом же это зрелище было чем-то средним между кладбищем и незаживающим шрамом. Мэри прильнула к старому биноклю с ночным видением. Картинка прыгала, вскипала зелёными помехами. Не электроника сбоила. Мешало само место. Здания лаборатории стояли, но их контуры плыли, будто сквозь густое марево. Окна не отражали уличный свет — они поглощали его, оставляя на стеклах чёрные, слепые пятна. — Ну что, пророк апокалипсиса? — проворчал за её спиной Акирман. Он возился с портативным спектрометром, чей экран вместо чётких линий выдавал хаотичную абстракцию. Его фиолетовые глаза, обычно полные скептизма, теперь сузились до опасных щелочек. Техника не врала. Врало пространство. — Он здесь, — тихо сказала Мэри, не отрываясь от бинокля. Чёрные машины подъехали бесшумно, как призрачные кареты. Из первой вышел он. Элпис. Даже с такого расстояния сквозь помехи было видно — он изменился. В его осанке не осталось и тени театральной ярости, с которой он громил свой кабинет. Была только фокусировка хищника перед прыжком. Или солдата перед последним штурмом. За ним выпорхнул рыжий манчкин — Перси, оглядывающийся с нервной быстротой птицы. И двое других — не солдаты, не охранники. Старые, сгорбленные барсуки с ящиками инструментов, которые выглядели древнее стен самого «Лабиринта». — Смотри-ка, взял с собой антикваров, — фыркнул Акирман. — Будто на распродажу собрался, а не в адские врата. Мэри не ответила. Она видела, как Элпис подошёл к главным воротам — массивным, кованым, опутанным цепями и ржавыми запорами. Он не стал их ломать. Он достал что-то из-за пазухи. Даже через бинокль Мэри разглядела слабое, больное голубоватое свечение. Кристалл. Один из барсуков, что-то пробормотав, принялся щупать металл, не касаясь его инструментом — только лапами, с закрытыми глазами. — Что они делают? — прошептала Мэри, больше себе, чем напарнику. — Кажись заклинание читают, — неожиданно серьёзно ответил Акирман, отрываясь от своего гудящего прибора. — абсурд… Ворота не сломались. Они… разошлись. Без звука, без скрипа. Половины массивного полотна просто съехали в стороны, будто их толкнула невидимая, титаническая лапа. И открывшаяся тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, бархатистой, материальной. Она, казалось, вытекала из проёма и стелилась по земле, поглощая свет фар машин. Мэри почувствовала, как по её спине пробежали холодные иглистые мурашки. Инстинкт, древний и неумолимый, кричал: «Беги!» Элпис не колебался ни секунды. Сжав в лапе светящийся комок, он шагнул в эту черноту. Перси, бросив последний тревожный взгляд на спящий город, последовал за ним. Барсуки переглянулись, перекрестились каким-то сложным, непонятным жестом и скрылись в провале. Ворота остались открытыми. — Они вошли, — констатировала Мэри, и её голос прозвучал непривычно хрипло. Акирман швырнул спектрометр в сумку с таким видом, будто хотел швырнуть его в саму лабораторию. — Отлично. Миссия «наблюдение» выполнена. Они самоубийцы, мы это подтвердили. Теперь можно ехать, писать отчёт и надеяться, что эта дыра в реальности сама собой затянется. Мэри опустила бинокль. Она смотрела на зияющий проём. Оттуда не доносилось ни звука. Ни криков, ни выстрелов. Только тишина. Но это была та тишина, что глушила все остальные звуки мира. — Их выбор может стать концом всех выборов, Аки, — сказала она, уже отстёгивая предохранительный трос от крыши. — Если там есть то, что может сломать всё… мы не можем позволить этому быть в лапах ни Элписа, ни этого… Ансоберта. Мы должны знать. — Знать что? — взревел Акирман, хватая её за запястье. Его лапа была огромной и тёплой, но сейчас она дрожала от сдерживаемой ярости и страха. — Какую правду ты там надеешься найти? Ту, что сожрёт тебя заживо? Мэри встретила его взгляд. В её зелёных глазах не было уже ни сомнений, ни страха перед ним. Только сталь. — Правду о том, во что мы превратили таких, как он. И правду о том, во что он, возможно, пытается превратить всех нас. Я иду внутрь. Она вырвала руку. Акирман замер на мгновение, его могучая грудь вздымалась от гневных вздохов. Потом он издал звук, который был одновременно рычанием, стоном и проклятием. — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! — Он яростно дёрнул застёжку на своём тактическом жилете. — Ладно. Но если мы выберемся — а это очень, очень большое «если» — я требую. Всё. Годовой запас рыбных чипсов с паприкой. Отпуск на необитаемом острове. И право никогда больше не слышать слово «Решётка»! Мэри почти улыбнулась. Она уже сползала по ржавой пожарной лестнице, её жёлто-белая шерсть была единственным светлым пятном в сгущающихся сумерках. Акирман, тяжело пыхтя, последовал за ней, его серая громада казалась вдвойне неуместной на фоне этого тонкого, изящного кошмара. Они не пошли к главным воротам. Вместо этого Мэри, сверяясь с картой на своём комуникаторе (карта временами рябила, будто под водой), повела их к старому вентиляционному тоннелю на северной стороне — аварийному выходу, отмеченному в планах тридцатилетней давности. Лапы ступали по битому стеклу и сухой траве. Воздух у самого комплекса был неподвижным и пах не плесенью, а… озоном и стальным холодом, как в хирургическом отделении или внутри огромной машины. Подойдя к решётке вентиляционного хода, Акирман вынул компактный резак. Оранжевое пламя с шипением коснулось металла. — Держится, как будто его вчера сварили, — пробурчал он. Мэри не слушала. Она смотрела на тёмный квадрат тоннеля, уходящего вглубь. Оттуда тянуло тем же холодом. И ещё чем-то. Слабым, едва уловимым… запахом чёрной крови и жжёной шерсти. Её сердце ёкнуло. Она обернулась к Акирману, но он уже прожег последнюю перемычку. Решётка с глухим стуком упала внутрь, отозвавшись долгим, уходящим вглубь гудящим эхом. Тоннель ждал. Акирман посмотрел на неё, и в его фиолетовых глазах на мгновение мелькнуло что-то, очень похожее на жалость. — Последний шанс, Мэри. Мы можем вернуться. Вызвать подкрепление. Армию. — Какую армию, Аки? — тихо спросила она. — Ту, что создала это место? Или ту, что закрывала на него глаза? Нас никто слушать не будет, потому что мы всего лишь подростки! Она сделала шаг вперёд, и тьма вентиляционной шахты поглотила её. Акирман, прошептав под нос ещё одно крепкое словечко, полез следом. Наблюдение закончилось. Началось погружение. Тоннель был не просто тёмным. Он был плотным. Воздух, пахнущий озоном и сталью, здесь сгустился, стал вязким, как сироп. Каждый шаг отдавался глухим, приглушённым эхом, которое не летело вперёд, а обволакивало их, словно звук тонул в вате. Мэри шла первой, её ночное зрение, обычно безупречное, здесь давало сбой. Очертания металлических стен плыли, мерцали, как миражи. Иногда ей казалось, что в перспективе тоннеля что-то шевелится — тень, отдельная от их собственных. — Датчики… сходят с ума, — прошипел за её спиной Акирман. Он шёл, пригнув огромную голову, его уши прижаты к черепу. В его лапе был небольшой сканер. На экране бешено плясали графики, зашкаливая то в красную, то в чёрную, безжизненную зону. — Тут не просто радиация или магнитные поля. Тут… что-то другое. Показатели реальности скачут. Как будто законы физики здесь не договаривались между собой. — Тише, — прошептала Мэри, замирая. Впереди из темноты донёсся звук. Не шаги. Не голос. Это был скрежет. Медленный, методичный, металл по металлу. Они прижались к стене. Мэри жестом приказала Акирману гасить все источники света. Он кивнул, и кромешная тьма сомкнулась над ними, став почти осязаемой. Только фиолетовые и зелёные отблески их расширенных зраков выдавали их присутствие. Скрежет приближался. И с ним — запах. Тот самый, что Мэри уловила у входа: чёрная кровь, жжёная шерсть, но теперь к нему примешалась сладковатая, тошнотворная вонь разложения и… озон стал ещё сильнее, щипал ноздри. Из бокового ответвления тоннеля, которое на картах было отмечено как «Канал технических стоков», выползло Нечто. Оно было размером с крупную собаку, но его форма отказывалась удерживаться в одном состоянии. Это был кот с черной головой и хвостом, с белым телом. На спине были маленькие крылышки. Глаза перевязаны платком, а само тело проткнуто острыми иглами металла. Хранитель. Слово само всплыло в сознании Мэри, холодное и безжалостное. Чудовище остановилось, будто принюхиваясь. Его голова повернулась в их сторону. Акирман замер, превратившись в серую статую. Мэри чувствовала, как бьётся её собственное сердце — громко, слишком громко в этой гнетущей тишине. «Хранитель» громко зашипел в их сторону, обнажая две свои пасти — одна нормальная, кошачья, а вторая меньшая зияла под ней, полная мелких игольчатых зубов. Затем издав звук, похожий на «мурк?», хромающе улетел в другую сторону. Только когда звук окончательно растворился, Мэри позволила себе выдохнуть. — Что… что это было? — её голос был хриплым шёпотом. — Думаешь я знаю? — с истерикой выдохнул Аки. Его фиолетовые глаза в темноте светились лихорадочным блеском. — Последствия того, что бывает, когда «Решётка» трескается и реальность протекает в места, где ей не место. Это не животное. Это… сбой системы. Наверное… — Системы чего?! — Всей этой… лаборатории. Мира. Не знаю. — Он тряхнул головой. — Но если такие вещи здесь просто ползают по вентиляции… то что же находится в основных залах? Их путь лежал именно туда. К центру. Судя по едва уловимому следу запаха озона и странному, едва слышному гулу, который теперь ощущался больше костями, чем ушами, Элпис и его группа двинулись в том же направлении — к самому сердцу комплекса, к тому месту, где на старых планах значилось: «Реакторный зал. Изолированный блок.» Мэри кивнула, собирая волю в кулак. Страх никуда не делся, но его теперь теснила острая, жгучая потребность узнать. Увидеть, во что превратилось место, породившее таких, как Элпис. Увидеть, на что он охотится. — Тогда пойдём к реактору, — сказала она, и её голос вновь обрёл твёрдость. — Если Элпис прав… то именно там мы и найдём эту «дыру в небе». Или ключ к её закрытию. Они двинулись дальше, глубже в гул и холод, оставляя за собой лишь тишину и ощущение, что стены тоннеля смыкаются за их спинами чуть плотнее, чем были до этого. *** Гул в тоннелях нарастал, переходя из фонового шума в физическое давление на барабанные перепонки. Воздух вибрировал, и свет от кристаллов в лапах Элписа и Перси плясал по стенам нервными бликами. Два барсука-механика, Борун и Грим, шли позади, почти не дыша, их трясущиеся лапы сжимали не инструменты, а амулеты из спутанной проволоки и костей. — Скоро, — сказал Элпис, больше чувствуя это, чем зная. Он ощущал, как три осколка в его сумке — голубой, серебристый и прозрачный — тянулись к чему-то впереди, словно стрелки живых компасов. Они вибрировали в унисон с гулом, создавая странное ощущение. Именно тогда они вышли в круглую камеру-перекрёсток. Когда-то здесь, судя по облупившимся пиктограммам, была диспетчерская. Теперь это была просто бетонная пустошь, освещённая лишь их собственным светом и тусклыми аварийными лампами, мигавшими раз в десять секунд. Отсюда расходилось пять туннелей, и каждый издавал свой звук: один — гул, другой — тихий плач, третий — звук капающей воды, четвёртый пах свежей землёй, а пятый… пятый был тёмным и беззвучным, и от него веяло таким холодом, что у Перси заиндевели усы. — Босс, — неуверенно прошептал рыжий манчкин, — какой…? — Ждите, — отрезал Элпис. Его разноцветные глаза скользили по проходам. Он доверял кристаллам, но здесь их тяга дрожала, распадаясь на пять разных, слабых сигналов. Ловушка. И тут он её увидел. В пятне света от очередной мигающей лампы, в самом центре комнаты, сидела кошечка. Она была маленькой, размером с котёнка, и невероятно, сюрреалистично розовой. По её шкурке шли тёмные, чёткие пятна, как у леопарда. Большие, янтарно-жёлтые глаза смотрели на него без страха, с тихим, почти печальным любопытством. За её ушком были синие перья. — Откуда здесь котёнок? — ахнул Перси. Барсуки перекрестились уже своими, сложными жестами. — Дух места, — прошептал Борун. — Или приманка. Не подходи, хозяин. Но кошечка, не отрывая взгляда от Элписа, мягко рыкнула и повернулась к пятому, тёмному и беззвучному проходу. Она сделала пару шагов, оглянулась, и снова посмотрела на него. Приглашая. — Она… показывает путь, — тихо сказал Элпис. Он почувствовал, как прозрачный кристалл Памяти в его сумке отозвался лёгким теплом. В нём не было тревоги, только тихое узнавание. — Это может быть ловушка, босс! — зашипел Перси. — Всё здесь — ловушка, — равнодушно ответил Элпис и шагнул за розовым созданием. — Но эта, кажется, знает дорогу сквозь них. Кошка-проводник двигалась легко и бесшумно. Она вела их по тёмному туннелю, который вскоре начал меняться. Стены стали не металлическими, а чем-то вроде отполированного чёрного камня, испещрённого прожилками слабого бирюзового света. Гул сменился нарастающим звоном, как от гигантской музыкальной колонки. И вдруг из боковой ниши, откуда пахло ржавчиной и смертью, выпало что-то. Ещё один «хранитель» — бесформенный сгусток теней с десятком щупалец из обломков. Он с рычанием бросился на ближайшего — на старого барсука Грима. Перси вскинул оружие, Элпис оскалился, готовясь выпустить когти. Но они не успели. Розовая кошечка оказалась ближе. Раздался не рык, а высокий, леденящий душу визг, похожий на звук рвущегося металла. Маленькое тельце вздыбилось, увеличиваясь в размерах. Розовый мех стал гуще и темнее, пятна запылали кроваво-багровым. Лапы вытянулись, став мускулистыми и длинными, а из пальцев выдвинулись не когти, а пучки длинной, розовой шерсти, которая на лету затвердела, заострилась, превратившись в смертоносные иглы. На её спине и загривке поднялся гребень из таких же острых шипов. Но самое страшное было в её пасти — это длинные, как у саблезубой кошки, клыки, которые обнажились в немом рыке, а глаза из жёлтых стали жидким золотом, полным первобытной ярости. Это был муркото. Нездешнего мира. Она бросилась на тварь. Её движения были не кошачьими — это был смерч из когтей-игл и клыков. Она не резала — она взбивала и рвала, как тиран страшной пряжей. Хранитель рассыпался на лоскуты тьмы и металла за несколько секунд. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием огромной, дикой кошки, стоящей над грудой мусора. Потом она встряхнулась. И снова стала маленькой, розовой кошечкой с пятнышками и пушистым хвостом. Она облизнула лапку, поправила шёрстку на груди, как будто только что не разодрала монстра в клочья, и снова муркнула, глядя на Элписа. В её янтарных глазах снова была лишь тихая, сосредоточенная серьёзность. Грим, бледный как полотно, прошептал: — Благословенны духи хранителей древних дорог… — Да уж, — выдохнул Перси, медленно опуская оружие. — Проводник… с характером. Элпис смотрел на муркото, и в его душе что-то щёлкнуло. Она была не просто стражем или проводником. Она была частью этого искажённого места. Частью системы, но… не враждебной. Скорее, соблюдающей свой собственный, непонятный им договор. — Веди дальше, — сказал он ей, и в его голосе впервые за эту ночь не было повелительных нот, только уважение. Муркото кивнула и побежала вперёд, к источнику звона. Её хвост, как флаг, ведущий армию сквозь самое сердце тьмы. Теперь они шли не просто вглубь Лабиринта. Они шли по пути, охраняемому самим духом этого кошмара. И Элпис понимал — это значит, что в конце их ждёт не просто комната с артефактом. Их ждёт эпицентр. Спиральный спуск, казалось, никогда не закончится. Звон заполнил собой всё, вытеснил мысли, стал физической средой, в которой они двигались. Элпис шёл, почти не видя, доверяя лишь розовому пятну муркото впереди и жгучему холодку трёх кристаллов у сердца. И вдруг — тишина. Абсолютная, оглушительная. Такую тишину можно было услышать только после долгого гула. И вместе с ней пришёл воздух. Не затхлый, не пахнущий озоном и сталью, а свежий, влажный, наполненный ароматом хвои, влажного мха и цветущего папоротника. Элпис зажмурился от внезапной яркости и открыл глаза. Лабиринт исчез. Он стоял один на мягкой, упругой подушке из мха, в самом центре небольшой лесной поляны. Высокие, древние деревья с серебристой корой окружали его, их кроны смыкались высоко-высоко в небе, пропуская лишь лучики солнечного света, которые падали золотистыми колоннами, играя в воздушной пыли. Где-то журчал ручей. Щебетали невидимые птицы. Это место было не просто красивым. Оно было идеальным, словно сошло с обложки старой сказочной книги. Но в его лапах всё ещё были сжаты кристаллы. И сумка с осколками тяжёлым грузом давила на плечо. Это не был сон. Или побег. — Перси? — тихо позвал Элпис, оборачиваясь. Его голос был странно громким в этой тишине. — Борун? Грим? Никого. Только лес, солнце и… муркото. Маленькая розовая кошечка сидела на коряге, покрытой изумрудным лишайником, и вылизывала свою лапку. Она выглядела абсолютно невозмутимой, как будто такие перемещения были для неё делом обычным. Увидев, что он огляделся, она спрыгнула, её хвост подрагивал. — Мур, — сказала она и тронулась в сторону узкой тропинки, извивавшейся между гигантскими папоротниками. — Куда ты меня привела? — спросил Элпис, не двигаясь с места. Его разноцветные глаза сузились, анализируя каждую деталь. Слишком красиво. Слишком мирно. Слишком… правильно. После Лабиринта это казалось самой изощрённой ловушкой. — Где мы? И где мои звери? Муркото остановилась, повернула голову. В её янтарных глазах не было ответа, только терпение. Она муркнула ещё раз, более настойчиво, и махнула хвостом в сторону тропы. Иди за мной. Элпис почувствовал, как прозрачный кристалл в его сумке заструился слабым, тёплым светом. Он не чувствовал опасности. Только… глубокую, древнюю печаль. И направление. Именно туда, куда указывала кошечка. «Решётка трескается, — вспомнил он слова Сатурна. — Реальность протекает». А что, если это «протекание» бывает разным? Не только в виде кошмаров из металла и боли, но и в виде… забытых снов? Утраченных идеалов? Лабиринт был одной стороной искажения — тёмной. А этот лес… мог быть другой. Светлой, но от этого не менее чужой и опасной иллюзией. Он сделал шаг вперёди, и муркото, удовлетворённо мурлыкнув, побежала по тропинке. Лес менялся по мере их движения. Цвета становились ярче, воздух — слаще. Появились гигантские цветы невообразимых оттенков, которые медленно поворачивались к солнцу. Камни, покрытые узорами, похожими на письмена. Всё было прекрасно. И абсолютно безжизненно. Ни насекомых, ни зверей, кроме птичьего пения издалека. Эта красота была стерильной. Будто не настоящей… Тропа вывела их к озеру. Вода в нём была настолько прозрачной, что видно было каждую гальку на дне. На другом берегу, прямо из воды, росло огромное дерево. Его корни были похожи на серебристые арфы, а листья переливались, как перламутр. И в самом сердце ствола, на уровне человеческого роста, зияло дупло, из которого исходил тот самый тихий, мерцающий свет. Но свет был не зелёным и не золотым. Он был болезненно-багровым. И от него по поверхности идеального озера расходились чёрные, тонкие трещинки, как паутина. Муркото села на берегу и уставилась на то дерево. Вся её поза выражала напряжённое ожидание. Она привела его сюда. К источнику. Элпис подошёл к самой кромке воды и заглянул в отражение. Вместо своего разноцветного лица он увидел на миг что-то другое — тень с тремя светящимися глазами. Сатурна. И услышал в голове тихий, полный боли голос: «Сердце Лабиринта.Место первого разрыва. Это бандаж на гниющую рану. Но бандаж пропитался ядом. Ядро Решётки здесь, Элпис. Оно не в металле и бетоне. Его пытались… пересадить. Очистить. И только сделали хуже». Из-за его спины вышел необычный кошачий мужчина. Он был выше Элписа. Фиолетовый, с бархатистой шерстью, по которой шли тёмные пятна, складывающиеся в загадочные узоры. Янтарные глаза, горящие изнутри холодным интеллектом, смотрели на него сверху вниз. Золотые браслеты обвивали мускулистые предплечья, а на лапах были изящные золотые перчатки, из-под которых выступали длинные, острые когти. Он был почти гол, лишь накидка из лёгкой, мерцающей ткани прикрывала бёдра, держась на толстых подтяжках. За его спиной колыхались четыре крыла — два огромных, похожих на крылья летучей мыши, и два поменьше, ниже. Из лба росли изящные, закрученные ярко фиолетовые рога, а над головой парил бледно-золотой ореол в виде глаза, испускавший тихий звон, похожий на хрустальный ветер. И три пушистых, грациозных хвоста медленно раскачивались позади него, как хвосты насторожившейся кошки, умноженные на три. Он остановился в нескольких шагах, и идеальная тишина леса сгустилась вокруг него, будто затаив дыхание. — Что-то ищешь, котёнок? — его голос был бархатным, глубоким, полным насмешливого снисхождения. В нём не было злобы — лишь холодное, всепоглощающее любопытство, как у учёного, рассматривающего интересный, но простой экспонат. Элпис почувствовал, как по его спине пробежал ледяной озноб. Это явно не был Ансоберт. Это было нечто другое. Древнее. И гораздо более могущественное. Он медленно повернулся, чтобы встретиться с ним взглядом. В его разноцветных глазах — жёлтом и голубом — не было и тени страха, только предельная концентрация и готовность. Розовая муркото за его спиной замерла, её шерсть встала дыбом, и она издала тихое, предупреждающее шипение. — Я ищу Ядро, — сказал Элпис прямо, без предисловий. Врать или изворачиваться перед таким существом было бы бесполезно. — И судя по твоему… убранству, ты знаешь, что это такое. Жрец (именно жрец, в этом не было сомнения) слегка склонил голову, и его ореол мягко покачнулся. -Ядро? — он протянул слово, будто пробуя его на вкус. — О, да. Знаю. Это красивое, хрупкое, разбитое сердце. Оно здесь. Прямо там. — Он лениво указал одним когтистым пальцем в золотой перчатке на багровое дупло в дереве. — Я его… присматриваю. Давно. Очень давно. С тех пор, как глупые «реальные звери» и такие же глупые зверюшки решили поиграть в богов и продырявили небо. Он сделал лёгкий шаг в сторону, и его крылья чуть расправились, отбрасывая на мох длинные тени. -Ты принёс мне осколки, да? Я чувствую их песню. Грустную, надтреснутую. Ты хочешь их сложить? Починить игрушку? — В его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Я хочу дверь закрыть, — отрезал Элпис. Его лапы медленно сжались в кулаки. — Чтобы такие, как ты, не разгуливали там, где им не место. Жрец засмеялся. Звук был мелодичным и леденящим. — «Не место»? Милый котёнок. Я никому не место. Я был здесь до ваших лесов, до ваших городов, до ваших жалких понятий о «месте». Я — хранитель равновесия в новом его понимании. Хаос — это тоже порядок. Разрушение — часть цикла. Вы пытались залатать дыру кусочками стекла. Я предлагаю… расширить её. Сделать дверь в новый мир. Где правила буду диктовать я. И мои избранные. — Его янтарный взгляд скользнул в сторону, туда, где в тени деревьев, казалось, замерло ещё одно присутствие. Возможно, тот самый Ансоберт или кто-то пострашнее. Муркото вышла вперёд, став между Элписом и жрецом. Её маленькое тельце снова начало меняться, шерсть темнела, по спине поднимался гребень шипов. Она зарычала — низко, по-звериному, бросив вызов тихому звону ореола. Жрец лишь поднял бровь. — А, дух-заплатка. Преданный слуга старого, отжившего порядка. Ты что, котёнок, надеялся, что эта зверюшка тебе поможет? Она — часть этого бандажа. Часть иллюзии. Она исчезнет, как только мы снимим повязку с раны. — Она привела меня сюда, — сказал Элпис, и в его голосе зазвучала сталь. Он медленно расстегнул сумку. Голубой, серебристый и прозрачный осколки замерцали в его лапах, отзываясь на близость Ядра и на присутствие жреца тревожным, разночастотным гулом. — И у меня есть то, чего нет у тебя. Не просто осколки. Ключ. И инструкция. Он посмотрел прямо в янтарные глаза жреца. -"Единственный выход — внутри». Отец знал, как с тобой бороться. Не запечатывать снаружи. А менять правила изнутри. И я собираюсь это сделать. Лес вокруг них замер. Даже птицы перестали петь. Багровый свет из дупла пульсировал тревожнее. Жрец перестал улыбаться. Его лицо стало холодным и безразличным, как маска. — Очень жаль. Я предлагал красивую новую реальность. Но, видимо, ты выбрал быть ещё одним гвоздём в свой же гроб. Он медленно поднял руку в золотой перчатке. Когти блеснули. Три его хвоста замерли в воздухе, приняв угрожающую веером форму. Ореол зазвенел громче, и пространство вокруг него начало плавиться, искажаясь, как в жаркий день. *ДЗЫНЬ*